Змееносец Ликише

— Тогда ответь: если импульс сотворили вы двое, и Эхо двух звёзд до сих пор пожирает наш мир… почему вы не оборвёте его? Почему не закроете эту рану? Не молчи, отвечай же!

— Мы…мы пытались, но... Ни я, ни святозары, ни другие великие мужи Элиды -- никто не знает как. Никто не ведает, что сотворил Аморф!

-- Лжешь!

-- Я говорю правду!

-- Не верю!

Тишина. И по щеке старика скатилась слеза. Одна. Она проложила светлую дорожку на тёмной, высохшей коже — как трещина на древней глиняной табличке.

-- С Эхом и ты не можешь справиться! Верно?

-- Я делаю что в моих силах, но все очень сложно. В скалах Ириля до сих пор находят мёртвые тела ирильцев, утопленные в зелёном стекле — «спящие». Женщины, мужчины, старики, дети — неважно! Безжизненные тела, словно застывшие в стеклянном плену…

— И?...

Ликише замолк, а потом прошептал с леденящим душу смешком:

-- Аморфа в скалах нет, значит ты его запечатал!

— Необычайно догадливый! -- засмеялся повелитель так, будто с секунду назад на его лице не было никакой боли.-- Когда я увидел его… Вот это, что называется лицом было запечённым, как овощ в огне, но он был ещё жив. Тогда мне по настоящему стало больно, будто это мое лицо сварилось в кашу. — Вдруг его голос сорвался в истерический шёпот, полный паранойи. — Но уже как десять лет назад камень пропал! А я стал ощущать опасность… Его дыхание в затылок так и жжёт, как тот проклятый луч! Я, наверное, схожу с ума, когда чувствую его присутствие? Он был с тобой все эти годы? Скажи честно, он здесь? С тобой?! Я вижу его тяжёлый отпечаток на тебе! Ты излучаешь его силу! Аморф решил мне отомстить! Через тебя!

Сарфин вцепился взглядом в Ликише, его глаза расширились до предела, а после, за секунду правитель изменился в лице. Его черты, только что отмеченные печалью и безумием, исказились чистой, нечеловеческой яростью. Он резко вскочил на ноги, с грохотом раскидывая в стороны тяжелую тяжелую мебель, словно она была из перьев. Казалось, его иссохшее тело обрело невиданную мощь. Он взлетел вверх и с невероятной, хищной жадностью бросился на корсея, растопырив в стороны худые, костлявые пальцы с длинными, острыми как бритва ногтями.

Ликише едва успел отскочить назад, но когти старого сарфина впились в его плюс, с лёгким шелковым треском изодрав грубую ткань, пустив первую кровь по коже.

— Знаешь, зачем он создал эхо?! — просипел Аллель.

К счастью, рефлекс отточенные годами и тренировок, сработали быстрее мысли. Корсей инстинктивно щёлкнул пальцами, выкрикивая гортанное заклятие замедления. Воздух вокруг сарфина сгустился, стал вязким, как мёд. Аллель повис в прыжке прямо над головой Ликише, его движение растянулось до мучительной, почти остановившейся немоты. В этом неестественном замирании его тело казалось ещё более чудовищным. Сухое, с выпирающими костями, оно напоминало гигантского, хищного насекомого, застывшего в момент атаки — с длинными, отощавшими лапками вместо рук и ног, с десятком мелких, острых жал вместо пальцев. Ликише содрогнулся от отвращения и ужаса. Он не планировал биться с правителем, да и Аморф предупреждал его — святозары примчатся по первому же зову сарфина.

И он был прав.

Заклятие, купленное у бродячего колдуна за немалое золото, не было рассчитано на такую мощь. Спустя пару секунд пространство вокруг Аллеля дрогнуло, затрещало, как тонкий лёд. Стеклянная пелена заклятья разбилась на тысячи острых осколков, которые, повинуясь воле сарфина, не упали на пол, а обернулись вокруг Ликише, впиваясь в кожу и одежду, сковывая движения. Безумное желание обладать змеем всецело изменило правителя, вывернув его сущность наизнанку. Из его боков, с хрустом костей и надрывом ткани, выросли ещё две пары костлявых, серых рук. Теперь он стал похож на гигантского шестилапого таракана, движущегося с противоестественной, пугающей скоростью.

Он то прыгал из угла в угол, отталкиваясь всеми конечностями, то стремительно полз по стенам библиотеки, взбираясь на второй этаж под самым потолком, чтобы тут же атаковать корсея книгами. Ликише едва успевал увертываться от летящих в него тяжёлых фолиантов. Он отбивался от целой серии учебников Бидонье — «Основы сочинения драматургов», и скучных трактатов по скоритам — науке о подземных насекомых. Пригнувшись, он укрылся за шаткой стопкой книг и неожиданно нанёс ответный удар — сферический импульс сжатого воздуха, сорвавший Аллеля с лестницы. Старик с грохотом рухнул на пол.

Используя свободную секунду, Ликише быстро сосредоточился на защите. На скорую руку он сочинил заклинание-барьер, способное оградить его от безумца. Но тронутый умом старик снова попытался добраться до Ликише, приготовившись к новому прыжку.

Внезапно все книги, свитки, пожелтевшие листки в библиотеке сорвались с полок и взвились в воздух. Они закрутились в безумный, ревущий вихрь вокруг нападавшего, а затем собрались в гигантскую, пульсирующую спираль, приняв едва уловимый, но чудовищный образ огромной змеи. Бумажная чешуя зашелестела, слепые глаза из корешков уставились на сарфина, и змей из знаний и памяти приготовился к удару.

— Ты хотел змея? Так получи его! — воскликнул Ликише, запуская череду тяжелых фолиантов прямо в правителя.

Книги, словно послушные снаряды, полетели в Аллеля, сбивая его с ног и заваливая грудой бумаги и кожи. Но старик, словно одержимый, пробился сквозь эту груду, выполз на коленях и простёр к внуку дрожащие руки.

— Стой! Стой! — его голос был поломанным, умоляющим.

— Угомонился? — сквозь зубы прошипел Ликише, тяжело дыша, жадно глотая воздух. — Этого ты хотел? Змея? Всё из-за змея? Ты отказался от меня из-за него? Выбросил родного внука за ворота из-за змея?! Редкие нападения на Ириль — тоже из-за змея? Людей довёл до мора, пролил реки крови альхидов! Уничтожил Дом Невест! Нет, ты больше не сарфин. Ты даже не альхид.

— Мне необходимо было действовать! — закричал старик, и в его глазах мелькнуло оправдание. — Иначе Змееносцем стал бы Аморф!

— Аморф не был Змееносцем! Ты знал об этом! Но тебе было мало! Ты всё равно разрушил Ириль, и теперь в твоём грехе тонет Мирида! Никто из вас не стал Змееносцем! Никто! Это была моя судьба! А что было предназначено тебе? Может, быть сохранить единственного брата от безумия? Может змей и выбрал бы кого-то из вас, но в ваших сердцах была только чернь. Ему нет места рядом с жадностью, гордыней и жестокостью!

— Но ты обязан мне жизнью! — внезапно выдохнул Аллель, и в его голосе зазвучала тёмная, удушающая благодарность. — Если бы не я, ты бы принял судьбу той распутницы, что тебя породила! Я спас тебя, заперев обречённую в самые в темное подземелье дворца, упиваясь её проклятиями в мою сторону! То же самое я хотел повторить с тобой, когда ты получил этого червя! Однако я твой милостивец — дважды даровал тебе жизнь! Ты обязан мне!

«Я спас тебя, заперев обречённую в самые тёмные чертоги дворца, упиваясь её...»

Слова эхом прокатились по библиотеке, будто сами стены, повторили их оглушительным ревом. Это как крик всех жертв Аллеля, всех загубленных душ, всех проклятий, что витали в этих стенах. Воздух стал густым и удушающим, тяжелым от признания, которое переворачивало всё с ног на голову. Ликише почувствовал, как земля уходит из-под ног, не от магии, а от осознания чудовищной правды. Не думая больше ни о чём, кроме как о бегстве из библиотеки, он резко развернулся и бросился прочь из библиотеки, оставляя за спиной обезумевшего правителя. Опасаясь натворить непоправимое — свернуть тощую шею, на которой болталась безрассудная голова правителя, — Ликише едва помнил, как вышел на свежий воздух, а в голове все еще крутились слова повелителя. Ему, как никогда, захотелось отомстить всем за свои обиды. Спалить дотла всё, что его окружало. Как никогда, ему захотелось повторить историю Аморфа — сделать так, чтобы весь мир познал горечь его сердца.

— Этого не может быть! — голос сорвался на хрип. — Это ложь! Злокозненное враньё, чтобы снова избавиться от «второго»! За такое кощунство святозары должны были казнить правителя! Вынести на суд! Но что случилось на самом деле?.. Никому не было дела до одинокой женщины в тёмных чертогах дворца. Никому.— Он замолчал. Сглотнул. И закончил уже почти шёпотом, глядя в пустоту: — Значит… я незаконнорожденный. Я не корсей. Я — ничто! Проклинаю эту семью. Проклинаю эту кровь! Чтоб она вытекла из меня вся — до капли.

Ликише бродил по золотому парку, не чувствуя ни Эрра, ни аромата цветов. Он испытывал нещадные муки от собственных мыслей. Они, словно тени прошлого, рвали его изведённую душу на части.

Теперь-то всё стало более чем ясно! Почему его с такой брезгливостью оттолкнули от себя, причисляя к порождению тьмы, нанося кровавые полосы хлыстом. Бедный парень всегда считал, что причина в старшем брате Лютосе… но, как оказалось, тайна его рождения была сокрыта в тех самых тёмном подземелье, о которых он даже не подозревал.

«Незаконнорожденный».

Слово жгло изнутри, как раскалённое железо. Калейдоскоп видений — женщины, сидящей на сыром полу в ржавых цепях, — сводил с ума. Казалось, каждая клетка его тела кричала, требовала отмщения. Корсей резким, почти яростным движением стащил с себя разорванный плюс, швырнув его на землю, обнажил грудь, иссечённую кровавыми полосами от когтей правителя.

— Ликише, мальчик мой! — послышался сзади тревожный, знакомый голос святозара. — Что с тобой?! Что случилось?!

Но парень не обернулся. Его плечи напряглись, а голова склонилась неестественным образом. Когда он заговорил, его голос был чужим — низким, с хриплой, змеиной шипящей нотой, словно из его горла вырывалась не человеческая речь, а ядовитое предупреждение.

— У-би-рай-те-есь… все… вон! — слова выходили прерывисто, с противным свистом. Его челюсть двигалась странно, а изо рта на мгновение мелькнул раздвоенный язык, бледный и быстрый, как молния. — Не… по-од-хо-ди… ко мне!

Он повернулся к святозару. Медленно. Не по-человечески.

Глаза — всегда чёрные, как сама тьма — теперь стали другими. Вертикальные зрачки. Полые. Блестящие. Золотая радужка горела изнутри. В них не было Ликише. Там сидело нечто гораздо страшнее.

Воздух зашипел. Запах серы ударил в ноздри — едкий, удушающий.

— Ликише... — голос Уляма сорвался. — Мальчик... кто с тобой это?

Ответом была тишина. И чешуя, выползающая из-под кожи. Татуировки ожили. Иероглифы поползли по телу, переставляя буквы, складываясь в слова, которых никто не должен был слышать. Улям прикрыл лицо, но не ушёл. Он стоял, дрожа от увиденного, и шептал: «Очнись».

— Шс-с-с-с-с-с-шс-с-с-шс-с-с! Я слышу её голос! Она зовёт на помощь! — среди шипящих, змеиных звуков прорвался человеческий, полный отчаяния голос Ликише.

Парня бросало во все стороны, будто невидимая сила играла с ним, как с тряпичной куклой. Он бился о землю, содрогался, пытаясь вырваться из невидимых тисков.

— Тёмные подземелье дворца… Она зовёт на помощь! Шс-шс-шс-с-с!

Вдалеке ещё продолжался праздник, звучала музыка и смех, но здесь, на этом укромном краю парка, царила могильная тишина. У выложенной кирпичом тропинки росли белоснежные, почти светящиеся цветы. Где-то вдалеке журчала вода фонтана. Воздух был напоён сладким ароматом молодых медовых деревьев, прославивших Мириду своими пряными яблоками. Это место казалось созданным для тихого счастья, но теперь полное безмолвие вокруг пророчило лишь беду. Казалось, сама природа затаила дыхание в предвкушении ужаса.

— Шс-с-с-шс-с-с-с-с-с-с-с… Я слышу её. — Ликише замер, прислушиваясь к голосу, слышимому лишь ему. Его лицо исказилось от муки. — Прекрати кричать! Немедленно закройся! Почему она так кричит?!

— Ликише, кто кричит? Кто это?! — настойчиво, почти умоляюще, повторял Улям, стараясь пробиться сквозь завесу безумия. — Назови её имя! Дай мне её имя! Имя!

Но Ликише уже не мог терпеть эти пытки. Он не мог вынести эти душераздирающие крики о помощи, которые разрывали его изнутри. Он не понимал, откуда исходит этот дикий, нечеловеческий рёв, но в самой глубине души он знал — это кричала его мать. Он слышал её первый плач, когда он был младенцем, а теперь — этот полный ужаса и боли голос.

Он старался заглушить нестерпимый крик, зажимая уши так сильно, что под ногтями выступила кровь, но всё было безрезультатно. Голоса становились только громче, настойчивее, пронзительнее. Но внезапно его силы иссякли. Он рухнул перед святозаром на колени, его тело содрогалось от рыданий.

— Улям, помоги ей! — воскликнул он, его голос сорвался в надрывном шепоте, полном немыслимой муки. Он схватил святозара за плащ, умоляюще глядя на него залитыми слезами глазами. — Помогите ей! Умоляю!

— Кому? Кому нужна помощь? — голос Уляма дрожал, едва вынося происходящее. Его руки, сильные и привыкшие к старым книгам, бумаге и чернилами, теперь с трудом удерживали бьющегося в истерике Ликише. — Кто она? Имя! Назови мне имя!

Но ответа так и не последовало. Нечто другое заставило старого святозара застыть от ужаса. Внезапно всё перед глазами поплыло, закрутилось. Густой, сизый туман, пахнущий озоном и прелыми камнями, сгустился вокруг, заволакивая обоих в леденящую, абсолютно чёрную бездну. Из этой кромешной тьмы, словно из глубины колодца, доносился тот самый женский голос, терзающий корсея. Улям готов был поклясться, что этот голос был ему знаком. Он слышал его… но где? И, главное, когда?

Внезапно густой туман расступился, словно разорванный занавес, являя ужасающую картину.

Сырая, промозглая камера. Воздух густой от запаха плесени, мочи и отчаяния. На гнилом полу, в ржавых цепях, сидела юная девушка. Ей вряд ли было больше семнадцати. Её одежда превратилась в лохмотья, сквозь которые проступали синяки и ссадины. Её лицо, бледное и исхудавшее, было искажено гримасой немого ужаса, а бездонные глаза, полные слёз, смотрели в никуда, но её губы беззвучно шептали одно и то же, снова и снова, мольбу, которая так и не была услышана:

«Помогите… Ради всего святого… помогите…»

Улям замер. Ледяная волна узнавания прокатилась по его спине. Он видел её. Много лет назад. Мельком, в толпе придворных, или в свите какой-нибудь знатной дамы… Это было так давно. Но он помнил этот взгляд — полный жизни и надежды, который теперь был уничтожен. Он вспомнил, как ее вели за руки через коридоры как преступницу. Закованную в тяжедые цепи... И с животом!

И в этот миг он всё понял. Понял цену власти сарфина. Понял источник ярости Ликише. И понял, что тишина дворца хранила в себе такой ужас, перед которым меркли даже битвы с нечистью.

Кровь засохла на некогда безупречном соттане, превратив священный герб в пародию — шестиконечная звезда с лучами-мечами теперь походила на рану. Эти символы должны были вести воинов света... но привели её сюда. Девушка дёрнулась, и жемчужное ожерелье на запястье брызнуло бледным светом — последний намёк на её принадлежность к ордену. Кулон-люпин качнулся, будто пытаясь вырасти сквозь железо... но магия цепей была сильнее. Они впивались в плоть, оставляя синие узоры, словно руки уже начали разлагаться. Тьма шевельнулась. Сначала огонёк. Один. Как уголь, выпавший из адского камина, а потом — тень, шире и чернее самой ночи.

Коссей Гадесис.

Его ухмылка расползалась по лицу, будто трещина по стеклу. Каждый стон девушки, каждый её вздох казались ему музыкой."А ведь твои святозары думали, что спасут тебя..." — он прошествовал сквозь оцепеневших стражников, его плащ волочился по полу, как шкура содранного зверя. Пальцы с перстнями вцепились в прутья клетки.— Это я могу спасти тебя. Только я!"

— Не приходи ко мне! — воскликнула узница, пытаясь укрыться от безжалостного тирана. — Прочь отсюда! Уйходи! Прочь отсюда!

Гадесис прижался к прутьям клетки будто хотел спролезть через них.

— Ты лжешь себе, милая. Я помню, как твои пальцы впивались в мои плечи... как ты шептала 'Гадесис! Гадесис!' не той молитвой, что научили тебя святозары, а сладострастным стоном...— Девушка плюнула. Слюна с кровью брызнула на его расшитый золотой нитью тунику — Твой отец сдохнет в канаве, как предатель! А ты... ты будешь жить! Знай же женщина как мучается последняя надежда на... Я предлагал тебе трон! Будь же ты моей женой и твой род процветал бы еще тысячу лет! Но ты выбрала этот... герб на позорной тряпке.

Резким, почти звериным движением Гадесис просунул руку между прутьями — костяшки хрустнули, сдирая кожу о холодное железо. Он хотел ухватиться за узницу, вцепиться ей в плечо, но пальцы вместо этого нашли цепь на её шее. Гадесис рванул — бездумно, яростно. И кулон-люпин, тонкий, как лепесток, разлетелся. Осколки ещё сверкали в воздухе, падая на каменный пол звонкой ледяной крошкой, когда девушка увидела. Увидела, как распадается на части единственное, что связывало её с прошлым. Глаза её расширились, губы дрогнули — и из горла вырвался не крик даже, а всхлип, какой бывает только у того, кто потерял всё за одно мгновение. Она разрыдалась. Не сдерживаясь, не стыдясь своей слабости перед лицом палача. Слёзы хлынули по щекам, смешиваясь с пылью и кровью на разбитых скулах.

— Это… это последний подарок моей матери, — выдохнула она сквозь рыдания, и голос её сломался. — Это такая у тебя любовь? Ломать вещи, судьбы, жизни! Грязно взять беременную женщину? Запереть её вот здесь и обречь на мучения?!

— Ты лжешь! Ты не могла быть... Ты понесла от меня! Я отец этого малыша!

— Ты чудовище!

.— Умоляй, прошу. Здесь и сейчас! И я остановлю эти мучения, остановлю казнь твоих близких и все будет хорошо! Как раньше, когда я тебя увидел, ты сияла девственной чистотой.

Но девушка лишь прошептала: — Падальщик...Губитель душь! Этому никогда не бывать!

— Но почему?

— Потому что ты убийца! Ты не видишь, но моему взору открыты все тайны, даже те, о которых никто не знает! Ты убивал. На тебе загубленые души!

Темница содрогалась от их слов, будто стены впитывали яд каждого слова.

— Я должен был сохранить тайну о тебе, ведь ты высокородная и носила в себе дитя, как простая мирянка! От кого этот блуд? Где твой священный Офиус, когда твоё чрево распухало от греха? Язычники! Вы все язычники! Благо мы вовремя остановили эту ересь, но и этого мне хватило...

— Как видишь, опоздали! Мы провели ритуал и все свершилось!

Девушка вдруг улыбнулась кровавой улыбкой.

— Ты сделала свой выбор, а я свой. Теперь это дитя будет расти во вдорце, как корсей Мириды.

— Ребёнок не твой! Ты сделал это ради власти! Ты осквернил моё тело, но зачать так и не смог! Это не твоё дитя, а Его.

Тишина. Гадесис отпрянул, будто его ударили кинжалом.

— Врёшь...это ребенок мой и...

— Этот дитя вырастит и станет бичом твоего мира! Ты поплатишься за свои грехи!

— Открыть клеть! — голос коссея резанул тишину, как нож.

Щелчок. Замок хрустнул. Клетчатая дверь медленно, со стоном, открылась. Гадесис не ждал ни секунды. Он влетел внутрь — резко, нечеловечески быстро. Его рука уже тянулась к горлу девушки. Схватил. Пальцы вжались в нежную кожу, готовые сломать, задушить, вырвать жизнь. Как защита на её шее, прямо под его хваткой, начали проступать странные узоры. Чешуйчатые, словно у рептилии. Они росли на глазах, складываясь в причудливую вязь — не татуировку, не шрам. Что-то гораздо древнее.

Знак Офиуса.

Гадесис не разжал пальцев. Но и не сжал их сильнее. Он замер, глядя на чешую.

— Прикоснись ещё раз — и твоя душа сгорит ещё до смерти..., — сквозь боль прошептала она.

Гадесис с неким наслаждением обвел её фигуру взглядом, словно каждое сопротивление, слово и даже голос капало ядом сладострастия. Он протянул руку, коснулся её запястья, стирая грязные белила, обнажая живую кожу под ними — будто сдирал с ее покрова лож.

— Мне нравится, когда мы сплетаемся в едином порыве — и тогда я вижу в тебе его, Офиуса, такого жалкого, такого слепого, такого бессильного, что он не способен защитить даже ту, кто носит его кровь, и мне, честно, это льстит до боли в зубах, посмотри на себя, тебе приходится выть и царапаться самой, ты ушла в орден, обелила себя, выскребла из души всё живое и ходишь теперь как живой труп, но разве мёртвые стонут так сладко, так по-звериному, пойми, дорогая, кроме меня тебя не спасёт никто, испорченная невинность — это клеймо, никто не возьмёт такое сокровище, где твоя Берегиня, где твой Офиус, они видят, они знают — и молчат, а ты моя искусительница, ненавижу тебя столько же, сколько и боготворю, и мы станем парой проклятых, королём и королевой всех грешников, разве это не прекрасно — соглашайся, молю… — его губы уже касались её уха, дышали прямо в кровь, — твой новый храм — мои объятия, твоя новая молитва — мой стон, а твой единственный бог отныне я.

— Ты не понял, да? Бывает так, что не всё происходящее зависит от тебя. Ты стоишь передо мной — чистый, в золоте, будто божок на алтаре. Но даже твоё сияние не заставит меня стать твоей избранницей для грязных дел. Я сама выбрала. Связала свою судьбу с судьбоносным. И моя душа — посмотри на меня — не запятнана грехом. Ни единой чёрной капли. А твоя… пусть твою душу унесёт колесница Безликой богини в никуда. А моя найдёт утешение в Синих Водах. Там, где ты никогда не будешь.

Слова узницы по-настоящему пугали Гадеса. Попасть в упряжку после смерти и нести на себе колесницу Безликой — удел истинных грешников. Пополнить ряд среди воров и убийц, обманщиков и врунов, которых погоняют ударами тысячи плетей, — самое страшное проклятие и страх любого, кто усомниться в справедливости богов. Гадес впился пальцами в хрупкое личико девушки, его судорожная ухмылка обнажила зубы, будто клыки загнанного зверя.

— Любовь моя, сегодня ты тронула мое сердце дважды, — шипел он. — Сводишь меня сума. С каждым разом твои речи все опаснее и опаснее. Я не могу ждать больше! Соглашайся, тогда виссон, ванны с лепестками, даже... твоих сестёр -- все верну и даже больше! Твои сестры ведь тоже тоскуют по тебе, правда?

Его голос дрогнул на лживой ноте от чего она подняла на него глаза...Потускневшие от страданий, вдруг вспыхнули знакомым ему холодным огнём.

— Ты ошибся дважды, сёстры Данов не плачут. Они затачивают когти и ждут.— одним резким движением она вырвала лицо из его хватки, так что его пальцы скользнули по её скуле, не удержавшись. — Предавший кровь — своей кровью и сгинет. Ни боги, ни цепи, ни золото тебя не спасут.

— Ах, ты...— обозлился коссей, он с яростью схватил девушку за руки...— Ты поплатишься за эти слова! Так, что принесешь мне еще одного ребенка!

Этого хватило, чтобы оба очевидца видения вняли суть увиденного. Калейдоскоп прошлого резко исчез, и перед глазами снова расстелился парк с дурманящим запахом мёда и пряностей, сменив удушливую сырость темницы.

Улям стоял, ошеломлённый, пытаясь перевести дух. Его ум лихорадочно работал. «Эта девушка! Я её помню! Это же пропавшая девушка из Дома Невест! Она из рода альхидского! И что она имела в виду, когда говорила о... беременности? Если предположить... Тогда выходит, Ликише не сын Фрийи Диодон? Тогда это может значить, что Ликише — Змееносец после обряда? Он божественное дитя! Однако, был ли второй ребенок?»

Мысли неслись вихрем, и Улям, как никогда, чувствовал, что близок к истине. Он обернулся к Ликише, в глазах которого всё ещё бушевала буря из боли, гнева и шока от увиденного. Он хотел задать пару… нет, много вопросов. «Во-первых, почему он никогда не говорил мне о своей способности видеть прошлое? Святозар не исключил, что его друг — медиум и разговаривает с мёртвыми! Ликише может призвать душу как свидетеля на суд! Если это так, то он... он единственный, кто остался в живых из рода Данов. Последний маг, способный призвать мёртвую душу из того света и потребовать ответ».

Мысль была одновременно пугающей и всесильной. «Бедняг-медиумов давно никто не видел. Да и мало кто решался об этом говорить, боясь неминуемой расправы даже среди своих, из-за страха перед разоблачением. А это значит...». Улям посмотрел на Ликише с новым чувством — не только с жалостью, но и с трепетным уважением. «...что, став свидетелем самой ужасной тайны Мириды, Ликише обрёл не просто право на месть. Он обрёл право на справедливый суд! Святозары были обязаны...»

Глава 10

Видение пришло незваным — ворвалось в сознание Ликише, как удар кинжала меж рёбер. Таинственная девушка с чешуйчатыми узорами на шее. Гадесис, тянущий к ней руки сквозь прутья клетки. Их голоса, переплетённые ненавистью и страстью. А потом — осколки купола, слёзы, и шёпот: «Предавший кровь — своей кровью сгинет».

Ликише понял, кто это мог быть, потому вынести ужас тайны уже не мог. Сначала просто свело спину — резко, до хруста. Он упал на четвереньки, ощутив, как позвонки начинают удлиняться, ломаться и складываться заново. Пальцы рук свело судорогой — ногти почернели, вытянулись в кривые когти, меж ними натянулись тонкие перепонки. Рот наполнился металлическим вкусом: клыки выталкивали человеческие зубы, вырастая в два, в три ряда. Кожа лопнула на плечах — из-под неё хлынула не кровь, а густая сизая слизь, и в этой слизи уже шевелились новые, змеиные чешуи. Они росли на глазах, заползая на шею, на спину, на лицо. Ликише закричал, но из горла вырвалось нечто среднее между рыком и шипением — гортань перестраивалась, становясь длинной, гибкой, способной глотать добычу целиком.