Илек помнит всё Часть 2

Но ненадолго. Однажды в село снова пришел конвой, и Айкоркем опять оказалась перед выбором, который выбором назвать было трудно. На этот раз ей предстояло приютить другую семью изгнанников — шестеро человек: старик со старухой, их невестка и трое ребятишек мал мала меньше. В этот раз — из Чечни…

В те суровые годы вдова Айкоркем не только сумела прокормить и вырастить своих двух детей — Каныгым и Куляш, — но и открыла свой дом тем, кому было еще труднее. В маленьком селе Шевченко под ее крышей нашли приют семьи депортированных чеченцев и поволжских немцев. Ее родные дочери росли рядом с сверстницей Эммой и принимали ее как родную сестру. Именно так, по-матерински, Айкоркем сглаживала удары истории по чужим судьбам.

За этой тихой, кроткой внешностью стояла женщина редкой стойкости и труда. Документы, бережно сохранившиеся в семье, говорят о ней не меньше, чем воспоминания.

Айкоркем Алмагамбетова — участница трудового фронта Великой Отечественной войны, награжденная медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» (удостоверение № АА 182906). Эта награда вручалась только тем, кто своими руками держал страну, пока мужчины были на фронтах. Она работала, не щадя сил, — не ради отличий, а ради того, чтобы выжили дети и был хлеб.

Спустя годы ее труд снова был отмечен: она получила знак «Ветеран войны 1941–1945 гг.» — в честь 55-летия Победы. Такой знак вручался не формально, а как признание людям, чья жизнь в войну была подвигом.

И еще один штрих к ее биографии — медаль «За освоение целинных земель» (№ 619526). Значит, она стояла у истоков той огромной работы, когда женщины наравне с мужчинами превращали степь в хлебную ниву. Для одинокой матери участие в целине было не просто трудом — это был вклад в будущее своих же детей и страны.

А в 1955 году Айкоркем доверили еще одну миссию — ее избрали депутатом Шевченковского сельского Совета. Удостоверение с печатями тех лет подтверждает: ее авторитет был непререкаем. Депутатом в те времена становились не ради статуса — таких людей выбирали всем аулом, потому что им верили. Потому что знали: она заступится, разберется и поможет.

Так в образе Айкоркем сплелись материнская доброта, трудовая доблесть и гражданская ответственность. Она не громко говорила, не требовала внимания, но ее жизнь — свидетельство того, что подвиг может быть тихим, а величие женщины — в ее делах, а не словах.

Когда дочери выросли и устроили свои семьи, заботу об Айкоркем взял на свои плечи ее младший деверь Абдуш — қайын інім. Так велела традиция рода: старший уходит — младший подхватывает его дом, берет под опеку одинокую вдову…

Мурат , Акбал, Рысалы и Айкөркем

— Апа! — еще не добегая до крыльца, позвал свою мать Мурат. — Собирайтесь быстрее. Я договорился с машинистом. Он возьмет с собой вас троих!

Семья только и ждала этого сигнала. Акбал, Шолпан и старшая из детей — шестилетняя Рысты — подхватили уже упакованный скарб и поспешили к товарному составу, который ненадолго остановился у разъезда. Тепловоз стоял, ожидая зеленого сигнала светофора, готовый тронуться в путь.

— В Аккемире состав по любому остановится, — успокаивал Мурат домашних. — Тетя Айкөркем останется здесь, днем посидит с ребятней. А вечером мы все приедем на пассажирском.

Так, в один из майских дней, семья Алмагамбетовых перебралась на новое место жительство.

— Малышня теперь один за другим в школу пойдут, — пояснил необходимость этой перемены Мурат. — Каждый день возить их с разъезда на занятия? Это же нереально…

Сам он родился в 1939 году, и его детство выпало на тяжелые военные и послевоенные годы. Не закончив даже третий класс начальной школы, единственный ребенок в семье был вынужден выйти на работу — на железнодорожные пути.

Ему было 21 год, а Шолпан только исполнилось 16, когда они поженились. У них родилось шестеро детей. Дать им самое возможное образование стало для отца святой задачей. Поэтому в 1967 году, когда старшей дочери исполнилось шесть и ей нужно было идти в первый класс, семья Алмагамбетовых переехала на станцию Аккемир, где рядом была средняя школа.

— А в интернат сдавать своих детей не будем, — твердо решил Мурат. — Мы хотим видеть их каждый день рядом. Бабушки тоже так считают.

Месяц май в этом году выдался необычайно теплым. Солнце успело прогреть землю, и куда ни глянь — она была устлана зеленой порослью молодой полыни. Полдень дышал теплом — не жарким, а по-весеннему ласковым. Акбал, Шолпан и шестилетняя Рысты шагали от вокзала станции Аккемир, тяжело нагруженные сумками и баулами. Ноша тянула плечи вниз, но отступать было некуда: впереди их ждала новая жизнь.

Мурат перед отъездом долго и обстоятельно объяснял, как найти их новое жилье.

— Не доходя до старого мусульманского кладбища, справа увидите нашу землянку. Стоит на отшибе. Мимо не пройдете, — говорил он, будто рисуя перед ними карту.

Рысты, придерживая ладонью набок съехавший платочек, жмурилась от яркого солнца и всматривалась в проемы между саманными постройками. В другой руке она несла свою маленькую холщовую сумку. Ей хотелось первой разглядеть место, которое отец назвал «наша землянка». Детское воображении рисовало его в виде норы: казалось, что им действительно придется жить под землей, как сусликам.

— Должно быть, это наш, — Шолпан ткнула пальцем в низенький, почти утонувший в земле саманный домик. Теплая глина стен отливала рыжеватым в солнечном свете. Покосившаяся дверь держалась на одном упрямом навесе и при каждом порыве ветра дрожала и жалобно поскрипывала. Окна — узкие, словно щелочки, — сидели глубоко в стене. Их мутноватые стекла тускло поблескивали, отражая отрывок бескрайнего степного простора.

Чуть потянувшись своей маленькой ручонкой, Рысты смогла достать ладонью до края пологой земляной крыши. Когда они вошли внутрь, бабушка Акбал невольно пригнула голову: потолок был таким низким, что высоты едва хватало даже для небольшого роста мамы Шолпан. Землянка оказалась двухкомнатной. В первой с трудом помещались железная кровать и печка-буржуйка. Вторая была совершенно пустой. Здесь пахло сырыми стенами, свежей землей — прохладно и немного гулко.

Акбал вытерла ладонью лоб и глубоко вздохнула.

— Міне, бұл — біздің жаңа үйіміз, — сказала она тихо, будто пытаясь вселить уверенность прежде всего в себя. — Вот это наш новый дом.

Невестка Шолпан огляделась. Осторожно ступая по деревянному полу она ответила усталой, но светлой улыбкой:

— Ничего, мам. Мы сделаем из него настоящий теплый дом.

А Рысты, пытаясь поймать бьющуюся о оконное стекло желтую бабочку, вдруг неожиданно и звонко рассмеялась. Сквозь открытую дверь внутрь ворвался порыв ветра. На миг могло показаться, что дом действительно вздохнул — признал и принял своих новых хозяев. Майское солнце мягко легло на стены, и новая жизнь тихо вошла в землянку…

Соседи оказались добрыми, надежными людьми. После одинокого разъезда, где вокруг тянулась лишь степь и редкие путевые домики, жизнь в оживленном поселке казалась почти праздничной. Напротив жили Кноблих — Эмма с детьми; неподалеку стояли дома Гоголей, Чистяковых, Тлесовых. Впервые у них появились многочисленные соседи, знакомые, друзья. Дети быстро освоились среди новых лиц, нашли товарищей и словно ожили — в этой среде тепла, человеческой поддержки и живого общения.

Зимний вечер, как всегда в этих краях, торопился укрыть поселок своей ранней темнотой: едва перевалило за четыре, а улицы уже погрузились в сумерки. К тому же валил густой, тяжелый снег — падал лениво, хлопьями, будто кто-то сверху разорвал пуховую перину.

В передней комнате дома Алмагамбетовых, рядом с печкой, на низких нарах, занимавших почти все оставшееся пространство, собрались домочадцы. Теплый воздух пах сушеным кизяком и золой. Керосиновая лампа, висящая под потолком, осветить могла лишь середину помещения; в углах же колыхался полумрак.

Бабушки Акбал и Айкөркем, сидя у края нар, мерно вычесывали и пряли овечью шерсть. Их руки двигались неспешно, но уверенно — так могут работать только те, кто делает одно и то же всю жизнь. На единственном широком подоконнике, освещенная желтым кругом лампы, старшая внучка Рысты склонилась над школьными тетрадями. Остальные дети резвились неподалеку: девочки качали и переодевали своих тряпичных кукол, а мальчики, перетаскивая подушки, возводили баррикады, из-за которых затем «отстреливались» друг в друга сложенными пальцами, изображая пистолеты.

— Я сегодня не буду спать, пока папа не вернется, — уверенно заявил старший сын Рысалы.

— И я! — подхватил Кайрат, выпрямившись и бросив быстрый взгляд на дверь.

Акбал тяжело вздохнула и грустно улыбнулась. Она не прервала работы: ее правая рука привычным движением раскрутила веретено, прокатив его по бедру, как юлу. Пока веретено вертелось, левая рука плавно вытягивала мягкую шерсть, и тонкая крутка быстро бежала вверх по волокнам, превращая их в ровную, крепкую нить.

— Смотрите-ка, опять снегу намело, — сказала она, обращаясь к внукам. — Ваши родители могут до утра задержаться. А то пути завалит, так и поезда встанут, ни туда ни сюда.

Родители с раннего утра и до поздней ночи пропадали на железной дороге. Мурат за свою долгую трудовую жизнь — сорок лет — пройдет карьеру от простого путейца до бригадира, затем и до мастера. Он был человеком строгим к себе и справедливым к другим, и потому имел множество наград: два ордена Трудовой Славы — третьей и второй степени, медали, грамоты. Под его руководством трудилось много земляков, которые до сих пор, вспоминая его, говорят прежде всего о честности и трудолюбии Алмагамбетова.

Супруга его, Шолпан, всегда была рядом — она тоже работала путейцем, отдала дороге тридцать два года. Чаще всего стояла на переезде, в ватнике и шапке, с неизменным флажком в руке, провожая каждый проходящий состав.

Родителям было некогда заниматься многочисленными детьми — работа поглощала их полностью. Поэтому в семье и доме все ложилось на плечи бабушек: они умывали, одевали и кормили ребят, провожали их в школу и встречали, разбирались с оценками, даже на родительские собрания ходили вместо отца и матери…

Конец мая стоял солнечный и теплый. Две бабушки — Акбал и Айкөркем — шли впереди, вооруженные лопатой и тяпкой — двумя непременными спутниками весны на селе. Вокруг них вертелись шесть внуков, каждый с маленьким мешочком картофеля за плечом. Тропа вывела их к водокачке, за которой начинался брод через Илек. Река сверкала под солнцем, приглашая окунуться и освежиться. Но стоило ступить в воду, как холод родников мгновенно пробирал до костей. Бабушки шли, охая и ахая, нащупывая дно каждым шагом. А дети, едва коснувшись ледяного потока, тут же — громко визжа — почти вприпрыжку перебежали на другой берег. Никто не рискнул окунуться: вода была ясная, прозрачная, но колючая, почти зимняя.

За рекой тянулись огороды сельчан, и у Алмагамбетовых там тоже был свой пай. На прогретой солнцем и трактором вспаханной земле бабушки ловко формировали грядки и вады, по которым позже должна была бежать поливная вода. Затем они копали лунки — одна лопатой, другая тяпкой, — а дети, важно раздуваясь от ответственности, доставали из мешочков клубни и аккуратно раскладывали их в углубления. Стар и млад работали плечом к плечу. Илек тихо шумел рядом — будто подбадривал их, обещая добрый урожай и теплое, длинное лето…

Ни свет ни заря бабушка Акбал уже будила старших внуков:

— Рысалы, Кайрат, просыпайтесь, коровы в стадо уже идут.

Мальчишки, сонные и разобиженные на весь мир, недовольно отбрыкивались, еще крепче кутаясь в теплые одеяла. Акбал вздохнула, но не сдавалась:

— Золотые вы мои, без кизяка останемся — на чем я вам кушать варить буду?

Из дальнего угла нар тихо подала голос Рысты, обращаясь к бабушке:

— Эже, пусть дрыхнут, я сама пойду…

В степной местности, где не росло ни деревца и где издревле не знали, что такое настоящие дрова, основным топливом был кизяк. Собирать его чаще всего приходилось детям. Благо далеко ходить не требовалось: по утрам стадо коров односельчан проходило мимо их дома, пересекало переезд и уходило в степь, а вечером возвращалось той же дорогой, оставляя после себя пятнистую цепочку свежих лепешек. Главное — успеть собрать их вовремя, ведь в поселке каждый охотился за этим ценным топливом.

— Какие же вы после этого джигиты и батыры, если за вас сестренка все делает?! — напущено возмутилась бабушка.

Слова ее подействовали лучше всяких угроз. Мальчишки переглянулись, фыркнули, но спорить не стали. Неохотно, словно побежденные в честном бою, они поднялись, натянули штаны и, зевая, поплелись следом за Рысты — собирать кизяк…

Во дворе саманного дома Алмагамбетовых хозяйничал летний ветер: он гудел в верхушках недавно посаженных молодых деревьев, шептал что-то их листочкам, трепал занавески в открытых окнах и разносил по двору запах дыма от печи. С железной дороги, что проходила совсем рядом, раз за разом накатывали тяжелые звуки — сначала далекий гул, потом резкий гудок тепловоза, и уже через минуту дрожали стекла окон, когда состав проносился мимо, осыпая двор пыльной волной.

В этот ветреный день бабушка решила делать тары — дело не просто хозяйственное, а почти обрядовое.

— Каждая казахская женщина должна уметь готовить тары и талкан, — пояснила внучкам Акбал, — без него не обходится ни повседневный стол, ни праздники.

Во дворе уже полыхал огонь в прямоугольной, приземистой печи, сложенной из самана и тщательно обмазанной, а затем побеленной глиной. Внутри потрескивал кизяк. Во встроенном, почти восьмидесятилитровом чугунном казане шумела вода — казан словно вполголоса разговаривал с хозяйкой. Сквозь щели и по краям тяжелой самодельной деревянной крышки поднимался горячий пар. А из двухметровой асбестоцементной трубы клубился дым — его тут же подхватывал ветерок, унося высоко в небо.

Акбал приподняла крышку и заглянула в казан. Горячий пар обдал ее лицо; она чуть отступила и невольно улыбнулась — все идет как надо. Движения ее были точны и неторопливы. Печь словно сама понимала этот древний хозяйский язык жестов. Акбал добавила еще немного воды из эмалированного ведра, чья деревянная рукоятка на дужке давно потемнела от времени и множества вспотевших рук.

Рядом уже приготовлены деревянные чаши, сито, мешок с просом. Солнце поднялось высоко, и от его прямых лучей печь казалась еще белее, почти сияющей. Сквозь шум ветра слышно, как вдалеке протяжно гудит тепловоз, будто вторит кипению казана.

— Самое время насыпать просо, — вслух поучала хозяйка трех внучек, стоящих полукругом у печи. Рысты держала на руках младшую сестренку Дину. — Проса нужно втрое меньше, чем воды. И мешайте, дети, мешайте — пусть варится ровно. Все, что всплывает, убирайте половником.

Зерна в кипятке перекатывались, взмывая и опускаясь так же, как песчинки в роднике, поднятые напором снизу и мягко оседающие по краям маленького подводного кратера…

Вскоре Акбал с помощью ковша выудила все содержимое в большое сито.

— Чтобы тары было рассыпчатым, промывать нужно минимум три раза холодной водой, — пояснила она. — А вот эти зерна, что разварились, видите? Их убираем — нам нужна только крепкая крупинка.

Просо быстро подсохло на сетке, и спустя пятнадцать минут снова вернулось в казан — теперь уже без воды, на медленный огонь. Хозяйка помешивала тары длинным деревянным былғауышем — деревянной палкой, слегка сплющенной с одного конца. Зерна темнели, потрескивали, становились янтарными.

— Пятнадцать минут — и хватит. Иначе горчить начнет, — сказала Акбал, высыпая горячее тары в большую ағаш табақ, деревянную чашу.

Пока оно остывало, она вынесла из сеней тяжелую, гладкую от времени келi — высокую деревянную ступу, выдолбленную из цельного ствола. Пест — келсап — был длинным, слегка шершавым, потемневшим от десятилетий работы. Акбал держала его двумя руками

— Иначе такой и не поднять. — сказала и рассмеялась старушка.

Рядом находился и дермен — старинные жернова: два круглых камня, нижний массивный и неподвижный, верхний — с деревянной ручкой. Камень серый, пористый, с теплыми прожилками, гладкий по краям от долгого вращения. Сквозь центральное отверстие просо подавали внутрь, где оно перетиралось в мягкую, нежную муку.

— Келi и дермен мне в первые месяцы замужества сделал Абдуш, — улыбнулась Акбал, погладив камень. — Говорил: «Пользуйся и мы голодать не будем». И правда — талқан на этом дермен получается мелкий, душистый. На праздник из него жент сделаю: чуть масла, изюма — и все.

Она взяла келсап, всыпала небольшую порцию остывшего проса в ступу. Один глухой удар. Второй. Третий. Ритм и дыхание ровные. Стук разносился далеко. Через несколько минут шелуха отделилась от зерен. Содержимое она провеяла, и ветер оказался здесь самым надежным помощником.

Потом новая порция — и опять удары. Работы много. Через час тары выгребли на большое полотно и еще раз провеяли на ветру: шелуха слетела легким облачком. Зерна снова прошли через ступу — пока от шелухи не осталось и следа. Только тогда можно было приступить к последнему этапу — просеиванию через три сита, одно крупнее другого. Мелкие камешки, ломкие зернышки, пыль — все уходило в отходы. Только ровное, золотистое тары оставалось в ведре.

Когда наконец все было готово, бабушки вернулись в дом, неся в ведре драгоценный результат труда — половину ведра тары. Ровно половину: другая ушла в отходы. Аромат тары — ореховый, теплый, родной — наполнил собой тесную саманку…

На следующий день Айкөркем занялась приготовлением курта. Попросила девочек ей помочь. Хотя замысел был простой — дать им возможность учиться и перенимать хозяйские навыки.

Молоко от коровы держали на жаре двое-трое суток, пока оно не прокисало. В конечном счете его подкипячивали в большом казане, чтобы отделить творожистую массу от простокваши. Получившийся творог слегка подсаливали и тщательно отжимали.

— На килограмм творога — ложку соли, — наставляла бабушка внучек.

Пока Айкөркем ловко катала ровные белые шарики, рядом копошились внучки: детские ручонки, крохотные и цепкие, старались быть под стать старческим рукам, лепили свои — кривоватые, мягкие, смешные. Одни круглые, другие — овальные, третьи разваливались еще до того, как попадали на поднос. Но именно эти неровные комочки и создавали во дворе настоящий праздник. Стоял шум, звонкий детский смех, кто-то визжал от восторга, кто-то тут же проглатывал свой только что слепленный кусочек. Айкөркем то прикрикивала, то сама смеялась, махая рукой:

— Ешьте, мейірім-ау, творог тоже для костей полезен!

Творожные кругляшки выкладывали на поднос и относили сушить на плоскую крышу дома. Там они подсыхали, твердели, становились крепкими и хранимыми. Лишь после этого их уже можно было назвать настоящим куртом.

В послеобеденный час Акбал и Айкөркем дремали на сколоченных под ветвистым деревцем нарах. Солнце стояло высоко, воздух дрожал от жары, но их старческий полусон оставался, как всегда, чутким. Стоило где-то веточке хрустнуть — обе одновременно приоткрывали глаза, словно годы не притупили, а только обострили привычку быть настороже.

Не ускользнул от них и шепотливый разговор гурта ребятни, которые, оглядываясь по сторонам, украдкой взбиралась на крышу их землянки. Айкөркем заметила их первой. Сразу отгадала замысел, и в ее глазах вспыхнула строгая решимость. Она вскочила на ноги — быстро, не по возрасту, — и гаркнула:

— Жетпегірлер! — Ах вы сорванцы!

Но было поздно. Дети, среди которых были и ее внуки, уже успели прихватить каждый по паре шариков полувысушенного курта и — будто маленькие горные козлики — сиганули вниз с крыши, унося добычу прочь, посмеиваясь и визжа от удовольствия.

Акбол тоже проснулась. Она приподнялась на локте, глядя вслед удирающей ребятне, и за спиной у своей абысын — жены старшего брата ее мужа — громко вздохнула:

— Тұқымың өскірлер! — что по-русски значило: «Чтобы вы росли — на счастье и в продолжение рода».

Айкөркем улыбнулась, не оборачиваясь. Ее не сердило шалое воровство — наоборот, согревало. Если дети так рвутся за ее куртом… значит, он удался…

В один из дней конца июня две старушки из семьи Алмагамбетовых, окруженные всеми шестерыми внуками и увешанные ведрами и бидончиками, спешили перейти железнодорожный переезд. Дорога вела через горячие рельсы, сверкающие под солнцем, а шлагбаум, казалось, вот-вот начнет опускаться.

Дети не удержались и юркнули в сторону будки дежурного по переезду. Там работала их мать. Она радовалась этой неожиданной встрече не меньше ребятни — обнимала, гладила по головам, поправляла выбившиеся у девочек пряди волос. Но глаза ее то и дело тревожно скользили по путям: скоро должен был пройти очередной поезд.

— Бегите, догоняйте бабушек, — мягко, но настойчиво подтолкнула она их подальше от опасного места.

Старушки уже уходили вперед, по тропинке в придорожную лесопосадку. Сегодня они выбрались за дикой смородиной — той самой, что росла плотными рядами между железнодорожными путями и полосами карагача.

Дети собирали ягоды кто во что горазд: в бидончики, кружки, жестяные баночки из-под сгущенки. Каждый спешил первым наполнить свою посудину и высыпать в большое ведро, которое держала одна из бабушек, — и за это получить ее доброе слово. Иногда, правда, вместо похвалы звучал укор:

— Ты что, половину зеленых набрал! Да еще и с листьями, айбалам!

Ребятишки смеялись, оправдывались и снова бросались в кусты, где от жары и сладкого запаха смородины кружилась голова. Вокруг стоял жужжащий летний гул — стрекот цикад, шорох листьев, далекий гудок поезда.

Собранную смородину приносили домой, и в огромном казане на открытом огне варили густое, почти черное варенье. Оно кипело медленно и ароматно, разливая по двору терпкий запах лета — такого, какое бывает только в детстве.

Это была жизнь не бедная и не богатая, а простая и настоящая…

***

В один из предновогодних дней округу накрыл мощный циклон. Степь завыла, небо почернело, и огромные массы снега обрушились сверху стеной, как будто сами тучи начали падать на землю. За считанные часы метровые сугробы погребли под собой пути и стрелки. Снега намело столько, что любой человек среднего роста мог легко дотянуться рукой до макушек столбов электропередачи. Движение было парализовано почти полностью — стихия не знала пощады.

Снегоборьба — исключительно железнодорожный термин. Он включает все, что связано с защитой путей от заносов. Для живой преграды вдоль полотна из года в год высаживали деревья — неприхотливый карагач, стойкий к степным ветрам и лютым морозам. Там, где деревья не приживались, устраивали другие заграждения: из дернины, валунов или старых шпал. Их вкапывали вертикально или ставили ломаной линией — «змейкой», чтобы ветер дробился и сдувал снег в сторону, а не на рельсы.

Позже появились и специальные приспособления — переносные высокие снеговые заборы из щитовой планки. Их выставляли в самые опасные для заносов места, переставляли по мере необходимости, укрепляли перед каждым крупным бураном.

Обо всем этом заботились до прихода зимы и метелей. Но казахстанские расстояния огромны: сотни километров открытой степи, без единой складки рельефа. Не каждый буран удавалось укротить…

В те дни мороз сковал степь. Снежная буря была такой силы, что на одном из участков, относящихся к станции Аккемир, застрял поезд. Сугробы поднялись выше человеческого роста, и локомотив ушел в снег до буферов. Ладно бы товарняк — его можно было оставить до прихода снегоочистителя или пока утихнет непогода. Но в этот раз в ловушке оказался пассажирский состав. Проводники выбегали из вагонов и тонули по пояс. Машинист без конца подавал сигналы — гудок тонул в метели, будто в ватной тьме.

Между тем железнодорожники уже шли на помощь. Из района пришло безапелляционное указание: бросить всех, кто свободен и способен держать лопату, на расчистку железной дороги. Вышли все — и мужчины, и женщины, даже тихая, хрупкая билетерша из железнодорожной кассы.