Змееносец Ликише

— Замолчи, женщина! — сорвался косей и влепил пощёчину. — Ты и впрямь обезумела! Эта история не имеет ко мне никакого отношения! Придворная повитуха исчезла, но моей вины здесь нет! Ликише — мой сын, и теперь некому отрицать обратное, потому что все, кто знал истину, исчезли. Они твердили, что я никчёмный, выставляли на всеобщее обозрение мои недостатки, и мне пришлось сделать то, что я сделал! А кто снова усомнится в способностях моих чресл, пусть наберуться смелости — смерть настигнет их мгновенно. И да, он будто похож на всех сарфинов сразу, а значит мое лицо! Он такой же, как и я! Он моя кровь, а не твоя! Он мое отражение!

— Ты пожалеешь об этом, я тебе обещаю, ты и твое «отражение»! Я больше не та наивная дура, что позволяла тебе надо мною издеваться. Я не дам сесть на престол незаконнорождённому. Лютос — вот наше будущее! И когда он сядет на трон, его сияние будет переливаться всеми цветами радуги в знак светлого будущего всей Элиды. И тогда уж точно в долгу перед тобою и твоим любовницами не останусь.

Не сосредоточиваясь на угрозax супруги, коссей Гадесис добавил:

— Фри, ты совсем с ума сошла. Лютос не будет магом! Ты зря надеешься на чудо, его время ушло. В день его рождения, вспомни, он родился как простой мирянин. Без лёгкого сияния венца или щебетания птиц. Помню Элл ушел за кислотное зеленое облако выброшенное из горы Ио, на северной стороне. В день его совершеннолетия ничего так и не произошло. Он, как и ты, как и я, лишен этого дара, но мы можем это исправить.

— Ох, не нравится мне эта идея, — нервничала Фрийя.— Мне так противно об этом думать. Эти топорные…

— А ты не думай, все тут же изменится, когда у нас на руках появится наследник-маг. И тогда все будет по- другому. Помнится, когда мой многоуважаемый троюродный дядя Сихей изъяснялся по поводу продолжателя рода. К сожалению, он не дожил до этого момента. Хотел бы видеть его лицо при наследнике малыше.

— Не стоило его убирать, — дрогнул голос супруги. — Он был слишком влиятельным превалиром. Я слышу, как его последователи шепчутся у меня за спиной. Трусливые самодуры, а не альхиды! Колко смотрят мне в спину и любят яркий орихалк! Тем не менее остались и те, кто верен прошлому. Их мы никак не можем подкупить. Как быть с ними? Может, все напрасно? Может, у нас ничего не получится?

— Что я слышу, Фри? Ты испугалась? — Гадес призадумался, по привычке оттягивал мелкие завитки бороды и вдруг вскрикнул. — Ты, наверное, забыла, если мы проиграем эту битву с альхидами, то нас ждёт не тюрьма. Нет! Нас ждет прилюдная казнь! Мы оба причастны к большим грехам. Уничтожили древнейший род Данов — целого Дома Невест! А это самый уважаемый род Ириля, а ныне Мириды.

— Ты лучше меня знаешь, они хотели убрать Лютоса! — оправдывалась Фрийя. — Они как-то узнали, что Ликише маг и что еще хуже — сын той распутницы! Язычники! Подняли шум на улицах и породили множествo слухов насчёт его выдающихся способностей. Помнишь последователей сихейцы? Их осталось немного, но я выковырну эту опухоль из наших улиц. Смерть зачинщикам имеющим какие-либо расположения к ползучим тварям — змеям. Они верили, что Ликише станет сарфином, и Аллель не передаст ему это право! Не успеет! Ну а ты… разыграл самоубийство собственной матери, чтобы никто не узнал во дворце о твоих гнусных наклонностях!

— Прекрасно, Фри. — Гадесис заметно повеселел. — Тогда лучше было бы не останавливаться и делать дальше как задумали. Пока все идёт так, как мы хотели бы, а потом…

— Что будет «потом»?

— Мы забудем об этом разговоре, иначе нас могут услышать! Мой тебе совет: лучше принять Ликише таким, каков он есть. Никогда не знаешь, откуда ветер подует.

— Немыслимо, ты боишься «любимого сыночка»? — обомлела коссея.

— Здесь все и так ясно, дорогая. Ликише приехал завоевывать трон. Не пустился в бега, как только узнал о наших с тобою планах. Только настоящий безумец приедет в руки к палачу… или тот, кто чего-то страстно желает. А мой сыночек хочет трон.

— Но как? У него же нет армии. С ним прибыли парa десятков слуг. А за Лютосом стоит целый орден святозаров. Он не самоубийца же!

— Он Змееносец. Змей — прародитель нашего рода. Альхиды поклонялись этому божеству и трепетали, как козлята пред голодным хищником! Его величие впечатляло. В его силах воскрешать мёртвых и изменить историю. Создавать другие миры и уничтожать их. Быть может, это плохо, что мы не ведаем его гнев, возможно, всего этого и не было бы.

— Не приведи такое сбыться! — дернулась коссея.— Я теперь все поняла! Это все твой отец! Это он научил его этому знаку.

— Что ты такое говоришь?

— Твой отец, Аллель, готовил его всю жизнь! Нарочно отправил его в Ириль, чтобы мы не смогли помешать ему! Вспомни, о чем вы говорили в ту ночь.

— Он сказал, что мне не видать ирильского обруча.

— Да! Именно!

Гадес призадумался. Он оглянулся по сторонам, убедившись, что его никто не подслушивает, снова повернулся к своей супруге:

— Тогда молись чаще, дорогая, если Лютос не сможет даровать наследника, тогда я лично помогу Ликише занять свой трон и буду на стороне сильнейшего!

— Ты сумасшедший! — воскликнула женщина, хватая своего мужа за края яркой малиновой тафты с виссоном. — Я вижу, ты до сих пор звякаешь кругляшами Мириды, тратя их на дорогие наряды и красивых женщин. Даруешь им драгоценные подвески, колье и другие украшения. Ешь, что хочешь, и живёшь, как хочешь, но это ненадолго. Больше не будет роскошной жизни ни для тебя и ни для меня.

— Это почему же?

— Потому что поздно рассказывать своему сыну о родительской любви.

— Фри, я его отец, а он мне сын. А ты кто ему такая?

Коссей Гадесис с иронией бросил взгляд на свою супругу, аккуратно уложил её сбившийся седой локон, подогнув его под тиару из филиграни, ушёл в зал, погружаясь в веселую атмосферу. Женщину потрясли слова мужа. Дела шли не просто плохо, а очень плохо. Она осталась одна со своим сыном. Гадес с недавних пор переметнулся на другую сторону, а её оставил со всеми проблемами одну. От такого насыщенного вечера у женщины разболелась голова. Ощущение того, что она стоит на краю пропасти, не покидало ее. Возвращаться снова в зал, где играла веселая музыка, лилось крепкое вино и звучал игривый смех, не было желания. При всём том ужасе не вернуться в зал приведёт к ее личному поражению.Фрийe хотелось проснуться от всего этого кошмара, но, к сожалению, это не сон. Женщина оббегала глазами весь зал в поисках своего сына. Коссея-мать нашла его среди молодых людей. Он с нескрываемым аппетитом набив полный рот, говорил, плеваясь хлебными крошками. И то, что она увидела, перевернуло всю её жизнь.

— Безумный гордец! Мнит себя отцом мага — а у самого магии ни капли, даже на донышке. Если бы этот сарфинский самодур хоть что-то умел, мы бы не расхлёбывали сейчас то, что расхлёбываем. Старая кормилица была права. Ликише с самого рождения был особенным. Только боги могут дарить жизнь богам. А всё остальное — подделка. Дым. И этот дым теперь удушит нас всех.

Глава 9

Вечер подходил к тому самому моменту, из-за чего коссея Фрийя устроила этот пир. После более чем странного оглашения «прибыли» все гости вышли в прекрасный парк с его редкими цветущими деревьями, бурлящими фонтанами и цветочными декорациями и павильонами. Извилистые дорожки закручивались в лабиринте местного ландшафта, золотистые деревья пахли ароматом свежего мёда. Непроглядный мрак разгоняли медные лампадки с огнём, и высокие столбы с бушующим пламенем озарили мрачное небо. Впечатлял богатый стол для ненасытных господ и альхидов, певчие птицы. Над землёю парили стяги и знамёна альхидов и иных городов. Яркие гобелены — в героическом образе изображён корсей Лютос, отчего его прозвали великолепным или святым. Сюжет, который восхищал многих. Вдохновлённые отклики знатных дам и их дочерей, смотревших на вымышленный образ их героя.Здесь пили, смеялись, танцевали под веселые песни здешних певцов. Гостей угощали холодными напитками со льдом. Разносили десерты из свежих фруктов, напитанные сладким ликёром. Разливали горячий шоколад. Все делалось для того, чтобы гости могли себя чувствовать превосходно. И им это удалось.

К чему было данное торжество, Ликише не знал. Да и Саржа, его тайный шпион в стенах дворца, умолчал об этом, ухмыляясь пообещав настоящее потрясение. А местами плохо играл в полное безразличие --на самом деле он кипел от злости, подчитывая убытки горячо любимой сестры Фрийи.

Внезапно вдалеке в той самой триумфальной арке, под которой имеют честь проходить только правящие династии, на поздний вечер подоспела толпа необычных гостей. Под возглас приветствия и низких звуков басистых духовых труб многие стали громко хлопать и поздравляя припоздавших.

«Что происходит?» — вихрем пронеслось в сознании Ликише, пока он растворялся в толпе, стараясь остаться незримым наблюдателем.

Картина, разворачивающаяся перед ним, была словно сошедшей со страниц иллюминированной хроники — прекрасной и оттого неестественной. Словно призраки, рожденные из горного хрусталя и лунного света, надвинулась группа северян. Их наряды, словно сотканные из самого серебра, ослепительно отсвечивали под южным Эрром, слепя глаза. Во главе этого ледяного шествия широким, не по-детски решительным шагом ступал мальчуган — ушастый, смешной, но с горящим взором. В его руках трепетало на ветру белоснежное полотнище, расшитое причудливыми серебряными нитями, словно морозными узорами. Как будто он и есть выпущенная из лука стрела, помчался по дорожке, и этот порыв вызвал в толпе миридийцев счастливый, оживленный смех — умиление перед диковинной северной непосредственностью. Резко подскочив к регенту, мальчонка, не кланяясь, а с неким древним достоинством, вручил ему северный стяг. Главный символ суровых земель, где дуют вечные ветра и светит Эрр. Гадесис, южный правитель в легком виссоне, с подобострастной почтительностью принял дар из рук дитяти снегов. И затем, будто повинуясь некому священному ритуалу, вознес знамя севера, города Авилонии высоко в знойный воздух, и его голос, торжественный и громкий, прорезал толпу:

— Авилония с Альянсом!

И тут же взорвался ликующий гром аплодисментов. Миридийцы, радужные и легкомысленные, как мотыльки, рукоплескали миру с неукротимым Севером, даже не понимая его сути. Две колоссальные силы Элиды, веками делившие мир ледяным молчанием и вековой враждебностью, теперь протягивали друг другу руки. И этот жест был так прекрасен, что отдавал ложью.

В висках Ликише стучало: с чего бы вдруг? Что за необходимость заставила этих отшельников покинуть свои ледяные долины и горные твердыни, а его родственников — забыть о исторической неприязни? Что их объединило, кроме жалкой, отвратительной корысти, которую он читал в улыбках своих родителей? Мысли корсея, метались, натыкаясь на ледяную стену непонимания. Варвары. Как это слово грелось на солнце его предубеждений. Грубые, топорные, высеченные из векового льда и гранита. Длинноволосые исполины с бородами в инее былых зим, с лицами, выточенными суровыми ветрами, и кожей, холодной, как вечная мерзлота. Народ, чья натура была дика и чиста одновременно, словно горный поток. Хранители древних заветов, суеверные и непоколебимо целомудренные — живой укор грехопадной, изнеженной в лучах Элла -- Мириде. Они стояли сейчас здесь, словно призраки, явившиеся из самой глубины ледяных пещер, неуклюжие и тяжёлые в своих меховых доспехах, чуждые здешнему ласковому климату и этой сладкой, притворной игре в политику.

Борейцы были полной противоположностью миридийцев. Даже их шаги звучали иначе — глухо и тяжело, будто утоптанный снег под сапогами, а не легкий, звонкий перестук по полированному мрамору юга.

"Опять этот вонючий мех!" — шипели друг другу служанки, тщетно пытаясь укрыться вуалью от стойкого аромата костров и дикой свежести, что витала вокруг борейцев. "Как они вообще дышат под этим?" — с опаской косились стражники на двойные меховые воротники, плотно обхватывающие северные шеи, словно защищая их от невидимой угрозы. "Хоть бы сняли шапки..." — ворчали придворные, с раздражением наблюдая, как хрустальные подвески на их головных уборах глухо стучат о серебряные кубки, нарушая изящный этикет. Но больше всего бесила их каменная, ледяная неуязвимость. Пока изнеженные южане изнывали от непривычной духоты даже в тенистых ротондах, укутывались в мягкий драпирующий виссон-- северяне с равнодушным видом расстёгивали свои тяжелые мантии, будто полуденный зной их вовсе не касался.

По протоптанному растеленому ковру вышагивал сам ярк-ферсир (высший король) борейских земель и северных кланов. Мрачный исполин с волосами цвета густой синей стали и с нечёсаной, свалявшейся бородой, что наполовину скрывала изрубленное шрамами лицо. О ферсире Дамане и его бешеном нраве ползли такие легенды, от которых миридийские мужчины и наедине-то говорили неохотно — боялись, что ветер донесёт, потому при виде ферсире клана Даманиев миридийские мужчины замерли.

Он был облачен не просто в мех, а в шкуру поверженного монстрега — самого ужасного хищника, чье имя в Мириде боялись произносить вслух даже заклинатели. Настоящая голова чудовища висела на его мощном правом плече, лишенном доспеха. Ее клиноподобные клыки, будто навеки вмерзшие в яростный оскал, источали первобытный ужас. Казалось, сама смерть взирала на изнеженных южан сквозь остекленевшие глаза трофея, и даже искусная выделка не смягчила зловещей ауры убитого зверя. Мнительные дамы Мириды, едва замечая этот взгляд, с бледными лицами отворачивались, а иные и вовсе падали в шелковый обморок, не в силах вынести немого рычания, что, казалось, все еще витало вокруг варварского короля.

По незыблемым обычаям севера, следом за мужчинами-воителями, словно тихие, прекрасные призраки, шествовали их женщины. Статные, пленительные, они плыли в белоснежных как жемчуг платьях, облегающих гибкие станы. В отличии от миридийских женщин любящие свободные струящие силуэты которых от легкого дуновения сквозняка вздымались как парус. Прибывшие женщины казались отстраненной и величавой, как те заснеженные вершины смотрят свысока. Но даже в этом сияющем, ледяном великолепии царила лишь одна — даманиаида Орития. Королева. Её надменный взгляд — студёный и пронзительный, точно Полярная звезда в разрыве туч, — мгновенно отличал её от прочих горделивых жемчужин Севера. Высокая, изящная, как тонкий лёд, с очами цвета вечных ледников, она венчала свою голову артефактом, чьи легенды пережили десятки эпох.

Хрустальный венец.

Творение всесильных богов, рожденное из пылающего сердца самого великого Борея.

Шептались меж собой: некогда непокорный бог воспылал любовью к смертной женщине, явившейся из далёких альхидских земель. И в знак вечной, нерушимой преданности он вырвал из собственной груди своё сердце и повелел ему застыть в слепящем, ледяном великолепии. Так этот светоч и венчал голову той, кому первой было суждено называться королевой северных кланов. Традиции требовали, королева будет носить имя мужа -- ярк-ферсира, не только как титул, но благодать для земли севера. И это божественное сердце сверкало на челе Оритии, безмолвно напоминая всему миру, что даже бессмертные не властны над любовью и склоняются перед ее чарами. Артефакт веками носили лишь избранные — наследницы божественной крови и королевы ледяного края. Украшение, высеченное из цельного, абсолютно прозрачного кристалла, источало изнутри белесое, пульсирующее сияние. Оно было похоже на лунную радугу — редчайшее явление, почти неведомое в засушливых землях Мириды, — заточенную в его глубинах. Холодную, загадочную, недосягаемую для простых смертных. Этот свет озарял лицо Оритии неземным свечением, делая ее не даманиадой, а живой богиней, сошедшей с заснеженного Олимпа, и от этого зрелища замирало сердце.

Принимая всеобщее восхищение как должную дань, Орития с холодным, нескрываемым тщеславием обводила взглядом собравшихся южан. Её пронзительно-серые глаза, казалось, фиксировали каждую деталь: зависть, вожделение -- все это она видела в южанах. Её тонкий стан, высокая грудь, лебединая шея и струящееся серебряное платье, словно вторая кожа облегающее и подчеркивающее каждое достоинство, сводило с ума. Она стала яблоком раздора: миридийские дамы шептались, шипя от осуждения, а мужчины забыли о приличиях, их взгляды пылали неподдельным желанием заполучить благосклонность ледяной красоты. И этот всеобщий гипноз ослепил ненавистью разум Фрийи. Ревность, едкая и удушающая, поднималась в ней черным дымом. Её собственное самолюбие, и без того уязвленное присутствием этих варваров, было растоптано в пыль. Привилегия быть первой красавицей, центром всеобщего внимания, была грубо отнята. В её душе, затмевая всё, бушевала уже не досада, а непримиримая, ядовитая ненависть.

Ликише, оставаясь в тени колоннады, внимательно следил за этим смехотворным спектаклем. Каждое движение, каждый взгляд казались отрепетированными до мельчайшей, приторной сладости. Даман с преувеличенной сердечностью пожимал руку регенту, его могучая ладонь почти полностью поглощала изнеженные пальцы южанина. Госпожа Фрийя, с лицом, застывшим в маске радушия, оживлённо приветствовала яркую Оритию. Её улыбка была натянутой, будто кожура на перезревшем фрукте, готовая лопнуть в любой миг, обнажив гнилую сердцевину.

Принимая драгоценные дары от севера — тяжелые ларцы, из-под крышек которых слепили глаза самоцветы, — близкие прислужники коссеи едва могли скрыть жадный блеск в глазах. Они заглядывали в глубокие сундуки, набитые орихалком и магическими артефактами, словно торгаши на рынке, а не правящая династия на историческом событии.

А в центре сада, под пышной аркой из цветущей глицинии, чьи душистые сиреневые гроздья нежно касались их плеч, уже стояли они — жертвы этого спектакля. Совсем ещё юная северянка, принцесса-мелисса Хиона Авилонская, бледная как лунный свет, и... крон-корсей Лютос Великолепный, его брат. Через минуту, после воодушевлённой и пустой речи самодержцев, молодые осчастливили гостей скромным, холодным поцелуем, безжизненным и церемонным, уверяя всех в мире и согласии друг с другом. Как по команде, все гости покорно склонились в низком поклоне перед женихом и невестой. Всё было бы прекрасно, идеально, если бы не та ледяная волна принужденной радости, что исходила от многих «гостей». Атмосфера была пропитана ядом зависти и страха, словно в спину каждому воткнули невидимый кол. Ликише чувствовал это кожей. Взгляды городских управителей и глав альянса, судей, визирей и представителей малых городов — все они пылали скрытой яростью. Состоятельные купцы и представители родовых семей, чьи дочери ещё вчера мечтали занять место рядом с сарфином, с трудом сдерживали гримасы недовольства. Эта всепоглощающая жажда власти свела с ума всех, превратив торжество в гигантскую арену тихой, но ожесточенной войны. И было очевидно — брак этот не положил конец распрям. Он лишь стал первой искрой в бочке с порохом.

— Безумцы, — тихо, одними губами, прошептал Ликише, скривив лицо в маске отвращения. — Готовы продать собственную честь, лишь бы ухватиться за ниточку влияния даже над этим диким краем. Падальщики.

Логика планов его отца и матери выстраивалась в его голове в ясную и пугающую картину. Дружба двух народов, веками деливших мир стеной льда и недоверия, не могла быть случайной. И не посчитать этот судьбоносный союз преддверием великой бури, а то и конца света, было бы преступной глупостью. Этот безжалостный мир, каким он его знал, неумолимо катился к пропасти, и у него, Ликише, скоро не останется выбора. Ему грозило сложное, мучительное перерождение — из наблюдателя в участника, из принца — в пешку или, того хуже, в оружие.

Неожиданно для себя самого корсей поймал на своем лице ту же мерзкую, натянутую ухмылку, что и у всех этих скверных людей. Его пальцы сжали тонкую ножку хрустального бокала с шипучим вином, а губы растянулись в безжизненной, дежурной улыбке — точной копии тех, что он с таким отвращением наблюдал вокруг. Этот автоматический жест, эта готовность надеть маску оказались страшнее осознанной ненависти. Он стал частью этого фарса. С отвращением к собственной слабости, Ликише нарочно разжал пальцы. Хрупкий бокал с звоном разбился о полированный мрамор пола, рассыпавшись тысячей сверкающих осколков и алых брызг. Жест был ребяческим, но он достиг цели — острая физическая неловкость на миг перекрыла душевный гнет, отвлекла от угрюмых мыслей.

— А кто будет это всё убирать? — послышался до боли знакомый, неторопливый и чуть хрипловатый голос.

Ликише обернулся и узнал сутулую фигуру давнего вольноотпущенного святозара — Уляма. Старый воин, когда-то носивший доспехи, а теперь облаченный в простые, но добротные одежды самоуправителя, стоял, подперев рукой щетинистый подбородок, и смотрел на лужу вина с видом опытного домоправителя, видевшего и не такое. Глубоко в душе, в самой ее сокровенной глубине, Ликише с некой остротой обрадовался. Здесь, в этом наигранном театре масок, Улям был единственной живой, не притворной душой, осколком настоящего мира из его детства. Но снаружи он остался все таким же глубоко спокойным, почти немым истуканом.

— Найдешь кого-нибудь из прислуги? — равнодушно бросил Ликише, отряхивая рукав. — Или сделаешь это сам? Разве не в твоих обязанностях следить за порядком?

Встречи корсея Ликише и святозара Уляма отличались тем, что это был словесный бой между двумя приятелями переросший в привычный ритуал — игра в превосходство, за которой, как за потертым щитом, пряталась давняя, ничем не сломленная дружба.

— Для такого случая верну всё обратно, — едва заметно уголки губ Уляма дрогнули.-- Чтобы вы могли насладиться пьянящей остротой напитка.

Воздух вокруг осколков зарядился густым мерцанием. Хрустальные обломки, будто повинуясь незримой воле, всплыли и собрались в идеальный сосуд, что секунду назад был в руках у Ликише. Алые брызги вина оторвались от земли, свернулись в изящную спираль и бесшумно наполнили восстановленный бокал до краёв. Он медленно подплыл к руке корсея.

— Ну, если этот напиток оказался таким же кислым, как твоё лицо, то я тоже не стал бы его пить. -- продолжил Улям искоса поглядывая на корсея.-- В воздухе я уловил едва слышимый аромат серы, сразу догадался, что ты прибыл сюда. Сам прибыл или кто-то надоумил? Погоди, сам угадаю. Не уж то сам Рой Саржа обмолвился?

— Кислое лицо? -- подаллся Ликише-- Это от того, что твоя компания так действует на меня. Серу учуял? Когда научишься так же чётко распознавать собственную старость — приходи, поговорим. А исходя из предыдущего разговора, заметь, сухй каньон все еще пуст.

— Смотрите, какой оптимист! -- перехватил трофей первенства Улям.-- Сухой кантон наполнить хочет!

— Тебе сухой закон мешает? Взял бы водички, промочил бы горло. Кряхтишь как старая арахничная собака!

— «Старая арахничная собака»? Серьёзно? Это всё, до чего дотянулся твой скудный запас острот? Уличные мальчишки и то обиднее дразнятся.

Ликише лениво перекинул бокал из одной руки в другую.

— Ты…

— О, смотрите! Великий змееносец открыл рот! Только не для того, чтобы догадаться, а чтобы проглотить очередную ложную гордость. Ведро воды неси сам — твоя догадка не стоит и капли. А каньон, между прочим, уже суше твоей совести. Периехал он. А мне не мог написать?

— Ладно, признаю: ты мастер кряхтеть. Это твой истинный дар. В Ириле мы таких… терпим. Иногда. Но только если они сами догадываются, когда пора закрыть рот.

— Так неси свою воду! А когда накачаешь каньон — свистни. Я буду там, где тебя нет. Только чур без обмана, а то знаю я вас, «великих змееносцев».

Дружеская перепалка закончилась. Святозар глубоко вздохнул, с тоской глядя в сторону самодержцев, беспечно болтающих с северянами, добавил:

— Дворцовые тайны и слухи прям гремели в стенах тронного зала, а я человек старой закалки, привык не верить во всякую чушь. Как говорят, всё ради будущего наследника. Иначе последователи покойного Сихея, эта гордая шайка, что самовольно зовётся сихейцами, местные приверженцы Змееносца… они бы растерзали наших гостей ещё у подножия горного массива Илиона. Забавно. Все ждут твоего восхождения — и уже рукоплещут, даже те, кто оказался здесь случайно. Посмотри на Юндиш Ума. Тот самый судья, который учил детей повстанцев по свиткам в подвалах. А теперь — с наложницами, пьёт патоку. Идеалы? Он сдаст их сегодня же и недорого. А вон там, в кругу красавиц, — наследница Данов. Лилия Фрь, супруга наследника рода Фрь. Десять лет не может родить ребёнка. А вот наложницы-мирянки плодят каждый год. Косеев становится всё больше, а Данов все меньше.

Ликише не выдержал:

— Скажи, тебе не надоело быть голосом всех разочарованных неудачников в Мириде?

— А тебе не надоело быть тем, кто считает всех вокруг неудачниками, кроме себя? Разочарованные в Мириде хотя бы честны в своём разочаровании, а ты... ты просто спрятался в Ириле и боишься выйти. Не пойму, что его держит в этом теле. Я знаю, голос, который ты слышишь — это голос великого, но ты боишься того, кто у тебя внутри, потому не выпускаешь когда это необходимо, а мы тут как те брошеные котята: живем как хотим и творим что хотим.