Змееносец Ликише

— Сколько вам повторять, я не имею отношения к смерти вашей дочери! — завопил Гадесис, его голос сорвался в истерический визг. Он метнулся вперёд, дернул Ликише за разорваный рукав будто он уличная бродяжка. — И этот парень не её сын! Он второй сын моей супруги! Мой и Фрийи! Он не будет претендовать на трон!

— Змееносец не претендует на трон?! — громоподобный голос старого господина Сихея Дана перекрыл всё. Его безудержная натура, требовавшая справедливости, уже не могла быть сдержана. — Это и есть его трон! Это его право — вести наш род альхидский! Так почему не дать ему это право?!

—Дом Данов, вы и так много позволили себе! — Гадесис был вне себя от дерзости старого альхида. — Вы смеете говорить такие речи, не задумываясь о последствиях. На этот раз вам не поможет известный ваш Дом Невест. Вы обрекаете своих дочерей на убогое существование! Они лишатся всего, что вы имеете, и станут побираться на низших улицах города Ириля. Подальше от Мириды! Вы деспотичный, крайне эгоистичный самодур! Отрекитесь от своих слов и просите прощения у своего повелителя!

— Со своим складом характера я давно знаком, — дерзко ответил господин, чем вызвал смех у окружающих.— Что не скажешь о качествах санодов. Эти принципы, за которые вы так показательно боретесь, не стоят и глиняного гроша. Таких горе-циркачей, трюкачей или просто бродяжки полно на улицах Мириды. Не думал, что такие люди встретятся здесь, во дворце сарфина. — Досыта высмеяв коссея, Сихей Дан бросил на него самый угнетающий взгляд и уже более серьёзным тоном продолжил: — Мой брат, да пребудет в покое его душа, бьющаяся за этот мир, набрался смелости назвать тебя сыном кочевников, лишив шанса Веи войти в гарем, а тебя титула! Так почему ты уверен, что я не посажу Змееносца на его законное место?! Всем и так известно, что ты и Фрийя обязаны превалириату, а старый сарфин всегда останется в тени, не смея отдавать приказы. Даже сейчас, он лишен права говорить, пока превалириат не одобрит. Известно ли тебе кто кукловод этого театра, кто потребовал признать Змееносца корсеем задолго до этого момента?!

— Уберите этого изменника! — раздался ненавистный голос Гадесиса. — Казните его так же, как и его брата Изимата, а дом распустить по улицам Мириды! Этой ночью его мясо отведают дикие звери!

Тяжёлая, густая пауза повисла среди высокородных альхидов. Они, едва осмысливая происходящее, вдруг ясно ощутили холодный ужас своей ошибки. Кровожадный тиран добрался до самой вершины власти и теперь методично убирал всех, кто мог ему помешать.

К числу арестованных присоединился сам Сихей Дан — глава богатейшего Дома Невест, столп рода Асхаев-Данов. Но, ровно как и его покойный брат Изимат, Сихей был мастером слова. Он умел бросать в толпу крупицы правды, которые дворцовый люд тут же принимался жадно разжёвывать. И теперь он ценой всего — жизни, богатства, будущего своего рода — бросил в лицо тирану жирный кусок истины ради мальчика, за судьбу которого был готов отдать всё.

— Сихей, всё твоё богатство и дворцы перейдут в моё владение! — провозгласил Гадесис, и в его голосе звенела сладкая, как мёд, власть над теми, кто ещё вчера был выше него. — Теперь твои дочери — нищенки, и никто в Мириде не протянет им руки помощи! Тот, кто примется помогать предателям, будет сам считаться предателем!

— Это не сойдёт тебе с рук! Офиус восстанет! Ты поплатишься за это! Боги накажут тебя и Мириду!

— Будьте вы прокляты!

— Не найти вам покоя в синих водах!

— Ваше место в упряжке ржавой колесницы!

Недовольные голоса прорвались из толпы, и в зале началось настоящее безобразие. Испытав опьяняющее могущество вершителя судеб, Гадесис с жадностью принялся заключать под стражу всех, кто пробуждал в нём ненависть или страх.

— ...берите повитух!.. Хватайте господина Хаву! Он давно мне не нравился!...

Коссей обезумел от вседозволенности. Он, словно капризный ребёнок, выкрикивал имена неугодных, приговаривая их к смерти или изгнанию. Святозары метались по залу, подобно сорнякам, вырывающим с корнем благородные ростки из почвы. Старый повелитель Аллель лишь молча наблюдал, как в страхе кричат женщины, как мужчины падают под ударами белых клинков, как пленённых волокут прочь его же собственные стражи.

И тогда мудрейшие из святозаров, видя, откуда дует ветер, обратили взоры на коссея. Они преклонились перед новым правителем, прославляя Гадесиса и его «единственного» сына Лютоса, желая «ясное будущее для всей Мириды». Их льстивые голоса тонули в общем хаосе.

— Остановитесь! — громоподобный крик сарфина прорезал хаос, заставив всех застыть на месте. Даже святозары, уже занесшие клинки, замерли в нерешительности. — Тихо!

Внезапно наступившая тишина была оглушительной. Ликише с открытым удивлением наблюдал, как стая хищников, покорно склонивших головы перед вожаком. Альхиды и воины замерли в ожидании. И тогда последнее слово старого повелителя было обращено не к сыну-тирану, а к нему самому.

— «Род твой Альхидский…» — голос сарфина, низкий и проникновенный, эхом разнесся по залу, наполняя пространство. — «…Гиея полна Элла. Под ладонями пекучими Гиея жил ирильский. Язычи умолк навечно…»

Это были строки из поэмы, известной лишь немногим. Ликише не дрогнул, его голос, чистый и твёрдый, подхватил следующую строку, завершив стих:

— «…Язычими чёрными славою завелся. Умолк Гиея славленый и род наш Альхидский».

— Да. И род наш альхидский, — сарфин произнёс это в полный голос. Старик медленно поднялся с трона, его слабость слишком бросалась в глаза, но помогать старику никто не осмеливался. — Ты исчезал из дворца, чтобы учиться Змееносца?

— Да. Я учился быть Змееносцем.

Он сделал шаг вперёд, и его глаза сузились.

— Твоя магия сокрушительна, величественна… а я поддался дешёвому трюку с похищением. — В его голосе зазвучала горькая догадка, смешанная с ужасом. — По твоему взгляду я вижу мои худшие опасения. Это всё… было подстроено? Всё?

Ликише поймал тяжёлый, отягощённый догадкой взгляд правителя и понял: их игра раскрыта. Идти дальше по плану наставника было не просто глупо, это было самоубийственно. Старый сарфин не зря процитировал строки из поэмы «Гиея — лжец». Это был не просто намёк.

Какие-либо пояснения были излишни. Оправдываться — значило унижаться. Падать к ногам и слёзно просить прощения, как это с визгом делал сейчас его «отец», коссей Гадесис, вцепившийся в край мантии повелителя, — для Ликише это равнялось последнему, уязвлённому бесчестью. Но сегодня в душе юноши, сквозь ярость и холодную решимость, впервые закрался едкий вопрос: а есть ли в нём что-то общее с этим жалким, ползающим человеком? Или тот господин в синем, обречённый теперь на казнь, говорил правду?

Ликише наблюдал, как Гадесис, этот тиран-трус, вьётся у ног старика, бормоча что-то несвязное о преданности, о клевете, о любви. И это зрелище вызывало в Ликише не жалость, а горькое, пожирающее отвращение. Если в его жилах течёт хоть капля этой крови и он выжжет её калёным железом. И в этом мгновении всё перевернулось. Ликише задался вопросом, кто он сам? Сын мирянки Фрийи и коссея Гадесиса или нет.

— Ты не можешь так со мной! — голос юноши сорвался на хрип, но он тут же одёрнул себя, заметив, как дёрнулась рука старика в направлении пояса, где висел тяжёлый ключ-жезл сарфина. — Я… я не выживу один. У меня нет ни дома, ни еды, ни…

— Это должно было прийти тебе в голову раньше. Ты выбрал серу. Яд! Ты выбрал змея, теперь живи с этим.

Из дальнего угла, до этого безмолвного, донёсся шёпот. Юноша резко обернулся. Зал еще был наполнен альхидами.

— Меня уже отправляли во флигель, а теперь в Ириль, — выдавил мальчик. — Ты правда отправишь меня в Ириль?

— Лучше в каменный мешок? Или на плаху? Выбирай быстрее, пока я не выбрал за тебя!

В спор влез Гадесис:

— Мой, сарфин, с севера идёт обоз до Юшалы, а оттуда прямой тракт на Ирильские дюны. До восхода Эрра Ликише оставит Мириду.

— Идёт обоз? — переспросил юноша, вскинув голову. — Вы… вы правда думаете, что я сяду в повозку, как чумной пёс, и поеду?

— Ты и есть чумной пёс, — спокойно ответил Гадесис. — Только чума у тебя вместо крови!

Сарфин поднял руку, останавливая сына, он устало посмотрел на Ликише.

— Слушай меня, в Ириле не любят чужаков. Это правда. Но они ненавидят предателей. А ты пока не предатель, а только дурак. Дурака они, может быть, не тронут. Если повезёт. А я напишу прошение Ал Каялу. Передашь ему новый свод законов.

— Если вовремя попадешь в Ириль, — добавил Гадесис.

Юноша посмотрел на свои ладони. Кожа на них шелушилась тонкими серыми хлопьями, пробивался змеинный узор.

— Можно мне… — начал он и запнулся. — Можно мне взять с собой что-нибудь?

— Ты не возьмёшь ничего, кроме того, что уже внутри тебя. А внутри тебя, я надеюсь, осталось хоть немного человека.— сказал старик.

Юноша стоял напротив сарфина едва понимая как так вышло. План Аморфа получить титул корсея до этого момента был идеален, пока господин в синем не влез.

— Я не умру там? Я вернусь?

— Обязательно, — кивнул старик покашливая. — Скелетом. А теперь выметайся! Ядовитый!

Гадесис молча указал на дверь. Юноша пошёл, волоча правую ногу — её свела судорога.

В дверях он обернулся.

— Кто меня научил — это не важно. Важно, что я сам этого хотел.

— Это ты сейчас первый раз за весь разговор сказал правду, — отозвался сарфин, не поднимая головы. — Езжай. И молись, чтобы змеи Ириля были милосерднее меня.

Дверь зала громко закрылась. В зале наступила такая тишина, что стало слышно, только шепот альхидов. Старик не ответил. Он смотрел на дверь, и выражение его лица было сложным — смесь гнева, усталости и чего-то ещё, похожего на боль.

— Приготовьте баню, — сказал он наконец. — И вытряхните все ковры. Я выкурю эту серу отсюда хоть за месяц.

***

Вне себя от ярости, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, Ликише вырвался из тронного зала. Воздух казался густым и ядовитым, как дым после пожара. Он шёл, не видя ничего перед собой, и в следующее мгновение случайно столкнулся со старшим братом в полумраке кулуаров.

Тем временем Лютос был поглощён лиш собой. Он с отвращением разглядывал чёрные пятна на своём наряде из легкого виссона, издавая театральные вздохи. Его пальцы беспомощно теребили растрёпанные завитки волос, будто случилось величайшее несчастье. Младшему брату до тошноты противно видеть, как те самые святозары, что только что готовы были крушить судьбы, теперь льстиво ахали вокруг наследника, обсуждая испорченную ткань и укладку. Это был жалкий, лицемерный спектакль.

Ликише стиснул зубы и хотел пройти мимо, не желая участвовать в этом фарсе, но Лютос ждал его. Он медленно поднял взгляд — не злой, не насмешливый, а пустой, словно смотрящий сквозь него.

— Наряд испортил. И локон, глядите… Придётся остригать.

В его словах не было злобы. Была полная, абсолютная отстранённость. Пока Ликише горел яростью и обидой, пока его изгоняли в дикие земли, наследник престола беспокоился о причёске. Эта пропасть между ними была страшной.

— Призываем вас к разумности, — тихо, но твёрдо произнёс один из святозаров. Его лицо, бледное, под глубоким капюшоном было бесстрастно, но глаза внимательно следили за Ликише. — Вы приняли титул! Избегайте опроменчивых поступков.

Ликише мог бы покориться, смолчать, как делал это раньше. Но одно слово повелителя Мириды всё изменило. Теперь он был не «вторым», не «оскорблением для высокопоставленных господ просто своим присутствием». Он был наследником. Корсеем! Равным. И святозары, произнося слова, особо учли его новое положение, не смея поднимать на него глаза. Для юноши это был неподдельный, сладкий триумф.

— Да, вы правы, — согласился Ликише, — Змееносец не смотрит на обычных людей. Людей, лишённых магии. Простолюдинов. Мирян. Зачем они ему?

— Это ты Змееносец?! Подзаборник! — Лютос, не упуская момента для оскорблений, пытался ужалить словами, но его голос звучал так же беспристрастно. — Никакой ты не Змееносец! Ты лжец и братоубийца! Как только я стану сарфином, ты первый, кто будет молить меня о пощаде! И когда это случится, знаешь, что я сделаю? Я пощажу тебя! Прощение ради никчёмной жизни нищего!

Лютос был выше и массивнее, мог бы сломать жилистого брата одним ударом, а святозары без сомнения встали бы на его сторону. Но испортить безупречный образ «блаженного» наследника он не решался, откладывая расправу. Даже озвученое выглядело смешным.

— Правда? Ты мне подаришь жизнь? Ты и твои святозары? Я знаю...

— ...ты не представляешь, во что ввязался, — перебил Лютос, с трудом проталкиваясь сквозь живую стену воинов, он впервые показался озлобленным.— Да что ты знаешь о политике? Меня учат лучшие умы…

— …Всей Мириды? — холодно закончил за него Ликише. — Видать, недостаточно учили, раз не заметили, как учусь я!

Слова повисли в воздухе — острые, обжигающие. Будто две силы невидимо поменялись местами. Лютос, едва сдерживая клокочущую ярость, вдруг стал похож на надувшуюся жабу: круглую, злую и готовую лопнуть.

Глава 7

Ликише не мог забыть старые обиды. Они давно укоренились в его сердце, отравляли ему душу. Он ясно помнил тот день, когда его изгнали из родного дома. Помнил каждое сказанное слово. Унижение, что он перенёс. Помнил того господина в синем наряде и его брошенные крупицы. И вот спустя десять лет, когда его особо не ждут, он прибыл в Мириду, чтобы заявить о себе. При виде корсея толпа наряженных в пёстрые туники, виссон или халаты отступили на пару шагов назад, открывая некий коридор для нового гостя. Многие с опаской всматривались в позолоченные наплечники и фибулы, что даются только при чине аттарисиса. Альхида-воителя. Длинный плащ крупными складками ложился на правую руку, что предупреждало о высоком положении незнакомца и его богатом достатке, пояс из чистого серебра со знаками судьбаносного змея. Но что больше поразило многих — синий кафтан из плюса. Цвет и ткань Безликой Богини! Многие задавались вопросом, кто этот богатый невежа и трус, который бесцеремонно явился в круг почтеннейших не боясь быть пойманным святозарами, потому и вырядился в пугающее. Кто этот воин, который имеет бесчисленные богатства?Ни один в том зале не смог узнать ирильского корсея. Темно-синий цвет не подходил ни одному из известных городов! Никто не осмеливался использовать синий цвет после некого господина убиенного десять лет назад. Ликише допускали принадлежность к полярной стороне земли, где жизнь в неизменном царстве борея более чем соответствовала, однако этот гость прибыл на торжество не со своим народом или племенем, а подобно отчаянному одиночке, Ликише прибыл со стороны убийственных дюн.

Тем не менее это был он.

Ликише вырос и теперь по-настоящему силен. И это был его первый выход в свет. Не тот вымышленный монстр с рогами и остроконечным хвостом и крыльями, как рисовали его малые дети Мириды, а молодой парень двадцати пяти лет с твёрдым характером и амбициозными планами. Поражая многих редкой безупречностью и силой. Ликише выпрямил спину, не размениваясь на приветствия, прошёл вперёд мимо ожиревших альхидов, направился в сторону, где кружились богатые красавицы, невесты Мириды, окружившие коссею Фрию, расхваливали новый наряд госпожи. Все такая же гордая, все еще заметная женщина бестактно громко обсуждала приезжих гостей. Осмеивая гостей, госпожа Мириды вспоминала смешные или позорные моменты в жизни других придворных дам, питалась слухами. Ликише заметил, что время нещадно унесло ее молодость и красоту. И никакие бесценные шелка и виссон, украшения из ослепительного орихалка, что отяжеляли ее высохшее тело, не смогли скрыть уставший взгляд одинокой женщины. В далёком прошлом изнеженная девица Фрийя славилась невероятной красотой. Околдовывающий взгляд и глаза цвета тёмного янтаря, высокие скулы, волнистые каштановые волосы ниспадали до самого пояса и пухленький бантик розовых губ. За благосклонность красавицы мужчины сходили сума. Устраивали бои между городами и поселениями. Однако роковая девица славилась не только той волшебной красотой, которую воспевали поэты в своих стихах, а своим бессердечным темпераментом, странным для совсем юной девушки. Дочь богатого иноземного торговца и выдающийся благотворитель и большой альтруист из далёких земель Диадон. Молодая красавица покорила многие мужские сердца, но девичье сердце грезило о беззаботной жизни в каменном, мраморном дворце, а не богатом доме из сырца. Мать Фрийи воспитывала свою дочь, тщательно следуя манерам аристократического круга, тем самым показывая тягу к власти. Но внезапная кончина мужа утопила любые надежды женщины. Ограничивая себя во всем, ущемляя родного сына, нищая мать Фрийи отправляла дочь на любые приёмы во дворце, и не зря. Все же девица смогла добиться своего, зацепив сердце сарфинского сына, коссея Гадесиса с помощью приворотного зелья. Отведя со своего пути знатных соперниц из альхидского рода, девушка стала той, кем себя давно считала, — сарфиной Мириды.

Девушки расступились перед Ликише, открывая дорогу к коссее. На миг ему хотелось испытать то же, что делает каждая мать, увидев любимое дитя после долгой разлуки. Ощутить теплые руки на своих плечах, услышать любящий голос. Возможно, самые простые и такие родные слова матери, но их никогда не было. И осуждать женщину было не за что, ведь любовь к первому преемнику всецело занимала ее сердце. Лютос всегда был лучшим в глазах матери, отца и альхидов, остальных миридийцев и даже святозаров. Он был для них наподобие живого бога, что несет свет во мраке!

«Лютос Светлый или Лютос Добрый, Прекрасный», — говорили о нем в народе, чей лик венценосного украшал миридийские дома точно божество какое-то.— Прошу, примите мои поздравления! О светлоликая, красноречивая госпожа сего праздника! Благих дней жизни тебе и господину твоему и тысячи дней Элла и сладких ночей Эрра вам обоим! Дому твоему, народу и богам твоим, коим ты молишься! Пусть отцы и матери небесные, благочестивая Берегиня защитит от напасти магической и глаза вредного. Пусть гости твои пьют и веселятся и прославляют коссею-мать!-- Восхваляя впереди стоящую Фрийю, Ликише, как изюминку, в конце добавил другие слова: — Долгие лета жизни корсею светлоликому Лютосу, ОДНОМУ ИЗ наследников Мириды!

Того, кто сейчас стоял перед ней, Фрийя не смогла узнать. Его легкий, непринужденный поклон мог бы напомнить женщине о высоком положении незнакомца, однако его вид на таком долгожданном приеме растормошило ее равнодушное настроение.В ответ незнакомцу коссея учтиво подала руку для почтенного приветствия.

— Мы будем рады принять вас на нашем пиру, — громко произнесла она, мысленно предавая проклятию незнакомца, Фрийя уже представила удавку на шее глупца. Hаряженный в форму Ликише сразу понял — мать не узнала его. И дабы избежать неловкого положения, корсей принял руку матери, блеснув родовой печаткой.Коссея Фрийя громко ахнула, хватаясь за сердце.

— Я рада… что… ты… явился... что ты дома. — Увидев знакомый перстень на руке юноши, Фрийя оторопела, приложила к носу пару пальцев, прокашляла:

— Тяжелый воздух.

Из высокомерной и неприступной госпожи дворца, что так поражала других красотой и силой, за один миг превратилась в иную женщину. Лицо ее потускнело, глаза потеряли живой блеск, тяжелые веки сошли вниз, голос опустился, стал тихим и прерывистым, дрожащим. Спина осунулась. Женщина стала походить на неказистую, сутуленную старуху с потускневшей копной на голове. Бедняга едва устояла на ногах. Казалось, что она утратила ту ось мира, что держала в руках с минуту назад. Странно, что никто не приметил, как захилела их коссея, и не предложил ей руку помощи, а может, просто никто не придал тому значения. Окружающие девицы, такие же спесивые подруги, тут же перевели горячее внимание на Ликише, оставляя бедную женщину одну с ее внутренней бедой.

— Моя глубокоуважаемая госпожа, я чтo-то не вижу, где господин дворца? С минуту назад я видел его рядом с судьями, в частности с альхидом Дияном. Но теперь я потерял его из виду и не могу найти. А вы в кругу такой красоты и сами? — Ликише нарочно упомянул место, где его отец приятно проводил время, дабы Фрийя смогла быстро отыскать его. Но просто так отпускать ее он не собирался. Решив пощекотать нервы бедной женщины, он добавил:

— У меня прекрасные новости. Вам лучше не спешить с выводами и выслушать меня, чтобы потом не пожалеть.

Сломленная и опустошённая, Фрийя не нашла, что ответить. Голос Ликише был предельно настойчивым, не таким, каким он был тогда, перед изгнанием. Подобно глубокой яме, в которую она вот-вот упадет, и помочь ей будет некому. Она одна со своею бедою. Фрийя до последнего наделась, что ее младший сын ни за что не отважится приехать во дворец без приглашения. Отгоняла всякие подобные мысли, наивно верила в это! Однако он приехал именно в тот день, когда меньше всего его ждали. Несложно было догадаться, что его направил кто-то. И женщина была права. Вот только кто?

Последние слова звучали как предупреждение. И этот внезапный приезд и… и провоцирующий наряд. Женщина, молча удаляясь в сторону, оставив гостей без присмотра, размышляла, как быть дальше. Ушла подальше от увиденного ужаса, тяжело дыша, спряталась за широкой колоннадой, нисколько не заботясь, как посмотрят на госпожу достопочтенные господа. Полное безумие, но ей казалось, что она уже пережила эти минуты ранее. Видела этот момент сотни раз. Бессонными ночами женщина снова и снова обрисовывала себе их встречу, каждый раз, подбирая нужные слова, пыталась объясниться. Да, теперь он уже не тот маленький мальчик, который глядел на нее большими черными глазами, всхлипывая каждый раз, когда она поворачивалась к нему спиной. Он уже не будет драть ее юбки и кататься по полу в истерике, надрывая горло.

Это далеко в прошлом.

Теперь тот тощенький мальчик вырос, и кому, как не ей, приходится драть свои юбки и терзать сердце страхом перед неизбежным.

Глава 8

— Ты знал об этом? Ты знал, что он приедет?

Оторвавшись от общения с влиятельными лицами альянса, Фрийя, словно ураган, ворвалась в важный разговор супруга. В этот самый момент пара наряженных господ совместно с сыном сарфина, а в данный момент регентом Мириды Гадесис, обсуждали важные вопросы. Главная госпожа Мириды не собиралась останавливать себя перед превалирами и прервала значимый разговор, бесцеремонно отослав трех напыщенных богатеев куда подальше.

— Да, мы разговаривали с ним. — Серьёзно обеспокоенный вид супруги встревожил Гадесиса, предвидевшего, о чем сейчас пойдёт речь.

— О чем вы говорили? О троне? Не тяни, говори скорее! — не унималась Фрийя.

— О женщинах, Фрийя, — ответил сын сарфина, добавляя немного желчи, медленно растягивая ненавистную всем улыбку, от которой стыла кровь. — О красивых женщинах. В этом мы похожи.

Длинная улыбка Гадесиса больше напоминала выражение ненасытного ужаса, подобно оскалу проголодавшегося хищника, что готов броситься в самое слабое место. В больших черных глазах со злым блеском, в которых всегда горел огонь, пребывала некая способность к подчинению. Этот альхид очаровывал обаянием и безупречным видом. Благодаря небольшой свите коссей ходил в начищенных сандалиях и проглаженном наряде, подкрашенные в свежей смолы закрученные в спиральки волосы лоснились на свету, густая борода красиво завита украшена драгоценными подвесками.

И все же, сравнивая сына сарфина с демоном, многие дают точное изображение коссея, подчёркивая главные особенности его жуткого образа.

— Я не узнал его в этом темном плюсе, а эти знаки змея на наплечниках сразу раскрыли его планы.

— Ты знаешь город, который он представляет? Кто это?Кому понадобилось расстраивать наши планы?

— Фри? Ты совсем ничего не видишь? Все же слухи не лгут. Старая крепость жива. Говорят, он вознёс ее до самих небес! Выстроил винтовую лестницу, что далеко уходит за небеса, откуда на землю спускаются сами боги, а ночью был слышен скрипучий звук ржавой колесницы Безликой богини. Говорят, будто Ликише — божественный сын, и он по праву рождения занимает почётное место в богемном пантеоне.

— О, всесильные, oпять ты за свое?! До чего же тебя пугают эти слухи. Мне кажется, что это его работа. Болтает без умолку, восхваляя самого себя. Это ему только на руку.

— Ох, хитер наш мальчик.

— Что?! — возмутилась женщина. — Что значит «наш мальчик»? Я более чем уверена, что это не мой сын. Теперь- то я вижу. И нечего говорить обратное! Сомневаюсь, что он и твой. Гадесис, наша девочка родилась мертвой, а это твой грех! Ты подсунул мне его. О боги, я вижу в нем ту жрицу-искусительницу, что так же срок в срок в темнице родила ребёнка. Та же возвышенная душа с врождённым благородством. Вспомни, как она приводила тебя в трепет. Все Даны в одном лице! Альхидская повитуха мне все рассказала, как она подменила детей. Бедная старуха исчезла из города. Перед случившимся она просила пощадить ее! В слезах кланялась передо мною, целовала ноги. Просила моей защиты, а ты погубил ее. Приложил руку к ее смерти! О, всевышние, это же твоя кормилица! Эта старая женщина выпоила тебя своим молоком!