Змееносец Ликише

— Слушай, голос у меня внутри, может, и есть. Но он хотя бы не нытик. А твой голос — это ты сам, когда забываешь закрыть рот вовремя.

Ликише и Улям шагнули вперёд, прочь от бурлящей вокруг толпы. Слишком близко к ротонде, где на тронах восседали самодержцы — а с ними Лютос и новоизбранница. Девушка сидела на мягкой тахте, тупо глядя в пол. Ликише она показалась жалкой и заурядной. В старом сером меху — втрое больше её самой — и в побрякушках, которые даже не сияли, а тускло отсвечивали на фоне разряженных борейских дам. В этом союзе не было ничего привлекательного, кроме одного — рождения наследника. Девушка подняла глаза на Ликише и на минуту встретилась с ним и её губы дрогнули в подобии усмешки. Совершенно не подходящей для невзрачной девушки в старом меху. Ликише на мгновение показалось, что этот спектакль с нарядом Мелиссы слегка переигран. Или, что хуже, — нарочно придуман, чтобы скрыть что-то настоящее. Эти зелёные глаза имели свою задоринку. Не такую, как у лукавых миридянок, а скорее похожую на живой огонёк в душе. Местные женщины, что привыкли к роскошной жизни при дворе. Они все хищницы и могут быть разными. Их этому обучают их няньки и такие же хищницы мамочки. Но Мелисса Хиона — не та актриса охочая за орихалком и властью. Она прямая наследница короны Борея. Она будущая королева кланов.

Уже в следующий миг девушка опустила взгляд, снова став тихой, почти незаметной — будто добровольно спряталась в чужой тени.

Ликише поймал мгновение, но не стал за него держаться — тут же отпустил, не приняв во внимание. Он лишь шёл своей дорогой и спокойно беседовал со Святозаром.

— ... говорят, проклятие Ириля не легло на кланы бореев. Их хранит сам верховный боже — Борей. Ты слышишь? Хранит! Их дети по-прежнему рождаются с невиданным даром — магией и силой. Не ублюдками, не жалкими тенями, способными разве что свечу взглядом зажечь, а настоящими воителями. И есть угроза: к нам могут зайти с Визерии или с севера. А мы так слабы. Проклятие обошло их. А твой отец... цепляется за тебя. Орёт во всех углах, на советах — слюной брызжет, кулаками машет, хвалится чреслами перед превалириатом. Доказывает: он ещё может зачать наследника. Что только во дворце не творилось! Но ни наложницы, ни рабыни, ни последняя нищенка — никто от него не понес. Молодые, здоровые, цветущие — грели ему постель. И что? Орихалком платил богатым домам, горы сулил каждой, клялся сделать сарфиной ту, что родит сына с даром. Десять, двадцать, тридцать — пусто. Проклятие Ириля въелось в его чресла крепче любого заклятья.

— Их планы с каждым днём всё изощрённее.

— Они убивали альхидов, — голос Уляма упал до шёпота, — Не так открыто. Сначала тех, кто был слаб, кто не мог защититься. Стариков, чей дар угасал вместе с плотью и детей, что не научились ещё прятаться. Их находили мёртвыми в постелях, в колыбелях, на пороге собственных домов — с остановившимся сердцем, с почерневшей кровью, с застывшим на губах криком, которого никто не слышал. Потом принялись за остальных. За тех, кто работал в поле, кто ковал мечи, кто лечил больных. Никого не щадили. Альхидов убивали по одному, по двое, вырезали целыми семьями, пока те спали. Убивали рабов, что служили им — просто за то, что дышали одним воздухом с проклятыми. Убивали слуг, что носили их еду. Убивали торговцев, что продавали им хлеб. Знаешь, зачем? Чтобы выжечь самую память. Чтобы ни одна живая душа не смела даже вспомнить, что альхиды когда-то правили этими землями.

Ликише молчал. Змеиный узор уже покрыл половину его лица, и в глазах плескалась такая тьма, что сам святозар на миг отвёл взгляд.

— Вокруг Мириды столько городов с сильными правителями, а эти хотят утопить ее в крови? — голос корсея прозвучал глухо, будто из могилы. — Гибнут люди.

— Верно, обнищала, — согласился святозар. — Скот дохнет от мора, который раньше снимали одним словом. Дети родятся больными, умирают, не дожив до года. Крестьяне тянут лямку, гнут спины, платят налоги, а им всё мало. В Визерии сейчас наши альхиды.Те, кто успел уйти, пока резали их семьи. Династия Асхаев-Дан, та самая династия, что строила этот дворец, что собирала под свои знамёна армии, перед которыми трепетал весь континент, — теперь ютится в чужих землях и жрёт объедки с барских столов, молит о подаянии. Их дети не знают, что такое спать в тёплой постели, а женщины торгуют собой, чтобы прокормить стариков. — Улям запнулся, и даже в темноте было видно, как дрогнули его губы. — Ликише, есть пара девушек из Дома Невест. Они слишком заметные для меня, но их необходимо вывести. Я уповаю на твою помощь!

— Где?

Ликише стал ближе к своему собеседнику, чтобы святозару Уляму не пришлось говорить так громко, подметив, как близко подступили к ним сплетники, норовя услышать их разговор.

— Трактир некого господина в самих низовьях города. Если святозары учуют их, на помощь не надейся! Я и так многим рискую.

Место, на которое намекал святозар, имело название «Трактир, который никогда не стоит на одном месте, или место, которое всегда и везде есть». Именно так отзываются местные низко падшие миридийцы, что посещали столь непристойное заведение. Именно этот трактир должен посетить Ликише в ближайшее время и вывести из города альхидов. Однако внимание его то и дело ускользало от разговора со святозаром. Он часто оглядывался назад, туда, где играл квартет, где кружили девицы в пестрых нарядах. С недолгим, почти обманчивым спокойствием он скользил взглядом по праздничным гостям — пока не заметил в кругу других борейских девиц звонко смеющуюся принцессу мелиссу Хиону. И тогда он принялся засматриваться на неё. Украдкой, назойливо, сам себе досадуя. Оглядывался снова и снова, словно надеялся словить тот задорный взгляд.

— ... коссей занял место отца, но корона всё ещё болтается на голове сарфина, — голос Святозара упал до хрипа. — Тот безумец прячется. Он чувствует: стены дворца дышат ненавистью. Знать переметнулась к сихейцам ещё полгода назад — и только ждёт знака, чтобы перерезать всех, кто верен трону. Взамен они посадили на трон Лютоса, но сам он никогда не восседал на нем! Всем заправляет сам Гадесис, но он даже не пришёл на переговоры. Вместо него была Фрийя. Превалириат встал на сторону Фрийи. Почему? Потому что боятся. Госпожа бредит. Она сажает магов в ямы, где пол устилают кости предыдущих. Каждую ночь оттуда доносится скулёж. Несчастные случаи с альхидами? Их инсценируют! Альхиды не падают с лестниц — им ломают шеи. Потом говорят: «сам оступился». Святозары продали честь. Теперь их рука правосудия берёт монету, даже если её вложить в ладонь мёртвого. Мудрейшие десять лет сидят в молельне. Их выживают оттуда по одному. И никто не знает, кто выйдет следующим — и выйдет ли вообще.

Аллель ошибается. Он не видит, как его собственная тень душит Мириду. И теперь это западня для многих.

Ликише снова глянул на принцессу. В этот раз она повернулась к нему вполоборота, и он успел заметить, как блеснули её глаза — насмешливые. Или ему просто почудилось? Он быстро отвёл взгляд, но через несколько мгновений поймал себя на том, что снова смотрит.

— Не могу поверить, что святозары пропустили мимо подобное бесчинство.— Пробормотал он.

— Тебя нет для людей, — прозвучал оскорблённый голос Уляма. — Ты ушел. Зарылся в своем городе и молчишь. Даже он молчит. Я искал помощи на стороне, но все словно закрыли глаза и рот — не хотят ни видеть, ни слышать. Не знаю, в курсе некоторых событий, но мне приписывают предательство нашего ордена. За мною скоро придут.

Тяжёлая новость об измене святозара ошарашила альхида. Вольноотпущенный — значит больше не служит ордену заслужив вечную благодарность. И таких было не мало. В основном те, кто пережил Братское сражение, а Улям ключевая фигура в битве двух альхидов. Он жертвовал собой ради мира и в своей отваге старый святозар снискал свободу, при этом оставив при себе соттан и доброе имя святозара, а это значит, что любые двери Мириды открыты перед ним. Однако, при новой власти святозары посчитали его предателем. Вольноотпущенный, значит отказался от ордена, теперь его ждет забвение. И больше никто не вспомнит о великих подвигах никому не нужного старика.

Все тело корсея напряглось под умоляющим взором старого, седовласого святозара. Приступ буйного гнева резко завладевал головой корсея. Казалось, что вот-вот его внутренняя сущность, тот, кого все так боятся, выбьется наружу и обезобразит этот радостный вечер, но Ликише, как мог, сдерживал себя.

— Пока я жив, тебя никто пальцем не коснется! Слово Змееносца! Я должен переговорить с повелителем. Где я могу найти сарфина?

— Собственно, я по этому поводу, — не стал мешкать Улям, сразу оповестил Ликише о ближайших планах сарфина.— Сперва тебя хотели взять под стражу, однако я постарался переубедить его, так как это самая скверная идея безумного старика. Уже несколько лет он упрекает тебя в краже реликвии Мириды. Он твердит, что именно ты мог изъять у него то, что дороже всего города.

— Очень интересно, что это за драгоценность?

— В тот день он называл твое имя.— Улям бросил на Ликише предупредительный взгляд. — Он вовсе обезумел.

— Не понимаю связи, — похолодел Ликише, услышав невыносимые ему слова.

— Он уверен, что ты тому причина.

— И давно я стал вором?

— Но-но-но! Это нечистое слово нестерпимо для корсея Мириды! «Одногo из наследников» и носителя Офиуса, нашего Змееносца! Кто, как не ты, маг, являешься будущим нашего города и вскоре станет спасением для нашего мира? — вполголоса ответил святозар, распугивая любопытных окружающих. — Все же стоит проведать своего боготворимого дедушку.

Глава 10

Пока гости радостно проводили время, танцевали, пели песни, смеялись, Ликише в спешке покинул пир. Он и его старый друг - святозар вышли на небольшую лужайку с переливающим золотистым цветом травы, а там по выложенному узору из черной гальки. Та самая секретная дверь в библиотеку, где Ликише когда-то прятался от всех нянек и других надзирателей,проявилась не сразу. Это была стена обросшая густым кустарником из мелких золотых ягод с самым терпким вкусом, потому к кустам никто и не подходил уже более десяти лет. Ликише стал перед стеной, стараясь сохранить спокойствие, добавил:"Расступись, открой мне свою тайну", после которых колючий кустарник, проросший вокруг стены, расступился, открыл дверь в залитую желтым светом библиотеку. Один шаг и корсей снова очутился в открытом вестибюле, где он провел большее время чем где-либо.

Как всегда, здесь было тепло и тихо. До боли знакомый аромат благовоний напомнили на давно прошедшие дни дикого одиночества. В закоулках памяти всегда хранился запах сырых углов, старой кожаной брошюры и воска вперемешку с сырыми коврами, гобеленами и резкой вони закисших чернил. Память о былых временах никогда не покидало его. Ликише осмотрелся по сторонам: все, что он видел — осталось, так, словно это было вчера. Запыленные шкафы с патрепанными фолиантами, древние росписи на куске тяжелого барельефа спасенные под завалами первозданного города, изображения бывших сарфинов в фас и профиль, сложные изображения на холсте от любимой наложницы Веи, его покойной бабушки. Громадные стопки запыленных книг стояли посреди комнат. Старинные гобелены пускали гнилой запах, всевозможные ирильские артефакты и древние статуи, привезённые из разрушенного города, валялись, где придется.

На втором этаже до сих пор стояла кушетка с подушкой и одним подсвечником. Когда-то здесь спал корсей — это было его любимое место для отдыха. Ему всегда нравилось возиться с древними вещицами повелителя; он сам расчищал узкие проходы между стеллажами и этажерками, наводя уют. Он ужасно не хотел, чтобы кто-то узнал о его сокровенной тайне, поэтому скрывал её даже от взгляда повелителя. И пусть корсей был высокого происхождения, он сам брал в руки тряпицу и метлу: начинал выметать сор, до блеска натирать лестницы, выносить гобелены на свежий воздух, выбивать пыль из бабушкиной ручной шпалеры. Однако сейчас всё выглядит так, будто кто-то искал что-то и раскидывал вещи в стороны, а потом... потом возвращал всё обратно. И не раз.

— Змеиным ядом несет еще как вошел в город,— в темном углу показался черный высокий худощавый силуэт.— Улям, друг мой, благодарю тебя за услугу. А теперь оставь нас, это семейные дела.

Из густых теней за колонной медленно, почти призрачно, вышел сарфин. Оставшись наедине с этим высохшим, как жердь, на первый взгляд изможденным повелителем, корсей едва узнал в нем того исполина, которого когда-то боготворил.

Прежде это был сильный мужчина, крепкий, как сама гора Илион, которую не обойти и не сломить ни могучему ветру, ни проливному ливню. В далеком детстве маленькому корсею казалось, будто повелитель и есть тот самый Змееносец о котором писали историки или другие сказочники. Всесокрушающий исполин в глазах ребенка -- Змееносец, обладающий безудержной мощью, мог победить врагов, едва те подумали о предательстве.

Мирида.

Мирида совсем молодой каменный город созданный самим Аллелем. Он стоял на перекрестке караванных путей, словно мираж, который вдруг обрёл плоть из обожжённой глины и золотистого известняка. На узких улочках стены украшивают иероглифами и клинописью, а высокие обелиски, статуи Лютоса Великолепного тянулись к небу по соседству с многоступенчатыми зиккуратами. С высоты птичьего полёта город напоминал шахматную доску, наискось прорезанную каналами. Вода поднималась от единственного источника по всей округе Апта, что означает недельный. Богатый квартал имел внутренние сады с медовыми деревьями, кипарисами и цветами, а низшие бани для богатых и дугая черная работа для поддержки высшего города.

Все это воссоздал Аллель, но теперь же перед корсеем стояла лишь тень того великана — человека, изнуренного годами, властью и, возможно, грузом тех самых решений, что сохранили ему трон, но растлили душу. Так, вместе с ним, пал город в похоти, жестокости и жадности.

— Пришло время поговорить. Смотрю, ты повзрослел. — Голос старого сарфина прозвучал как скрип заржавленных врат, заставляя Ликише невольно содрогнуться. — Красив и силен, преисполненный желаниями... Помню, когда я был твоего возраста, я тоже чего-то жаждал. Я страстно хотел быть им! Я хотел быть Змееносцем! — внезапно выкрикнул он, и его иссохшая рука с цепкими пальцами впилась в подлокотник кресла.

— Мой сарфин...

— Мой отец часто рассказывал о нём. Он поведал нам о своих подвигах, когда я был ещё десятилетним юнцом и был пленён этой историей! Читал немыслимые сказания о наших предках, о легендарном Офиусе, от которого голова молодого парня шла кругом! Меня манила эта сила. Мощь, что сокрыта в одном лишь человеке! Об этом можно только мечтать!

Ликише не ждал радужного приёма, потому был готов ко всему, но этот поток безумных откровений застал его врасплох. Старик говорил с жаром, которого его тело, казалось, уже не могло вмещать.

— Ты никогда не был Змееносцем! Ты завел многих в заблуждение! В том числе и святозаров.

— Это была их идея, я тут не причем. Даже с регалиями сарфина, я ничто по сравнению с этим монстром!

— Регалии и доспехи не основная сила сарфина! Только Он...

— Сарфин избран богами. Он не просто человек — он вместилище их сущности, носитель их приговора. Вся Элида обязана преклоняться перед одним. Лишь перед одним. И это пленяет — без надежды на освобождение.

— Лютос, он не имеет никаких прав...

— Лютос? Этот великовозрастный обжора — единственный законнорожденный Асхаев-Данов, но, к сожалению, не маг, как и мой сын, оба от наложниц. Обе не альхидского рода, потому им никогда не суждено было стать сарфинами, а их помёт никогда не сядет на трон Мириды! В этом суть нашего мироздания! Высшие силы сами решают, кто воссядет на трон ради пристанища божественности. Ах, судьба меня наказала, лишая моих сыновей магии, а матерей моего рода — их детей. Это скорбное проклятие — хоронить младенцев альхидов, видеть, как предают крохотное тельце всепожирающему огню... А ведь всё началось с того дня, когда родился ты! Хм, последний младенец-альхид... Не странно ли это? Святозары тут же доложили, что детей нашего рода… всех постигло проклятие Ириля. Сколько слёз было пролито... Крови высокородных хватило бы, чтобы заполнить улицы города, казалось, они могут залить глухой каньон. Женщины и их дети, мужья, семьи массово гибли, добровольно шли на это, не боясь гнева Берегини, потому превалиры потребовали сохранить тебе жизнь.— Голос сарфина стал шипящим, полным старой ярости.— Изимат и его брат Сихей, Вея... пользовались моей терпимостью, добротой и любовью. В один день я узнал, что она вошла в общину поклонистов и стала избранной. Нечистый Дом Невест — жертвенник для этой длиннохвостой рептилии! Притон богомольных язычников. Но самой ужасной новостью было то, что блудница из того дома носит в себе особенное дитя.

Мне пришлось потрудиться, чтобы выманить превалира Изимата Дан вместе с нечестивой. Их жизни ничего не значили! Лукавый альхид был осведомлён о моих планах, потому отдал свою жизнь ради...своей дочери. Он стал для неё оберегом. Редкая магия — умерший становится оберегом.

Превалир Сихей Дан хотел отвоевать её, прислал целое войско под стены обители, но святозары не поддались провокациям. Они уговорили безумца отступить... ради других. Но в тот момент родилось новая сила - сихейцы. Местные бунтари и зачинщики. Помню ту ночь, будто это произошло вчера: как истая жуть поселилась на улицах нашего города. На глазах людей змеи норовили попасть в обитель, прогрызали толстые стены, кусали святозаров! Новости о божественном сыне тут же породили множество слухов. Люди охотно подхватили весть о пришествии законного наследника. Знаком змея были исписаны стены, стяги, лица людей надели маски змеиной морды... Тварь, которую я одинаково ненавижу и желаю... — прошептал он с ненавистью. — Он вернулся. В моём собственном доме, Змееносец!

— Но Аморф... Почему он оказался в тетраэдре?

— Аморф, — вновь молвил Сарфин, и имя это опалило тишину.

— Он был мне братом. Любимым братом. Другом, вернее которого я не знал. И точным моим отражением — ибо когда мы стояли рядом, даже боги, глядя сверху, не ведали, где один, где другой. Наши сестры, бывало, окликали меня его именем, а его — моим; и эта путаница была нашей малой радостью, нашей детской игрой. Мы росли неразлучно, словно два корня одного дерева — хоть и год разницы, но годы эти сплелись в единую нить. И теперь…

— Говорят, у сарфина Даория было пятьдесят детей. Выжило семь. Остальные… погибли.

Глаза старого сарфина, казалось, на миг оттаяли, заглядывая в память, он вспоминал былое время.

— В годы нашей юности, когда мы оба были молоды, голодны до жизни и полны той опасной решимости, что свойственна только глупцам и будущим властелинам, мы взбирались на самую высокую башню крепости Ириля — так высоко, что птицы летали ниже нас. А потом сбегали в город. Переодевались в рубище, воняющее потом и нищетой, и шли на рынок работорговцев — туда, где цепи звенят громче монет. И просили милостыню. С протянутой рукой, с опущенными глазами, с ложной дрожью в голосе наравне с санодами. А на медяки, которые нам бросали работорговцы — ибо даже они жалели убогих, — мы покупали сласти и кормили семью санодов. Я помню совсем еще юная Вея сидела на перевёрнутом корыте у чужого шатра, перебирала зерна — чёрные и белые, и напевала что-то на своем языке. Спутанные соломенные волосы закрывали пол-лица. Из-под них торчал только кончик носа — с горбинкой, острый, как наконечник стрелы. И глаза... вета яркого орихалка! Этими дешевыми конфетами мы кормили будущую сарфину Элиды.

Каждый вечер мы втроем носились по узким улочкам Ириля — вперемешку с местными сорванцами, босые, чумазые, заливисто смеющиеся. Мы дразнили дворцовых девчонок, дёргали их за волосы, воровали поцелуи из-за углов и разбегались, когда чья-нибудь мать выскакивала с помелом. Так прошло наше детство. Так нас и не вернуть.

— А дальше? — спросил Ликише, ощущая, что коульминационный момент уже близко. .

— По достижении совершеннолетия Аморф начал задавать повелителю вопросы. Вопросы, которые шли вразрез со всем, во что я верил. С моими ожиданиями от этого мира. И от него! Он знал, как заполучить этого змея. И в ту роковую ночь наш повелитель умер, а я... я не получил эту ползучую тварь. И в тот же миг возненавидел её. Но когда я узнал, кто стал сосудом для божественности... я обезумел. Совсем. — Аллель выдохнул с такой ненавистью, что воздух в зале, казалось, сгустился. Пальцы вцепились в резные подлокотники кресла. — В ту ночь я видел его. Я заглянул в его глаза и понял — это смерть пришла за мной. И тогда меня посетила мысль. Острая, как битое стекло: а почему именно он должен восседать на троне? Змееносец. Сохранять баланс может любой из рода альхидов. Любой. Даже я.

Он замолк, и тень давнего ужаса легла на его лицо.

— Аморф не был змееносцем, — признался Ликише.

Аллель едва не опрокинул кресло, резко подавшись вперёд. Позвоночник хрустнул. Вены на лбу вздулись. Он замер в полусогнутом положении, как хищник, который чует, что дичь вот-вот ускользнёт.

— Ты... ты врёшь, — выдохнул он, но голос дрогнул.

— Змееносец... не переродился.

— Как это? — голос Аллеля сорвался на шёпот.

— А так, — Ликише поднял глаза. — У божественности свои были планы.

Ликише поднялся во весь рост — и воздух вокруг него, казалось, загустел, наполнился шёпотом чешуи и запахом грозы.

— Я — Змееносец. То имя, что он носил умер до меня, вот здесь кроется воистину тайна! Чувствую заговор старых святозаров, но те пали от твоей руки во время сражения. Но теперь, перед тобой я — Ликише Офиус Асхаев-Дан. Моим отцом не был смертный царь, не был жрец, не был демон. Моим отцом был сам Офиус — тот, кто родил миры, свернувшись в кольцо вокруг первого огня. Я зачат от него. Выношен в чреве женщины, но оплодотворён тенью. И теперь, когда я говорю — говорит он, а я говорю, Аморф не был Змееносцем! Твой брат умер ни за что. Повелителя убили впустую. А трон, за который вы грызлись, — всегда был моим. Ещё до того, как я родился.

— Я не мог иначе. Пожертвовал городом — целиком. -- признался Аллель.-- Святозары бросились в пекло, но до Аморфа живым не добрался никто. Это была колоссальная сила. И тогда я решил: если мне не стать Змееносцем, регалии сарфина по праву мои. Только мои. Я обязан нести бремя правления.

Помню, как доспехи сарфина — из обители, что стерегли столетние старцы, — вдруг исчезли. Увы, эти мудрецы годились лишь для того, чтобы мудро мыслить. В решительный миг я застал их... у стены Ириля. Мудро, не правда ли? Их смерть вышла быстрой. Я бы сказал — сладкой. В отличие от их братьев, что полегли на поле боя от тварей, которых Аморф слепил из тел местных жителей. Это было нечто… нечто тошнотворное! Перекошенные и вывернутые тела, сплошная кровавая масса плоти и костей… Картины прошлого посещают мою голову и по сей день. Не дают мне забыть.

— Таки забыл что-то?

— Нет! Не забыл. Уляма помню. Он был тогда совсем юным — часто наведывался во дворец. Помню его: щуплый, болезненный, вечно белее белого. Вее он очень нравился. Но когда пришёл час нужды, Улям возглавил таких же юнцов — и они с яростной отвагой ринулись против целого легиона тех уродцев. Храбрейшие из святозаров, едва научившись держать серп ровно, пошли на защиту Элиды! А теперь они стоят во главе ордена. Я по праву называю их героями, ибо их смелость была поистине невероятной. Им пришлось броситься в самое пекло, которое сотворил Аморф.

— Итак… мы выиграли битву. Не зная, сколько мы за неё заплатим. Оставшиеся — простые люди, маги, святозары и я — побрели искать новый кров. Мирида, жалкая деревушка на невысоком холме, приняла нас. Там было всё: золотолиственник, медовые деревья, цветы. И главное — вода, чистая, сладкая. Рай после ада. Но проклятие Ириля — оно не знает усталости. Оно пришло за нами и туда. Ровно через год. Только потом мы поняли — наш мир гибнет. Сохнут медовые леса, поля медленно умирают, а плодородные земли обращаются в мёртвые дюны. Мы сбежали от одного ада… чтобы построить другой. И теперь я смотрю на тебя и вижу в тебе ту же жажду, что была в нас с Аморфом… ту же силу… и, возможно, ту же погибель.

— Но как Аморф оказался в камне? — Голос Ликише прозвучал приглушенно, но в нем дрожала жажда понять эту последнюю, решающую часть истории.

Старый сарфин издал звук, похожий на сухой треск.

— Аморф поднял руку на отца. На Даория. Чтобы вырвать последнее заклинание из Триптиха — «Эхо». Он думал, что сможет им управлять. Не смог. И теперь медовые леса сохнут, земли становятся дюнами. Мир гибнет из-за одного альхида, который не пережил своей амбиции. Вот вам причина. Всё остальное — пустые слова.

Сарфин закатил глаза. На миг показалось, что он снова там — в пекле, где рушились миры.

— Ты его спас. Я прав?

— Да. Спас. Потому что не мог иначе.