Змееносец Ликише

— Ты маг! — голос сарфина прозвучал как удар хлыста, сухой и безжалостный, прерывая рассказ. Тишина в зале застыла, стала осязаемой, как лёд. Даже дыхание придворных замерло. Они ждали, затаившись, понимая, что следующий миг определит всё: жизнь или смерть юноши или продолжение династии.

Ликише выпрямился во весь рост, и взгляд его вспыхнул ликующим огнём.

— Я, Ликише Офиус Асхаев-Дан, провозглашаю себя магом!

И в тот миг, когда слово «маг» прозвучал как вызов, — толпа заликовала. Гул восторга, долго сдерживаемого страха и надежды, прорвался сквозь мраморные своды, сотрясая самые камни тронного зала. Но святозары застыли в полном оцепенении. Их стройные ряды, ещё мгновение назад бывшие воплощением неумолимой власти, теперь походили на лес из белых, неподвижных изваяний. Под капюшонами не видно лиц, но в самой их окаменелости читался ужас перед свершившимся.

Фрийя, бледная как полотно, вцепилась в руку Лютоса с такой силой, что её ногти впились в его кожу сквозь ткань одеяния. Её грудь судорожно вздымалась, она едва могла дышать, будто воздух вдруг стал таким тяжелым. Ее глаза передавали чистейший, животный ужас — предчувствие конца всего, что она так яростно охраняла. А Гадесис… Гадесис глядел на «своего сына» не с отцовской гордостью, а с холодным, безжалостным расчётом. В его взгляде, скользнувшем поверх ликующей толпы и застывших стражей, уже зрели планы покушения. Он видел в Ликише не наследника и не мага, а угрозу. Великий зал дворца в одно мгновение раскололся на два мира: один — ликующий, видящий в юноше спасителя; другой — немой от ужаса.

Советники плотным кольцом обступили Сарфина и принялись нашептывать свои отравленные речи прямо в ухо. Он вновь дрогнул, пошёл у них на поводу, вдохнул этот яд. Но были и те, кто уже давно продался Аморфу. Эти жадные до власти превалиры получили свой драгоценный орихалк и камни, что сияют ярче звезд, — всё ради титула корсея для Ликише. Противостоять такому злу, как узник тетраэдра, не под силу даже превалирам. И вот теперь они требовали от Сарфина узаконить «дитя» в качестве принца, а самого Ликише держать на привязи. Нашептывали: малец-то бесхребетный, управлять им — раз плюнуть. Приучить его, как безродную дворнягу: помани костью — и пойдет. Так они учили Сарфина, как сломить глупого ребенка и через него вертеть смутой.

— Альхид Ликише Офиус Асхаев-Дан первый, признанный сын коссея Гадесиса и Фрийи из Диодона! — голос его дрожал. Краем глаза поглядывал на советников, которые едва заметно кивали головой. — На-ре-каю те-ебя ти-ту-лом кор-сея!

Его слова подобно раскату грома, прокатились по залу. Даже непоколебимые святозары содрогнулись. Никто не посмел осквернить слово повелителя, но в их оцепенении читался ужас. Они ждали пояснений, опровержений — но трон молчал. Пока все пытались осмыслить услышанное, старый дед, чей рассудок уже давно отдалился от реальности, яро изрывал речи о безопасности семьи, о долге, о крови — бессвязные и полные отчаяния.

Ликише в это время низко опустил голову, нагло укрывая удовлетворённую ухмылку. Всё шло прекрасно — даже лучше, чем он смел надеяться. Хитрый план Аморфа сработал. Он был уже не изгоем, а претендентом. Потом он высоко поднял голову и посмотрел на сарфина с такой же надменностью как смотрели на него с минуту назад. И именно это движение — этот скрытый триумф во мгновение ока заметил коссей Гадесис. Его взгляд, привыкший видеть не лица, а заговоры, уловил малейшую искру насмешки в позе сына. И ярость, холодная и мгновенная, вспыхнула в нём. Он тут же ринулся в сторону подлого изменника, не в силах сдержать порыва.

— Это твой план?! — голос Гадесиса взорвался яростью, он ринулся к Ликише, сжимая кулаки. — Ты всё продумал, чтобы тебя провозгласили наследником?! Ты не маг! Ты не можешь быть магом! Магов больше нет! Женщины не рожают магов!

Тишина в зале стала оглушительной. Казалось, сам воздух застыл от этого обвинения. Но прежде чем Ликише успел открыть рот, раздался новый голос — властный, дрожащий от внезапной ясности.

— Гадесис, ты же не хочешь сказать, что это моя ошибка? — старый повелитель медленно поднялся с трона, заставляя всех присутствующих инстинктивно отступить на шаг. — Моей ошибкой было то, что я долго не признавал очевидного. Я видел в Ликише только детскую надменность и тягу к зазнайству! Но этот мальчик такой же, как и Лютос, усердно шёл к совершенству… но д;лго упрямился, как малое дитя. Это можно исправить. Ликише не имеет права перечить первенцу, но если бы Лютос имел хоть какую толику магии, что дарована альхидам… всё было бы иначе, однако это не так. Право на трон остаётся за Лютосом, а Ликише поклянётся в верности брату и будет охранять его покой до скончания своих дней!

— Это братоубийство! — выкрикнул Гадесис, и его несдержанность заставила многих ахнуть.

Сарфин перевёл тяжёлый взгляд на Ликише — в его глазах стыл холод. Он знал: превалиры не отступятся, они разрушат его покой, а старому сарфину нужна лишь тишина.

— Ликише — маг! А значит, он… может претендовать на трон! Претендовать, а не завоёвывать! — Аллель сделал паузу. — А покой кронкорсея Лютоса будут охранять святозары!

— Отец, — голос Гадесиса дрогнул от отчаяния. — Ты забываешь, он же «второй»… Фрийя… она родила…

— Я не «второй»! — крик Ликише прорвался сквозь зал, будто он вырвал эти слова из самого сердца, из самой глубины своей души. Он выпрямился во весь рост, и его глаза горели яростью и болью. — Я не «второй»! Я такой же наследник! И моя магия змееносца — доказательство!

В зале повисла шокированная тишина. Превалиры, советники обступили сарфина и снова что-то нашептывают. Гадесис бросился вперёд, готовый возразить правителю, попытаться повлиять на его решение, как вдруг огненная стрела, рождённая в ладони его сына, со свистом рассекла воздух. Пламенный клинок едва не задел виска, оставив на щеке тонкую кровавую полосу и опалив прядь волос. Гадесис замер, ошеломлённый не столько болью, сколько удивлением. Он впервые увидел чашу Ликише — пылающий символ, пересечённый волнистой змеиной чертой, — знак необыкновенной магии, которой тот мастерски овладел. И тогда коссей Гадесис, всегда такой надменный и властный, дрогнул. Инстинкт самосохранения затмил всё. Как последний трус, он ринулся прочь — не в бой, а в толпу разодетых и перепуганных господ, ища защиты у тех, кто и сам застыл в ужасе. Но никто не двинулся с места. Ликише стоял неподвижно, и в его глазах плескалось пламя. Он больше не просил разрешения говорить, как это было раньше.

— Зме-е-ено-сец! Снова этот проклятый дух в моем доме! Убейте! Убейте его! — голос старого повелителя прозвучал животным ужасом, словно перед ним возникло самое древнее из кошмаров его рода. Сарфин, как и другие советники и превалиры попятились назад спотыкаясь об длинные в пол яркие халаты.

Шестеро святозаров — белые, как первый снег, сияющие золотым ореолом в глазах — двинулись вперёд. Они окружили Ликише, словно саблезубые тигры, готовые разорвать добычу. Их движения были отточены до совершенства, взгляды — холодны и уверены: этот бунтарь не уйдёт. Молодые, испытанные в бою воины сошлись в кольцо. Их ладони вспыхнули ослепительным золотым сиянием — являя миру чистую, неосквернённую магию Ордена. Каждый из них уже видел исход: дерзкий юнец повержен, его гордыня наказана. Так думали все в зале. Так думал и сам сарфин Аллель, но никто не ожидал, что Ликише станет сопротивляться.

Белоснежные воины бросались вперёд — но их удары встречали лишь пустоту. Ликише исчезал в клубах чёрной, ядовитой дымки, чтобы возникнуть в другом конце круга — молниеносный, неуловимый, как тень. Он изворотливые движения были похожи на веселый танец.

— Яд! — внезапно вскрикнул один из святозаров, срывая с лица капюшон. Его кожа белая дымилась. — Это яд! Он испускает яд!

Последний приказ старого воина повис в воздухе — и святозары вдохнули его и тут шесть пар ладоней...

Шесть сияющих ореолов.

Шесть теней, слившихся в едином порыве.

Ликише вырвался из тьмы — и попал прямо в капкан. Будто птичье белое крыло взметнулось. Первая пара рук — промах, вторая — скользнула по тени, а третья — зацепила край плаща, а последняя — схватила. Словно сокол, хватающий мышь в полёте, святозары поймали его. Раздался хруст костей. На мгновение показалось — вот он, конец, но... Глаза Ликише вспыхнули и старый святозар вдруг понял — они поймали не мальчика, а то, что пряталось в нём... Ликише не упал. Он взлетел, зависая над головами святозаров, его грязная рубаха вдруг вспыхнула таинственными иероглифами, а глаза загорелись яростным, адским пламенем.

— Что за дьявольщина?!— прошептал кто-то из толпы. Но было уже поздно. Ликише взмахнул рукой — и из его уст вырвался поток огня, словно пасть дракона, раскрывшаяся в самом сердце тронного зала. Пламя поглотило святозаров. Их белые одежды вспыхнули, кожа обуглилась, а крики слились в один жуткий вой. Даже Ясс Стальной Коготь, видавший многое, отступил. Его лицо в старых шрамах страшно скривилось. Звучные удары древка от его секиры эхом пронеслись по залу, создавая чудодейственный купол для одержимого. Вслед за превалиром будто проснулся ото сна и сам повелитель. Одним движением руки в сторону толпы некогда изнеможденный старик добился абсолютной тишины в зале, но сам Ликише на этом не останавливался.

Воздух в зале сгустился, наполнился запахом пепла. Тень Ликише заколебалась и вытянулась, приняв очертания гигантской кобры с сияющими, как расплавленное золото, глазами.

— Аллель! — раздался жуткий голос, исходящий из уст Ликише. Он был многозвучным, древним, пронизанным тысячелетней скорбью и гневом,. — Аллель! Это говорю тебе я, Офиус, которого ты так боишься! Я — праотец долины Змей и сынов моих альхидов! Я подарил вам город, который ты разрушил. Я оставил вечное обиталище ради того, чтобы жить вечно возле своих детей. Тысячи лет я жил в их сердцах. Мои сыны именовали себя сарфинами, они служили мне сосудами в этом мире. Однако ты посмел осквернить меня, оболгать! Изменил мою историю, от страха предался осквернению! Ты отнял у меня всё! — Голос Офиуса гремел, заставляя дрожать даже колонны и звенеть доспехи святозара Ясса, застывшего в беспомощном ужасе. — Ты отнял мои реликвии, которыми вы так гордитесь, нарекаете себя всемогущими. Смотришь, целишь, чтобы снова уничтожить меня и память обо мне? Дабы прийти в этот мир предвечным, мне пришлось создать идеальный сосуд. Чистокровного альхида! И он будет концом твоего мира и началом моего! Запомни, Аллель, за свои деяния тебе придётся ответить. Тебя ждёт расплата! Узри как угасает твой род! Меркнет перед ложью и обманом. Бойся! Бойся, Аллель! Скоро мы встретимся, и ты предстанешь перед всеми богами!

С последним словом огни в зале померкли, а тень-кобра с шипением рассыпалась в прах. Ликише один, его грудь тяжело вздымалась, на его губах играла чужая, торжествующая улыбка. Зал погрузился в гробовую тишину, нарушаемую лишь прерывистым, хриплым дыханием сарфина Аллеля, который видел воплощение своего самого страшного кошмара.

Слова Змееносца, тяжёлые и древние, со страхом проникли во все сердца почтенных господ, уважаемых дам и даже бесстрастных святозаров. Молодые девушки, не вынеся жуткого голоса, исходящего из самой глубины мрака, с воплями бросились прочь из зала, словно гонимые невидимым ураганом. Испуганная Фрийя, как можно крепче обняв любимого сына Лютоса, спряталась за троном правителя, пытаясь укрыться от всевидящих глаз демона, что, казалось, всё ещё витали в воздухе. Тем не менее сам Лютос, чьё ледяное безразличие безмерно потрясало даже в такой миг, не сдвинулся с места. Его спокойный, почти отстранённый взгляд был прикован к брату, будто он изучал что-то интересное, чуждое ему явление.

Ликише между тем быстро пришёл в себя. Тень великого духа отступила, вернув ему прежний, человеческий вид. Но что-то в нём изменилось навсегда — в осанке, во взгляде. Теперь на него смотрели иначе. Альхиды, чьи бледные лица выражали опасение, смешанное с глубоким, вымученным уважением, не сводили с него глаз. Они видели в нём уже не изгоя, а живое воплощение божественности — грозное и неоспоримое. Тем не менее были и те, кто зрел на него с завистливой дерзостью. Нетрудно было предугадать, чьи это были взгляды — тех, кто связал свою судьбу с Лютосом и теперь видел в Ликише угрозу своему влиянию. Но их имена не были столь важны, как имя самого «сына бога».

Аллель же, старый сарфин, всё ещё сидел на троне, но казалось, он уменьшился в размерах, сжавшись под тяжестью пророчества и взгляда того, кого он когда-то предал.

— Сын самого Змееносца! — послышался изумлённый, срывающийся голос черноволосого господина в синих драпированых халатах, разрывая гнетущую тишину. Он вышел вперёд, его глаза горели смесью страха и откровения. — Я полагал, что слухи распускают страхом затравленные люди, но, как мы видим, этот маг — не очередная выдумка народа! Он существует! В семье Асхаев-Дан есть Змееносец! Кто-то хитро играет нашим умом, ложью затуманивая рассудок! Мы почти ничего не помним с того момента, как покинули Ириль, потому на троне может оказаться и сам свинопас!

— В правящей династии перестали рождаться маги! — раздался придворная повитуха в траурном убранстве, её лицо было искажено горем. Она сделала шаг вперёд, её пальцы сжимали траурную вуаль.— Мы альхиды должны рожать альхидов! Женщины знати не хотят рожать детей без магии, боятся позора! Мы не саноды, котрым все равно где жить, как жить и чем питаться. Мы не кочевые, а благородные сыны и дочери богов! Вы убиваете младенцев, которые рождаются с магией! Молодые девушки-роженицы кончают жизнь самоубийством или просто бесследно пропадают! Они пропадают и мы о них забываем! Это ничто иное как забвение святозаров!

— Это ложь! — за оправдание взялся один из превалиров, что стоял у трона сарфина.— Чистая ложь! Альхиды не запятнают жизнь таким варварством как самоубийство!

Но повитуха была слишком стара чтобы идти на поводу у правящего превалириата. Её голос сорвался в крик, полный безнадёжности и правды.

— Жизнь на этой земле вовсе теряет всякий смысл, если так будет продолжаться! Мы убиваем кого хотим, рожаем кого хотим, коронуем кого хотим! Это не гонка, а наша жизнь! Жизнь!— Она обвела всех взглядом, полным слёз и упрёка. — А пока вы все играетесь во власть, боюсь, у нас уже не будет другого выбора! Альхиды могут изчезнуть! Изчезнуть благодаря тем, у кого нет магии, но есть святозары! Вы то будете последними в этой игре.

Её слова, прозвучавшие как приговор, повисли в воздухе. Зал замер. Даже святозары, обычно непоколебимые, смотрели то на Ликише, то на стареющего сарфина, то на эту простую женщину, посмевшую сказать то, о чём все боялись даже думать.

— Симонака! Вспомните его слова! За что он поплатился жизнью? — продолжил господин в том синем дорогом халате, обращаясь уже ко всему залу, но всё ещё пытаясь успокоить рыдающую женщину.— Бедного провидца привязали к огромной глыбе, которую он должен был тащить на вершину горы, однако кровожадные птицы намного раньше отведали его мясо, чем он смог сдвинуть один камень. Но чем же этот одинокий скиталец согрешил? — В зале воцарилась мертвая тишина. Все помнили эту жестокую казнь. — Ведь всё, что он говорил, о чём предупреждал, сбылось!

— Каменный пастух напророчил конец роду сарфина! — ядовито, с явной неприязнью, бросил другой знатный господин, скептически сморщив нос. — Будто мы и есть то, что мы имеем. Что это за слова такие?! Как толковать его бредни?

Он махнул рукой, пытаясь обесценить предсказание, но в его глазах читался страх.

— А питать надежду, что корсей Лютос станет магом? — продолжила повитуха, высоко подняв подбородок. Она уже не плакала. В её глазах горел огонь решимости, и она не смела опускать взгляд перед знатными господинами. — Это невозможно! Быстрее в глухом каньоне покажется вода! Как говорил Симонака, это конец роду альхидскому. Мы потеряли всякую надежду на мир! К власти пришли грехопадшие и начали своё правление с крови. Голод, нищета, люди умирают на улицах, а мы ещё и разрешаем устраивать кровавые бои прямо среди города! Публичные женщины свободно разгуливают по улицам, не боясь закона. Клянусь, одну из них я сама видела в гареме! Дешёвое кислое пойло льётся рекой. И хорошенько же нам заткнули рты.

Эти слова, прозвучавшие как окончательный приговор, повисли в воздухе. Не было криков, не было возражений. Было лишь молчаливое, всеобщее и ужасное осознание. Осознание того, что эта женщина, видевшая рождение и смерть, возможно, видит истину куда яснее, чем все они в своих виссонах и орихалке.

— Всё верно: боги дали нам шанс покаяться! — выступил ещё один превалир. С фанатичной убеждённостью он вышел вперёд и указал рукой на Ликише. — Этот единственный мальчик в правящей семье дожил до десяти лет и стал магом! Змееносец! Живой сосуд — здесь! Он среди нас! А мы беспрекословно уверовали в Лютоса Великолепного?!

— Верно! Мы расплачиваемся за то, что сближаемся с мирянами! — парировал тот самый господин в синем, чьи слова начали этот раздор. Он говорил громко и чётко, обводя взглядом всех собравшихся, его речь была полна горького презрения. — Легко поддавшись самообману, мы коронуем недостойных! Мы забыли свою историю. Ушла память вместе с родной землёй. Вместе с Ирилем! Хм, узритесь, недостойные, на себя! Яркие наряды, безвкусные украшения, перья на головах… Места подле самого правителя, будто мы не совет старейшин, а придорожный театр! Чудаки! — голос его взвизгнул от ярости. — Разве это альхиды? Нет! Мы забыли, каково быть альхидом! Мы носим их личины, но внутри мы — пустота!

— Наглец! — взорвался Гадесис, выходя вперёд. Его лицо побагровело от бешенства. — Ты редкий безумец! Эти слова сказаны с нехитрым умыслом. Слухи говорят, что вы и ваш Дом Невест — язычники! Продвигаете своего божка в этот зал! Вы не станете во главе превалириата! Это вы стоите за этой крамолой?

Тишина в зале стала густой, как смола.

— Слухи… — прошептал кто-то сзади, и шёпот этот, полный ужаса, был слышен всем. — Слухи об языческих ритуалах в Доме Невест… они разлетаются по городу быстрее чумы.

Другая придворная дама, бледнея, прижала пальчики к губам:

— Говорят, там творят нечто ужасное. Приносят жертвы тёмным силам, что мы некогда отвернулись…Этот змей требовал альхидской крови!

И тогда прозвучало самое страшное, то, что все боялись произнести вслух:

— Это не случайность! Кто-то нарочно устраняет чистокровных альхидов — живые столпы нашей династии! Выкашивают целые роды!Дело было не просто в борьбе за трон. Кто-то систематически уничтожал саму основу их мира — носителей магической крови. И Дом Невест, священное место, где рождалось будущее династии, превратился, по слухам, в скотобойню.

Взгляды присутствующих, полные ужаса и подозрения, метались от Гадесиса к Фрийе, от святозаров к стареющему сарфину. Никто не мог доверять никому. Каждый мог оказаться частью заговора. Каждый мог быть следующей жертвой.

— К большому счастью, у меня нет привычки отрекаться от истины, — голос смелого господина прозвучал твёрдо, словно удар молота о наковальню. Он медленно подошёл к Ликише, и его взгляд, острый и проницательный, всматривался в черты парня, словно ища ту самую родственную нить, что указывала на благородную кровь альхидов. — Я действительно провел этот ритуал! Нам нужен маг, а не мирянин, лишённый магической божественности, на которую мы все уповаем и верим, что это произойдет! Он не принесёт нашему краю счастья. Это пустые надежды! Или вы предоставите нам наследника-мага, или освободите трон для истиного, чистокровного альхида!

— Изимат и Сихей Дан, твой дом только что подписал смертный приговор! — взревел Гадесис. Его ярость, наконец, прорвала все плотины. Тонкий клинок, извлечённый из ножен, вспыхнул в его руке холодным огнём. Он стоял, готовый к броску, ожидая ответа — любого слова, любого движения, чтобы оправдать убийство. — Это измена!

— Измена?! — господин расхохотался, и смех его был страшнее любого крика. Он звучал горько и язвительно, от этого смеха кровь стыла в жилах. — Ты, чья рука поднялась на сокровенное! Ты — палач своего же рода и убийца альхидов! В твоих жилах течёт грех, который подвластен только простым смертным с голых улиц! Ненасытный к грехам своим! Только вам невдомек, что значить быть альхидом. А где-то разуму взяться, ваше родство здесь всем известно и это говорит только об одном.

Его голос стал тяжёлым, будто налитым свинцом, а лицо исказилось от невыносимой физической боли — не своей, а всей своей гибнущей крови. В этот миг Ликише и все очевидцы сделали шаг вперёд, непроизвольно сомкнувшись вокруг смельчака. Это был уже не просто спор — это была гражданская война, вспыхнувшая в сердце тронного зала. Воздух трещал от напряжения, и каждый понимал: следующий миг принесёт либо кровь, либо падение династии.

— О чём ты говоришь, безумец? — голос Гадесиса дрогнул, став тоньше и выше. Его маленькие глазки забегали по сторонам, ища поддержки или пути к отступлению. Испуг был настолько явным, что даже самые преданные ему придворные отвели взгляд.

— Моя единственная дочь родилась мертвой, но великая Берегиня вернула ее к жизни. Я пообещал отдать ее в храм, чтобы она стала жрицей Берегини, пока не появился ты! Красота Касии пленила тебя! Изо дня в день ты посещал тот храм, пока там не случился пожар. Помнишь?! Моя дочь бежала в орден и всецело отдала себя святозарам! — голос господина гремел, наполняя зал горечью и болью. — Она поверила им, но смерть все же забрала мою девочку. И вы, мудрые святозары, вольные клевреты, писари, судьи, предали свою невинную душу ради тёплого места! Я знаю, что вы заточили альхида в чёрный каземат. Альхида из Дома Невест! Орден стал для неё могилой, а он палачом!— Его палец дрожащей рукой был направлен прямо на Гадесиса. — Пять лет вы укрывали Касию для этого чудовища, когда я оплакивал ее пустую могилу! Для монстра в золотом виссоне с... сына санода! Вы, продажные глупцы, открыли двери тирану в неизведанные ранее границы! Скольких он ещё погубил? Сколько пропало молодых девушек после того, как моя бедная дочь вовсе исчезла из памяти родной матери? Белые воины, мощь Элиды, не смогли вступиться за ту, которая искала укрытия?! Отдали в руки убийце. Вы уже прокляты!

— Что ты такое говоришь? Это клевета! Я не знаю никакой Касии! — попытался возразить Гадесис, но его голос прозвучал слабо и неуверенно, утопая в гнетущей тишине зала.

— Нет! — господин буквально выплюнул это слово. — Сколько лет прошло, но я всё помню, словно это было вчера. В ночь, когда Эрр и Элл укрылись за горизонтом, а дворы и улицы были заполнены ползучими гадами, а воздух пропитан ядом. Ползучие твари вырвались из своих нор и убежищ, яростно шипели, окружив тюремный бастион. Дорогой экипаж заметили возле тайного входа в бастион, и ты держал в руках корзину с новорождённым! Тебя выдала любовь к этому треклятому виссону и красная печать на пальце. Ты приехал за младенцем от моей дочери!

В зале повисло ошеломлённое молчание. Все взгляды были прикованы к Гадесису, чьё лицо стало землистым.

— Клевета!

— Ничтожный обманщик, выдал малыша моей дочери за своего сына! Этим ты смог утвердить положение среди альхидов! Но ты ошибаешься, если думаешь, что мы глупы. Этот мальчик родился от силы божественной! Он чистокровный альхид, а не сын санода! Ты ему не ровня. Ты не имеешь права называть себя его отцом!

Последние слова прозвучали как приговор. Правда, уродливая и страшная, наконец вырвалась на свободу. Ликише стоял неподвижно, его лицо было бледным, а глаза широко распахнутыми от шока. Он смотрел на Гадесиса — человека, которого считал своим отцом и усомнился.

— Не имею понятия, о чём ты! — подавившись собственной слюной, прохрипел Гадесис. Его лицо исказила гримаса страха и злобы. — Замолчи, иначе я дам приказ святозарам казнить тебя здесь и сейчас!

Но угроза повисла в воздухе под тяжестью обречённости. Господин, назвавший себя Сихеем Дан, лишь горько усмехнулся.

— Я никогда не боялся смерти, и моя семья давно смирилась со своей участью. — Его голос звучал с потрясающим достоинством.Он повернулся к Ликише, и его взгляд наполнился неожиданной нежностью и гордостью. — Мы давно готовы к вашим исполниям. Ждем палачей и приспешников. Ждем святозаров. Напоследок добавлю, что всегда доверял своим глазам, и мне нравится то, что я вижу. Готового к сражению за себя и своё наследие мальчика. Сына нашего змея Офиуса. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое сердце каждого. — Скажи, юный друг, кто же тебя нарёк вторым именем — Офиусом?

Вопрос повис в воздухе, заставляя зал затаить дыхание. Сихей не ждал ответа, Ликише хотел ответить, но господин отрицательно покачал головой. Запретил что-либо говорить, продолжая свой монолог.

— Так я и знал. Ты не похож ни на кого из Данов, но ты — весь род альхидский в одном лице! Даже этот идиот, который лишь называется твоим отцом, не ведает, кто стоит перед его глазами!