Змееносец Ликише

Екатерина Луганская

Змееносец Ликише

Глава 1-4

Змеенсец ЛикишЕ.

1 глава

Большая, просторная комната, явно покои принца, дышала тяжелой, сладкой духотой. Высокие стрельчатые окна были плотно занавешены тяжелым бархатом вишневого цвета, чтобы удержать прохладу и спрятать тайну от палящего солнца. Воздух, густой и неподвижный, был пропитан запахами старого дерева, воска и горьковатого миндаля, что доносился из сада вместе с редкими, приглушенными окриками стражников. Посреди комнаты, на полу, выложенном затейливой мозаикой из синих и белых плиток, лежал толстый ковер с выцветшим, но все еще богатым восточным узором. В углу, у стены, обитой тисненой кожей с золотым растительным орнаментом, замер огромный резной шкаф темного дерева, инкрустированный перламутром. Чешуйчатые дверцы его были плотно закрыты, словно и они хранили чью-то вековую тайну.

Двое, стоявшие в самом центре этого великолепия, казались его частью и одновременно — чужеродными тенями. Они шептались, склонив головы друг к другу, и их тихий, шипящий говор нарушал торжественную тишину. Шторы на окнах едва заметно колыхнулись от сквозняка, пробежавшего по полу, и на миг обнажили полоску ослепительного, раскаленного добела неба, чтобы тут же снова сомкнуться, погружая комнату в полумрак. В этом приглушенном свете лица шепчущихся казались бледными масками, а тени от их рук, отбрасываемые на стены, плясали, словно живые, сливаясь с затейливой вязью на керамике.

— Вчера ты был превосхо-о-оден! Я даже не думал, что ты окажешься таким способным учеником. Но всё-таки твои усердия излишни. Это тело может не выдержать, а я не хочу тебя потерять. Думаю, эти смертельно-опасные испытания нужно проводить реже. Я еще не отошел от последнего поединка.

—Ни в коем случае! Я хочу большего. Мне надо всё! Я стану тем, перед кем они так трепещут! Я не остановлюсь! Этот грязный, погрязший во всякие гнусности мир нуждается в правителе, которого заслуживают. Я стану им!

—В последнее время ты сам не свой. Я же вижу этот пыл в твоем сердце, он до сих пор терзает тебя. Знал, нельзя поднимать семейную тему на последнем испытании. Этот огонь уничтожит тебя. Как только мы прибыли в город этих...этих падших. Увидели во что он превратился... Неблаговерные. Не веди себя опрометчиво, иначе говоря, торопишь события. Умей управлять собой! Мне и так часто приходится тебя усмирять и "его" в том числе. Скажу честно, вы оба ведёте себя так, забываясь, что ты смертный, а он нет. И меня это волнует.

—"Он" имеет на то право. Его предали, отвернулись, вычеркнули будто его и не было в помине, точно так же как меня, а про завет Даория... Покойный завещал нам триптих законов и не один не соблюдается! Город превратили в сплошной разврат. За развлечениями, которые они устраивают скрывается полная нищета и разруха. Фи, о чем говорить, ты же сам все видел. Все ради власти. Будь она проклята! Наивные глупцы, упрямые безумцы не видят ничего, кроме себя во власти... в короне! Самолюбцы, им главное держать в руках регалии... Мои регалии! А не править достойно городом, который построил мой "обожаемый" дедушка. Самозванцы. Мелкие заговорщики думают свести меня в могилу интригами и склоками? Теперь их черед расплачиваться. И поделом. Сегодня будет очень жарко. Я чувствую как горю внутри.—Воздух в огромной комнате застыл, будто сама реальность затаила дыхание. Первый голос будто прорвался сквозь тишину,-- Тобою управляет месть! Ибо я — твой наставник! Неужели я мог ошибиться в выборе ученика?! Откажись от своих слов! Будь холоден и сух, как камень в пустыне! Чтобы никто и никогда не смог разглядеть в твоих глазах ту жажду мщения, что горит в них сейчас! Твоя слепая, безрассудная страсть обратит в пе;пел все мои старания! Сколько можно твердить одно и то же? Ты обязан быть сдержанным! Надо ждать. Только ждать! Ибо тот, кто умеет ждать, неспешно и безжалостно… в конечном итоге получает абсолютно всё.

—Сколько?! Уже десять лет прошло! А ты — время! Я готов ка никогда!

— Ты еще не готов к таким испытаниям! — голос наставника прозвучал не как упрек, а как предостережение, — Ты слишком молод, чтобы обуздать его своим сознанием. Когда «он» обретает форму — ты спишь, а когда в сознание входишь ты — «он» беснуется. Типичная клетка. В плену у самого себя. "Он" мечется в кромешной тьме твой души, ищет лазейку, чтобы вырваться и явить себя миру. Тому, кому подвластно всё, всегда недостает главного. А что для тебя главное? Нет... ты еще не обрел этого. Потому не провоцируй «его» лишний раз. Не забывай, эта ментальная связь между вами может стоить тебе жизни, а «ему» — сосуда, в котором он живет. Как видишь, этот мир испортился до самой своей основы. Теперь эпитеты, метафоры, вся эта поэтическая абракадабра — стали буквальными явлениями. Они обрели формы и события. Лишнее слово, брошенное невпопад, может убить тебя, навлечь неисправимую беду. Если ты решил гореть, то… упокой твою душу. Даже я не в силах спасти тебя.

-- Но повелитель...

— Пока твой дед тешит свой одряхлевший дух сладкой иллюзией власти, забавляя чернь кровавыми игрищами на площадях, истинная угроза зреет не здесь. Она копится в тенях, которые отбрасывает его трон, в трещинах между мирами, что он своим высокомерием раздвинул... Твои же родители… — голос сорвался на ледяную усмешку, лишенную всякой теплоты. — Они отринули само солнце, прокляв рассвет. Они смотрят на тебя и видят лишь тень завоевателя, очертания тирана. Они ослеплены страхом перед правдой и гордыней. Чтобы признать, что их спасение носит личину их величайшего кошмара... упаси мою душу, не быть мне на их месте!

Пауза повисла густым, тяжким полотном.

-- Спаситель, а разве Лютос?

— Твой старший брат, Лютос… Может его душа и чиста, как первый снег, но плоть неуклюжа и лишена дара. Он — щит из глины, подставленный под удар божественного молота. Он не устоит. Нет. Он не сдержит грядущего диссонанса нашего мира! Его доброта обратится в пепел, и от нее не останется и воспоминания когда ты станешь у него на пути. И потому это бремя братоубийства падет на тебя. Они готовы похоронить магию раз и навсегда и только ты стоишь между ними и абсолютной властью.

Первый выпрямился во весь рост, расправил плечи, изображая боевой дух.

-- Я не позволю сделать этого! Сегодня как никогда время течет...

— Нет, мой юный друг, грядут времена, когда о магии мы будем вспоминать, как о сказке на ночь… Но этого не случится. Ибо ты — последний его страж. Маг. Колдун. Ты — возмездие для этого лживого рода и смерть для старого мира. В тебе одном — судьба всех.

Первый, тот что помоложе, стоял напряжённый, как тетива перед выстрелом. Пальцы его, сжатые в кулаки, побелели в костяшках — так сильно он давил в себе то, что рвалось наружу. Глаза, тёмные, почти чёрные, горели из-под нахмуренных бровей нехорошим, внутренним огнём, и в глубине их плескалось что-то древнее, змеиное, нечеловеческое.

И кожа его — он сам этого не замечал — начала меняться. У переносицы, меж бровей, проступил едва заметный рисунок: тонкая, чешуйчатая рябь. С каждой секундой узор полз шире, захватывал виски, спускался к скулам, делая лицо чужим, нездешним, пугающим в своём совершенном спокойствии. Он молчал, стискивал зубы, и только ноздри его тонко трепетали, выдавая дыхание зверя, запертого в клетке благородной плоти. Второй, что стоял напротив, перехватил этот взгляд, скользнул глазами по меняющейся коже и едва заметно отшатнулся. В комнате, пропахшей миндалём и воском, вдруг запахло чем-то диким — той древностью, от которой у людей холодеет спина.

. — Но многие считают меня демоном! Всевышним злом! Ты видел эти лица? Смех, обрывающийся ледяным ужасом. Шепотки, шипящие из каждой щели, будто я чума. Они ненавидят и боятся меня одновременно! Спаситель, скажи...

Спаситель покачал головой:

— Люди всегда предпочтут верить в удобную ложь о твоем падении, чем принять неудобную правду о твоем величии. Что им остается, кроме как прятать свой страх за маской презрения? Они жалки, ибо бедны — не золотом, но умом и духом. Им когда-то бросили обглоданную кость лжи, и они до сих пор грызут ее, боясь взглянуть на истину. Такая мерзость исходит от них!

Повисло тяжелое, густое молчание, разряженное лишь треском чем-то за окном.

— Думаю, пора вырвать у них эту кость, — голос молодого парня прозвучал тихо. — Пора напомнить, кто я. Я заменю их презрение на абсолютный, всепоглощающий страх. И в этом страхе они найдут то, чего я был лишен.

Это была беседа двух людей, что давно знали друг друга и имели общее дело. Слишком давно — десять лет уже минуло с той ночи, когда они впервые встретились на пустынной дороге жизни и поняли друг друга без лишних слов. Десять лет они носили свою опасную дружбу как краденый кинжал за голенищем — близко к телу, но спрятанную от чужих глаз. Первый, тот что помоложе, принадлежал к правящей династии сарфинов(царей). Кровь его была голубой, как предрассветное небо над королевским дворцом и такая же тонкая — оттого он и тянулся к грубой, земляной силе того, кто стоял напротив. А второй — о нём давно забыли. Забыли все, кому следовало помнить. Двор, армия, другие альхиды — все вычеркнули его имя из свитков, будто и не рождался он вовсе, будто не носил той же фамильной отметины под кожей. А зря забыли. Зря стёрли из памяти человека, чья кровь была древнее, чем само королевство, и чья магия могла свернуть горы или разбудить тех, кто спит под горами.

Он тоже был альхидом.

Когда-то давно гордыня затмила ему глаза. Он возомнил себя равным тем, кто правил землями, потянулся к силе, которую не смели тревожить даже безымянные духи этого мира . И поплатился. Не смертью — смерть была бы милостью. Его оставили жить с тем, во что превратили его... лицо.

Теперь вместо лица у него была маска.

Посмертная маска, снятая с человека, которого он любил больше жизни. Того, кто ушёл задолго до того, как гордыня толкнула его в бездну. Навощнный глиняный слепок уже потемнел, покрылся восковыми пятнами, хранил каждую чёрточку дорогого ему лица — высокие скулы, тонкие губы, запавшие глазницы, — но жизни в нём не было. Только мертвое лицо некогда пренадлежавший почившему сарфину Даорию.

Маска была воистину жуткой.

Не потому, что изображала смерть, а потому, что носивший её был живее всех живых. Из прорезей глядели глаза — чёрные, древние, горящие тем самым огнём, который не смогли погасить даже те, кто покарал его. И это соседство мёртвой глины и живой, неугасимой злобы рождало такую тошнотворную жуть, что даже видавшие виды наёмники отводили взгляд. А на щеке маски, у самого края, был выцарапан знак.

Знак альхида.

Это бесконечно вложенный трёхмерный октаэдр: каждая его грань повторяет форму целого, заключая в себе новый октаэдр, тот следующий, и так без конца, пока не сложиться узор.

В мире, где каждый знак, иероглиф нёс смысл, где любая закорючка могла означать либо благословение, либо проклятие, этот знак говорил сам за себя. Его не рисовали краской, его вышивали золотом на королевских одежах, а подобное сочетание клинышков и черточек -- его вырезали по застывшей глине ножом, глубоко и грубо. Знак о принадлежности к династии. О том, что когда-то этот человек имел стать, уважение окружающих, ему отдавали низкие поклоны. Ранее вокруг него собирались не просто союзники, а преданные псы, готовые рвать глотки за один его взгляд. Теперь то союзников не осталось. Никого.

Другой же - это молодой наследник, его преданный ученик, не боялся своего собеседника и не даром называл его спасителем. Совсем. Он смотрел на жуткую глиняную маску, на эти чёрные, горящие глаза — и не отворачивался. Наоборот — в его собственных глазах, тёмных, почти таких же древних, светилось доверие и благодарность. С ним он ощущал себя защищённым. С ним он знал: что бы ни случилось, этот человек — нет, это сущность в маске прикроет ему спину.

Прошло десять лет с того дня, как молодой корсей, один из принцев альхидского рода, впервые встретил этого... своего спасителя в маске.

Десять лет позорного изгнания из семьи.

Колдун удобно расположился на мягком диване, чувствуя себя вполне спокойно под самым носом у заклятого врага — правящего сарфина Аллеля, всеправителя земель этого мира. Потирая руки, он желчно добавил:

— Это торжество было устроено в честь твоего старшего брата, обожаемого корсея Лютоса Великолепного. Но будь уверен, сегодня все заговорят только о тебе.

Младший наследник, второй корсей, замер у высокого зеркала, вглядываясь в своё отражение, будто видел его впервые. Он и правда забыл, каково это — носить не грубую холщовую робу, а тонкие ткани. Чистую сорочку с накрахмаленными, досадно упирающимися в шею, воротниками. Белоснежные манжеты, щеголявшие изысканной вышивкой: золотые нити сплетались в прихотливые узоры из листьев гвоздики, шиповника и нарциссов на грубом плюсе в виде тех же клинышков и черточек. Роскошь, сравнимая лишь с драгоценным виссоном, которая теперь казалась ему чужой и неудобной.

"Сколько лет прошло?" — пронеслось в его голове и в голове калейдоскопом пролетели картинки прошлого.

День, когда его с позором изгнали из родового гнезда. Когда вышвырнули из родного дворца Мириды, как паршивого пса, под перекрестными взглядами стражников и придворных, сгорая от унижения. Затем долгий путь в кандалах. Убийственные пустыни, где солнце выжигало не только тело, но и душу. Разрушенная крепость на самом краю света, в проклятом самими богами Ириле. Средь тех, кого мир отринул: прокажённых, воров, убийц. Та жизнь не учила ничему, кроме одного — выживать. День за днём. Ценой грязи, крови и забытого достоинства. И вот теперь он здесь. Облачённый в парадные одежды, пахнущие не пылью и смертью, а ароматом ладана и надеждой. Но память тела не обманешь — под изящной тканью кафтана всё ещё прячется шрам от оков, а в глазах читается холодная ярость тех лет.

Парень долго стоял у зеркала, пытаясь найти в безупречном наряде какой-либо изъян. Его играла на нервах чрезмерная строгость линий и холодный синий цвет, несвойственный традиционной палитре его семьи. Потому парень в который раз переспросил:

— Главный цвет правящей семьи Асхаев-Дан — золотой. Моя мать, отец и брат кутаются в сияющем лёгком виссоне золотого цвета! Я часто сравнивал эту женщину с амфорой. Она была так молода и красива… и любила не меня.

Корсей хотел выглядеть так же, как его брат, ничем не отличаться, но его старый приятель был убеждён, что это просто волнение.

— Уже много лет виссон золотого цвета — это символ господствующего рода Асхаев-Данов. Ты — его плоть и кровь. И сегодня ты вернёшь себе это право.

-- Но...

— Это цвет вечной пустоты Безликой Богини! Ее изображают в синем плюсе неспроста. Эта ткань настолько груба, что не она не сминается, а ее заломы повторяют хруст ломающейся кости! Это образ нашей вершительницы загробного мира. Синие воды плещут, бьются дикие об скалы Ириля. Черные тучи как черные пересмешники нависли над над крошечной планетой, над Элидой и издали, в кромешной тьме, слышен резкий скрип ржавой колесницы справедливости. Ты слышишь уже? Слышишь? Это жалкий вой тысячи грешников в упряжке покаяний. Вот так и запомнят тебя, когда ты войдешь в этот проклятый зал! Пусть смиряться — синий цвет не только цвет скорби и печали, но и победы! Эти вещи всегда и везде ходят бок о бок вместе. Это их цена.

—Я все же не уверен, что Безликая Богиня одобрила, спроситься еще.

Парень заметно погрустнел. В который раз он посмотрел в зеркало, про себя подметил: «Кафтан на праздничном вечере, по-моему, Спаситель перегибает. Все и так понятно, я совершенно не похож на других альхидов. Белая кожа, черные глаза,выразительный взгляд, высокий лоб, прямой нос, губы плотно поджаты. Удивительно несхож на смуглых золотоволосых и голубоглазых смеющейся лиц Данов».

—Не думай об этих людях как о своей семье. Вспомни, сколько раз они пытались убить тебя! Покушались на твою жизнь даже в Ириле! Сколько мне пришлось спасти тебя! Пора им бы ответить за все!

Прежде чем отпускать от себя приемника, колдун напомнил ему об ошибках его семьи. Семья всегда хотели его смерти второму наследнику, но тот ссылался на то, что они были простыми людьми - не магами. Им инородны понятия равновесия природы, гармония в мире и космосе. Они не видят взаимосвязи сакрального замысла, вообще отрицают мироздание, от того их проблемы не более чем человечны - практические проблемы, материальные, а это значит только одно: захватить побольше властной функции,распределить влияние и наслаждаться жизнью.

Наслаждение.

С недавних пор ужасающая правда об их деяниях достигла до самих краев мира. Ради тотальной диктатуры они готовы уничтожить весь мир — растоптать землю на которой живут -- саму Элиду. И после нескольких неудачных покушений на его жизнь правящая семья внезапно сменила тактику. Из младшего наследника, они создали чудовище. Имя «монстра» выводили на каждой голой стене, его кляли на площадях, от него в ужасе шарахались, завидев ни в чём не повинного юношу. А старшего брата — Лютоса Великолепного, Лютоса Справедливого и Милейшего — превозносили до небес, нарекая спасителем мира.

И тогда парень наконец понял: его мать и отец жаждут не просто власти — они жаждут оказаться на самой вершине мироздания, они алчут обожествления. Они так хотели прикоснуться к небесам, что вознамерились стать богами. Их сердца, ничтожно пустые, они заполняли чем придется — лестью толпы, кровью врагов, дымом жертвенных костров.

-- ...умалишённые! Они готовы отдать целые города и поселения ради своего проклятого могущества! Предать всех и вся — и возложить на жертвенный камень весь мир! Они ломают божественный закон! Думают им не воздаться, глупцы. Придёт! Все им придёт!

— Нет! Я не допущу этого! Я — ужас в их глазах. Я — меч их возмездия. Я — их конец! -- Он сделал шаг вперёд, и тень от его фигуры легла на стену, приняв очертания грозного исполина.— Я стану тем, перед кем вся Элида сложит оружие и опустится на колени! — в его глазах вспыхнуло пламя, холодное и неумолимое. — Я — тот, кого должно бояться. И не будет больше распрей, ибо некому будет поднять против меня голос. Я — бич этого мира! Страшнее любых эпохальных битв и сражений...

В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием наследника. Казалось, сами стены содрогнулись от его слов, признавших в нём не человека, а силу природы — разрушительную и неудержимую.

—Тише, — зашипел колдун, успокаивая молодого собеседника. — Нас могут слышать! Их лазутчики повсюду! Спускайся, тебя уже давно ждут.

Корсей гневно сжимал кулаки. Он ощутил как вскипала в нем неотвратимые чувства справедливости. Цена за предательство будет очень высока! Теперь он как лицо правосудия пришел раздать по заслугам за поруганную честь. За гнусные преступления против человечества пришла их расплата и он как никто другой ждал когда наступит время когда он станет лицом к лицу с властной матерью и самопровозглашенного регента главного каменного города всей Элиды -- Мириды и тот дворец где и родился корсей, обожествляемый дворец Кях-си-Нимруз, что означает Дворец Полудня.

Да, он все еще помнил те пережитые минуты постыдного изгнания. В ярких красках снятся одни и те же сны, где он потерпел неудачу. Тогда ему было не больше пятнадцати лет, но старому сарфину этот факт не мешал отправить родного внука, наследника, куда подальше.

Корсей Ликише Офиус Асхаев-Дан.

Поначалу Ликише не понимал подстроенного своим спасителем, Аморфом, фокуса, но жизнь вдали от дома дала ему блестящую возможность жить так, как хотелось ему самому. Заниматься собой, повышать не только физическую силу, но и учиться магии и самоконтролю где угодно и как угодно. Не идти по распорядку дня, как его брат Лютос, не обременять себя накрахмаленными салфетками, парадными нарядами, одобрительно кивать во время дискуссий с набеленными дамами о красоте певчих птиц или о том, что подадут на ужин.

Ликише не был таким. Его выгнали из дома в надежде, что он сгниёт в стенах некогда разрушенной крепости Ириля. Они надеялись, что паренёк сломается и приползёт на коленях, умоляя о пропитании и ночлеге, но корсей не вернулся. Он исчез из поля зрения, и это оказалось их самым опрометчивым поступком. Теперь на месте руин возвышалась огромная крепость, а из толпы диких разбойников, воров и убийц выросла вполне дееспособная армия. Ликише не собирался конкурировать с Миридой. Ему было глубоко плевать на их деяния, но, понемногу лишая Мириду статуса правящего сарфина, он занимал ключевые деревни и мелкие поселения, через которые шли продовольственные караваны. Он думал, что, лишившись провизии, Мирида признает в нём законную власть.

И письмо, прибывшее из родного края, только подтвердило его намерения: «...новости самые скорбные. К.»

Кто такой «К.», Ликише знал не понаслышке. Это был его личный шпион в стенах собственного дома, чья переписка с таинственным анонимом «К.» приносила ему немало важных известий. Источник был самым надёжным, и не верить ему было глупо. Поэтому, не теряя времени, собрав вокруг себя приближённых слуг, он пустился в путь.

Ликише мог только догадываться, что его ждёт впереди. На этот счёт аноним «К.» решил умолчать. Не стал рассказывать. Значит, он в подозрении. Теперь никаких тайн, корсей едет домой и явит себя перед всеми в кафтане синего плюса! Совершить акт мести за те чудовищные преступления, что нанесли ему все Асхаев-Даны - станет сарфином нетолько Ириля, но Ириля

Глава 2

Сдавалось, будто это было вчера. Он вспомнил тот день, когда от него избавились, как от ненужной вещи. Выгнали из собственного дома и на глазах всейзнати втоптали в грязь, словно уличного пса. Поставили в пример тем, у кого имелось бунтарское настроение. Тем не менее острые воспоминания главного повстанца не забыты, и корсей готов показать на что он способен. И в тот же час они вспомнят не как о «втором», а о родном сыне — Ликише Офиусе Асхаев-Дане.

НЕТ!

Наследник!

Личность!

Достойный наследник, носивший в себе благородную кровь альхидов — высшей касты магов этого мира. Ради великой власти Ликише вероломно перешёл на сторону тёмных сил и добился немалого. Однако судьба корсея Ликише распорядилась иначе. Ему была уготована куда более невероятная участь, чем прозябание на троне нового города, выстроенного им самим.

Ликише родился вторым мальчиком и был ещё совсем малюткой, когда от него отвернулись родители, уделив всё внимание первенцу Лютосу — тому, на кого возлагала надежды вся Элида. Мальчика растили няньки вдали от коронованного брата, в отдельном флигеле с тремя комнатами — неподалёку от дома, где содержали рабов. Вся его жизнь с первых дней стала борьбой за выживание. С каждым новым днём мальчик рос всё более жестоким и грубым, проникаясь ненавистью ко всему миру. Слухи о его тёмных деяниях выходили за грань вообразимого. Люди винили его во всех бедах, будь то сломанная повозка или урожай, погубленный засухой.

Но этот день сулил ему новые испытания. Благодаря силе непреклонного духа мальчик упрямо рвался вперёд, стремясь всюду быть первым, но на фоне Лютоса Ликише всегда оставался «вторым» и виноватым. О нём сочиняли жуткие песни, от которых сами же дрожали. Его именем пугали детей по ночам, но "второму"это было только на руку.

Глава 3

Его судьбоносная встреча со своим спасителем, колдуном, произошла тогда, когда ему исполнилось десять лет. В день его рождения. Будущее для него не светило своими лучами славы. Ведь жизнь второго сына ничем не отличалась от жизни сына простой кухарки. Иногда ему так и казалось, если бы не дорогие наряды из хлопка. По обычаю, маленьких детишек любили и радовали до совершеннолетия. Это священная традиция, и в нее верили все миридийцы, опасаясь гнева своих богов. Карающая Мать-Берегиня — богиня жизни, семейного очага, детей, священное имя мира — являлась чуть ли не самой суровой из богемного пантеона, покровительницей всех людей. Удовлетворить Мать-прародительницу было сложной задачей. К десяти годам ребёнка в семье чтили как священное дитя. Люди верили, что дети ещё не прошли духовный путь в реальный мир. Их хрупкие невинные души чисты, хранимы богами. Ни одна магия не может повлиять на ребёнка, и обделить божье чадо было большим прегрешением, что карается самой Берегини или Безликойбогини, что разъезжает на проржавленной, скрипучей колеснице в пределах вечности с каменной чашей Истины и Совести. Этот волшебный мир оберегал своих чад от любой напасти и колдовства, но в день совершеннолетия, в десять лет,все становилось по-другому. Вот и наступил такой день для маленького Ликише. Свой путь он будет выбирать сам.