Илек помнит всё Часть 2

Соседний совхоз «Пролетарский» выделил в помощь два трактора-бульдозера. Вдоль занесенных железнодорожных путей, ориентируясь почти вслепую — порой лишь по торчащим над сугробами фарфоровым изоляторам столбов электропередачи, — медленно продвигалась спасательная колонна.

Дорогу пробивал первый бульдозер, рыча мотором и разрезая грудью металлического отвала снеговые стены. Сразу за ним шел грузовик-фургон, в котором ехала бригада железнодорожников. Замыкал колонну второй трактор — на подстраховке, готовый в любую минуту вытащить застрявшую технику или заменить сломанную.

С трудом, но колонна добралась до застрявшего в снегах состава. Железнодорожники высыпали из фургона и поспешно разобрали инструмент. Помимо бригадира, Мухамбета Дильмагамбетова, работой руководил лично дорожный мастер Мурат Алмагамбетов.

Медленно, упрямо, метр за метром, они пробивали коридор сквозь двухметровый наст. В руках — чаще всего просто лопаты. У некоторых — ломы и кирки. Это была уже не просто работа, а борьба со стихией, в которой можно победить лишь упорством и плечом к плечу с товарищем. Ледяной ветер пытался разорвать их одежду, обжигал лица. Но ни один работник бригады не отступил. Знали ведь, что в поезде мерзнут дети, женщины, старики, и от их усилий зависит жизнь людей.

Вот только двое молодых практикантов — недавно прибывшие на станцию Аккемир из Актюбинского железнодорожного училища №13 — явно были недовольны происходящим. Вместо того чтобы работать, они то и дело отставали, демонстративно отлынивали и, перекрикивая метель, громко возмущались.

— Я ведь на дежурного по станции учусь! — жаловался первый. — Мне лопатой снег кидать по жизни вообще не положено!

— А я слесарь по ремонту, — подхватывал второй, кутаясь в воротник. — Мне тем паче. Пусть вон путейцы сами и копают! Мы свою смену сегодня уже отпахали.

Ветер нес их слова по сугробам, и их недовольство резало слух — на фоне молчаливой, упорной работы остальных железнодорожников, которые, не жалея сил, пробивали дорогу застрявшему поезду.

— Так все же работают сверх нормы, — попытался сгладить ситуацию Мурат Абдушевич. — Это аварийная ситуация. Люди в поезде могут замерзнуть, понимаете?

— Вот это меня и пугает, — не смолчал первый практикант. — Ты, начальник, даже свою жену не пожалел! Полтора метра росту — а, гляди, корячится тут наравне с мужиками! И говорят, еще шестерых детей тебе родила…

— Хоть бы ее пожалел, — поддакнул второй.

Оба переглянулись, будто нашли союзника друг в друге. Первый махнул рукой и заявил категорично:

— Нет, я точно больше пальцем о палец здесь не ударю! Пусть твои работники сами этим занимаются. Им за это, глядишь, еще и сверхурочные заплатят.

— Хватит с меня! — подхватил второй. — Я пошел в поселок.

Их голоса звучали резко и неуместно — особенно рядом с людьми, которые, не щадя себя и своих сил, работали молча, вгрызаясь лопатами в снежную стену.

Практиканты демонстративно воткнули лопаты в наст и, не оглядываясь, двинулись по проторенной трактором дороге в сторону Аккемира.

Алмагамбетов провел их взглядом, нахмурился и так, чтобы они услышали сквозь ветер, бросил им вслед:

— Ваше право. Только чтобы завтра вас на станции не было. И характеристику я вам подобающую напишу.

Молодые практиканты лишь отмахнулись в ответ и ускорили шаг, будто боялись, что мастер передумает и вернет их обратно к работе.

— Сынок, — едва сдерживая раздражение, обратился Мурат к шоферу путеремонтной машины, Петру Циммерманну. Старшая дочь Алмагамбетова когда-то сидела с этим немецким парнем за одной школьной партой. — Может, отвезешь этих нытиков на станцию?

Петр, один из младших сыновей осиротевшей семьи Циммерманн, мог позволить себе по-свойски обращаться к дорожному мастеру:

— Батя, а если моя ласточка по дороге застрянет? — шофер развел руками. — Думаешь, они мне помогут?

— Скорее всего, нет, — сказал за начальника проходивший мимо Сергей Долгарев, старший брат Петра. Он проводил взглядом удаляющихся практикантов, кивнул. — Не время сейчас ими заниматься…

К вечеру железнодорожная бригада вернулась в Аккемир. Люди едва держались на ногах — усталые, промокшие, обледеневшие, вымотанные почти суточной борьбой со стихией.

Первым делом Мурат Абдушевич, все же, поинтересовался у дежурного по станции:

— Практиканты как? Добрались?

Жасыбай Майкенов удивленно поднял голову:

— Куда? Я их вообще сегодня не видел.

Холодное предчувствие мгновенно кольнуло мастера. Что-то в груди болезненно сжалось. Через несколько минут бригада снова отправилась в путь — на поиски. За руль фургона вновь сел Петр Циммерманн. Несколько раз проехали вдоль участка. Железнодорожники с трудом превозмогая усталость, пошли пешком — плотной группой, на ощупь пробираясь по сугробам.

Никого. Ни следа. И только случайность спасла поиски. Кто-то заметил краем глаза в стороне от железнодорожного полотна странные, едва различимые бугорки под снегом. При ближайшем рассмотрении стало ясно: это они. Практиканты каким-то образом сошли с проторенной дороги, заблудились и ушли в сторону степи… где их и накрыло заносами.

В областной больнице медики сделали все возможное — практически вытащили обоих с того света. Но мороз был беспощаден: одному пришлось ампутировать несколько пальцев и стопу; второму — одну руку по локоть…

***

Дети росли, и в землянке стало тесно. Тогда Мурат решил построить для семьи новый дом. Естественно, помогали все — соседи-железнодорожники: Идрисов Мергенбай, Тулесинов Танирберген, Тлесов Хамитжан, Альжанов Жалгас; коллеги по работе — Зиядиев, Мерковский, Павлюк; ну и, конечно, многочисленные родственники. Подросшие сыновья тоже внесли свой посильный вклад.

Строили уже не так, как раньше. Не из глиняного самана — и даже не по совхозному образцу из практичных, но холодных бетонных плит и силикатного кирпича, в которых невозможно было напастись угля для отопления — зимой вода замерзала прямо в ведрах.

Дом Мурата решили возвести из шпал — подручного железнодорожного материала. Из этих продолговатых деревянных брусьев длиной 2,5–2,8 метра собрали и скрепили прочный каркас. Затем его обложили силикатным кирпичом, а промежутки между деревом и кладкой заполнили шлакобетонным раствором. Крутая двускатная крыша была покрыта шифером. Получилось надежное и теплое строение, уверенно противостоящее степным ветрам и морозам — настоящий семейный дом, построенный общими усилиями.

Отмечали все праздники — дружно, шумно, по-семейному. На Новый год обязательно ставили живую елку. Украшали ее самодельными игрушками, клеили длинные бумажные цепочки — так, чтобы хватило и на ветки, и на украшение комнаты. Для этого освобождали самую большую комнату в доме. Братья Кужаковы, как близкие родственники, неизменно помогали развешивать украшения.

Соседских детей было много, но Шолпан старалась, чтобы подарки нашлись для каждого: пусть маленькая конфетка, карандашик или блокнотик — а радости было выше крыши.

Самое же удивительное началось, когда в доме появился первый телевизор — черно-белый, шумящий, но казавшийся чудом. Соседи приходили смотреть передачи: Шолпан ставила чай — без чая ведь «кино не смотрится». Концерты по телевизору смотрелись куда лучше, чем слушались по радио. Мужчины неизменно собирались на хоккей: как они болели за сборную СССР! Курили так густо, что, как шутили, «топор можно было вешать».

В этом доме выдали замуж младшую сестру Мурата — Раузу. Окончив Уральский сельскохозяйственный техникум по специальности бухгалтера-экономиста, она устроилась работать в контору совхоза «Пролетарский», где и встретила свою судьбу — Назарова Жалгаса. Они были коллегами. Отец Жалгаса — ветеран войны, обладатель орденов и медалей, майор, направленный после армии на обучение по партийной линии — служил там, куда призывал долг. Целеустремленный, честный, уважаемый человек, он пользовался непререкаемым авторитетом в районе.

Мурат первое время переживал за сестру: семья Назаровых считалась одной из самых известных в округе. А он, единственный мужчина в своем роду, взявший на себя обязанность заботиться о сестре, матери и тетушке, был еще сравнительно молод. Ответственность закалила его: смотреть прямо, не юлить, не прогибаться — таким он стал. Но стоило ему встретиться с отцом Жалгаса, как тревоги рассеялись. Род Назаровых принял молодую невестку тепло, по-человечески, с уважением.

Рауза Абдушевна почти всю трудовую жизнь проработала на железной дороге — бухгалтером ПМС-210, путевой машинной станции города Актобе.

В доме Алмагамбетовых всегда было людно: приезжали родные Шолпан — брат Бакыткали с супругой Злиха и детьми, из Жезказгана заглядывал другой брат со своей семьей. Рядом жили ее братишка Айжарык и сестренка Айман — для них Мурат тоже был надежной опорой. В этом доме всегда было уютно, тепло и вкусно: в воздухе стояли запахи бешбармака и свежих баурсаков. А засолки Шолпан — огурцы, помидоры, капуста и даже арбузы в двухсотлитровых бочках, литых смолой, — помнят до сих пор все, кто хоть раз заглядывал в их гостеприимный дом.

Жаманаульские пацаны

Чуть позже, уже в 80-х годах, рядом с этим домом возвели целую улицу для железнодорожников. Штук десять новых домов Жаман аула выстроились вдоль железной дороги — специально для молодых работников. Сейчас в них есть все: вода, отопление, газ и электричество. Почти как в городских квартирах.

После окончания средней школы, сестры Рысты и Майра собрались уезжать учиться в далекую Россию, в Ивановскую область, в техникум. Это стало большим событием для семьи: отправить двух дочерей «в люди», в чужую землю — честь и тревога одновременно.

Провожали их всей улицей. В теплый, пахнущий пылью и степными травами день жители выстроились целой колонной. Старики приглаживали бороды, женщины прижимали к груди детей, и даже работники железной дороги выбежали из будок и мастерских. Парни играли на гитаре и гармошке. Пели звонко, с хрипотцой. Рысты и Майра шли впереди с чемоданчиками в руках — нарядные, смущенные и счастливые, догадываясь, что впереди у них открывается новый мир.

Люди махали им вслед, дарили напутствия, бросали слова добрых пожеланий. Над пыльной дорогой стоял смех, музыка и легкая грусть расставания. Так Жаман аул провожал своих девочек — с музыкой, песнями и надеждой на их счастливое и светлое будущее…

Сыновья взрослели и обзаводились своими семьями. Отец Мурат каждому из них оставил в наследство по дому — построенному рядом, его собственными руками. Эти дома он окружил садами: здесь растут вишни и яблони, виноград и клубника, малина, боярышник и многое другое, наполняя каждое лето дворы запахом плодов и домашнего уюта.

Старший сын Алмагамбетовых — Рысалы — на селе был парнем заметным. Тонкие черты лица, изогнутые брови и прямой, чуть задумчивый взгляд придавали ему серьезность даже в юные годы. Темные волнистые волосы норовили лечь на лоб короткой взъерошенной челкой. Светлый на лицо, спокойный, с той мягкой улыбкой, что сразу располагала к себе, он неизменно выделялся среди сверстников.

Алмагамбетов Рысалы с супругой Гульнар

В старших классах Рысалы научился играть на гитаре. Девушки ходили за ним стаей и даже дали ему прозвище, от которого он смущенно отмахивался, — Роман.

После учебы в Актюбинском железнодорожном техникуме он выбрал путь, знакомый каждому мужчине их рода: стал путейцем. Работал механиком, отвечал за исправность светофоров — казалось бы, незаметная работа, но от нее зависел пульс движения всей магистрали. Позже Рысалы получил и высшее образование, не переставая учиться даже тогда, когда уже самому приходилось учить других.

Семейное счастье нашло его не сразу — лишь во втором браке. В итоге он стал отцом пятерых детей.

Сейчас Рысалы Муратович на пенсии. Активно участвует в общественной жизни Аккемера, оставаясь человеком, к мнению которого прислушиваются. Много времени посвящает воспитанию внуков — передает им то, что когда-то получил сам: уважение к труду, целеустремленность и твердость характера…

В 1990 году две многодетные и уважаемые семьи железнодорожников — Алмагамбетовы и Дельмагамбетовы — породнились. Кайрат женился на своей соседке Айман. Это была тихая, добрая свадьба, по-домашнему теплая, но в то же время торжественная — как умели отмечать в те годы.

На свадебном снимке Айман выглядит по-особенному нежной и скромной. На ней пышное белое платье с множеством легких, воздушных оборок, будто сотканных из тонкой органзы. Вуаль мягко спадает с головы, а сверху ее украшает венок из светлых цветов, переплетенных бусинами — украшение, выполненное вручную, простое и очень трогательное.

Темные волнистые волосы обрамляют ее лицо, подчеркивая мягкие, спокойные черты. Айман смотрит в объектив прямо, серьезно, будто впитывает важность момента. В ее взгляде ощущается и внутренняя собранность, и молодое упорство.

Рядом с ней — Кайрат, молодой, уверенный, с открытым взглядом человека, готового взять на себя ответственность за будущую семью. На нем строгий костюм и аккуратно подобранный галстук; в петлице — свадебный цветок.

средний брат Кайрат с супругой Айман . С видетили Сактаганов Ержан и Мусирова Айгуль

За спинами молодоженов стоят их свидетели — Сактаганов Ержан и Мусирова Айгуль. Ержан — высокий, серьезный, с аккуратной прической и строгим костюмом. В его лице читается искренняя радость за друга. Айгуль — выразительная, с густыми, пышными волосами, характерными для конца 80-х — начала 90-х, в светлом платье, подчеркивающим ее женственность. Она выглядит достойно, уверенно, как человек, который умеет быть рядом и поддержать.

Судьба свидетелей символично улыбнулась им: вскоре Ержан и Айгуль тоже создали свою собственную семью, продолжив добрую традицию дружбы и родства железнодорожников, для которых сосед — почти брат, а свадьба — всегда дело всего аула.

младший сын Жақсылық с супругой Айнагуль

сестры Рысты и Майра Алмагамбетовы

Все шестеро детей семьи Алмагамбетовых получили высшее образование. Три сына связали свою жизнь с железнодорожным транспортом, продолжив дело отца. Три дочери выбрали финансовую сферу и стали специалистами своего дела. Внуки тоже пошли по стопам старших — кто на железную дорогу, кто в экономику и бухгалтерию. По подсчетам семьи, общий трудовой стаж династии железнодорожников Алмагамбетовых сегодня превышает двести пятьдесят лет…

Когда Мурат уходил на пенсию, он передал свой участок дороги тогда еще молодому специалисту — Тлесову Изгилику. А Идрисов Мергенбай уступил свой участок Кайрату Алмагамбетову. Так получилось, что двое одноклассников оказались рядом — плечом к плечу держат железнодорожный путь, продолжая дело старших, сохраняя ту школу ответственности и товарищества, которую им передали их наставники.

Аккемер выглядел так, словно жизнь в нем иссякла. На каждом втором доме — крест-накрест забитые окна, молчаливое свидетельство того, что здесь больше никто не живет. Кое где еще держались выцветшие таблички «Дом продается», но и они казались скорее последним жестом надежды, чем реальным ожиданием покупателей. Большинство дворов оказались безнадежно заброшенными, словно оставленными в спешке и навсегда.

Не слышно техники, не видно тракторов, что раньше гудели с раннего утра. Моторы смолкли, и тишина втянула в себя все, что еще вчера звучало как нормальная жизнь села.

На самой центральной улице, прямо между двумя колеями, выросла высокая полынь — крепкая, упертая, будто сама степь забирала обратно место, отвоеванное однажды людьми. Трава стояла ровной сплошной полосой, до колена, и это лучше любых слов говорило, как редко теперь по этой дороге проезжали машины.

Вечерами улицы тонули в тишине, которая раньше бы показалась непривычной и даже жуткой. Теперь же к ней добавился и мрак: электричество подавалось редко, исчезало без предупреждения, а старые уличные фонари с разбитыми лампами и плафонами давно уже вышли из строя.

Только редкие окна, где еще теплились лампы на керосине, напоминали, что здесь все-таки живут люди, терпеливые и упрямые, как сама степь.

Лихие девяностые безжалостно рушили устои, которые раньше казались незыблемыми. Жизнь, еще вчера спокойная и ровная, вдруг треснула пополам, и суровое время накрыло и Аккемер.

Многотысячный совхоз «Пролетарский» исчез, словно его и не было. Практически каждая семья осталась без работы. Еще теплился огонек на элеваторе, еще стучали колеса по рельсам, но и там люди жили в ожидании очередного сокращения, как в ожидании приговора…

— Поздравляю… — уж слишком тихо и грустно окликнул Мурата сосед.

— С чем это? — спросил хозяин дома, подходя ближе к забору и протягивая руку для приветствия.

— Ну, тебе же пятьдесят пять стукнуло. Значит — на пенсию.

Алмагамбетов тяжело вздохнул.

— И что дальше? Будут ли ее вообще платить? Железнодорожникам уже который месяц зарплату задерживают.

— В совхозе перед закрытием с народом зерном и картошкой рассчитывались, — напомнил сосед.

— А нашим, поди, шпалами и рельсами дадут, — с горьким сарказмом ответил Мурат.

Он помолчал, посмотрел на соседа и спросил:

— А ты сам чем теперь заниматься собираешься?

Сосед развел руками.

— Черт его знает… Безработным хожу который месяц. Ума не приложу, как семью кормить…

Ближе к полудню ноги сами понесли вышедшего на пенсию мастера железнодорожных путей к месту его недавней работы. Вокзал — старый, обветшавший, но до боли знакомый. Белое длинное здание, когда-то шумное и людное, теперь стояло молчаливым свидетелем времени. Потрескавшаяся штукатурка, пустые окна, дверь, скрипящая от любого дуновения ветра — все говорило о том, что жизнь здесь давно пошла на убыль.

В стороне темнела строгая водонапорная — или, как некоторые в селе говорили, водонаборная — башня, стоявшая словно часовой, который все еще несет службу, хотя охранять уже почти нечего.

Над всей этой тишиной висело карканье. Воронье кружило над вокзалом, сидело на проводах и крыше. Казалось, им здесь теперь больше работы, чем людям: то там крылом махнут, то здесь хрипло каркнут, будто проверяя, все ли по-прежнему мертво.

Мастер остановился, огляделся, вслушался в это карканье. Сердце сжалось — знакомая платформа, редкий шум поездов и гул двигателей. Ломовые стуки путей когда-то были его жизнью. А теперь тишина. И дикое воронье — как последнее эхо того, что ушло безвозвратно.

В комнате дежурного по вокзалу шла планерка. Мурат поздоровался, пожал руки каждому. Встал как ни в чем не бывало — будто он все еще принадлежал к коллективу — между двумя мастерами участков пути: Изгиликом Тлесовым и своим средним сыном Кайратом. Никому и в голову не пришло спросить: «А что пенсионер здесь делает?»

— Что обсуждаем? — вполголоса спросил он сына, едва шевельнув губами.

— Очередной аврал, — так же тихо ответил тот. — Наметили реконструкцию полотна, а работать некому…

— Так а зачем тогда столько рабочих поувольняли?!

— Платить им нечем.

— Кто ж за спасибо работать станет? — хмыкнул Мурат.

Как будто услышав его слова, дежурный по вокзалу повернулся к ним и громко сказал:

— Нам сверху посоветовали нанимать поденщиков. Не по договору, а так — за наличку. Без страховок, без социальных отчислений. Дешевле обойдется.

— Дикие времена, — вздохнул бывший мастер и провёл рукой по короткой седой стрижке…

Ранним утром следующего дня в зале ожидания вокзала станции Аккемер толпилось человек пятнадцать. Мурат окинул их взглядом, пересчитал — и, уверенно расправив плечи, смело направился в кабинет правления.

— Мурат ага, вам-то что не спится на заслуженном отдыхе?! — дежурный встретил его широкой, удивленной улыбкой.

— Помочь вам решил, — спокойно ответил тот.

— В смысле помочь?

Мурат сделал шаг в сторону и, взмахнув рукой, представил любопытно заглядывающих в кабинет безработных односельчан. Впереди всех его сосед.

— Вот, принимай… — сказал он. — Дикая бригада. Готовы работать по вашим новым диким законам. Каждый — специалист своего дела. Это вам не какие-нибудь поденщики.

Некоторые из мужчин неловко переминались с ноги на ногу, другие смотрели прямо, настороженно, но в глазах у всех была одна и та же просьба — дать им шанс.

Так в Аккемере появилась «дикая бригада» — не по бумагам, не по штату, а по человеческой совести. Мурат стоял чуть позади, наблюдая, как его односельчане входят в кабинет один за другим, как дежурный кивает им навстречу, как медленно, но верно возвращается в здание вокзала тот старый рабочий дух, который он знал наизусть.

В этот момент было особенно ясно: пенсия могла освободить его от обязанностей, но не от ответственности. Мурат Абдушевич и дальше продолжал делать то, что умел лучше всего — заботиться о людях. О тех, с кем делил хлеб, работу и трудные годы. Заботиться о железной дороге, ставшей ему кровно родной. Она была частью его жизни — и он оставался ее частью, даже когда формально уже не должен был…

***

Сегодня семья Алмагамбетовых, как и соседи по Жаман аулу, как и весь Аккемер и суверенный Казахстан, живут совсем другой жизнью. В ней стало больше национального и традиционного.

Например, обычай, известный как «бауырына салу» или «немере алу». У казахов он подразумевает передачу первенца на воспитание бабушке и дедушке или другим старшим родственникам, поскольку считалось, что у них больше опыта и мудрости в вопросах воспитания.

Алмагамбетовы сажают деревья вокруг мечети в Аккемере. Их пригласили как образцовую, достойную уважения семью.

Первый внук — Руслан, сын Рысалы, — с самого рождения рос у дедушки и бабушки. И когда повзрослел, женился (его жена тоже из семьи железнодорожников), он не стал отделяться. Руслан остался в родительском доме, подарив Мурату и Шолпан радость видеть, как на их глазах рождаются и подрастают уже трое правнуков.

В этом же доме, построенном руками Мурата Алмагамбетова, живет и его сын, дядя Руслана — Жаксылык с супругой Айнагуль. Согласитесь, сегодня такое встречается редко: чаще под одной крышей трудно ужиться даже матери с единственным ребенком, а здесь четыре поколения живут дружно, уважая и поддерживая друг друга. Это говорит о многом — о правильном воспитании, о крепком характере семьи, о том самом тепле, которое передается от старших к младшим. Отчий дом по-прежнему остается центром, к которому возвращается и вокруг которого собирается вся большая семья…

В традиционном казахском обществе девочек издавна не упоминали в семейной статистике, не относили к прямым наследникам рода. Их нередко называли гостями в доме, понимая, что однажды они уйдут в другую семью. А вот мальчикам отводилась особая роль — хранителей очага, продолжателей фамилии.

И потому особенно примечательно, что в семье Алмагамбетовых прозвучали цифры, включающие всех — и мальчиков, и девочек: двенадцать внуков и двадцать пять правнуков.

Светский Новый год — 31 декабря — уже не главный праздник года. Хотя его по-прежнему отмечают, как в былые времена: накрывают столы, ставят елку, украшают ее гирляндами и обязательно готовят подарки. Гораздо пышнее, теплее и душевнее празднуют все же казахский Новый год — Наурыз.

Наурыз приходит не морозной ночью, а вместе с весенним солнцем, когда воздух уже пахнет талой водой и пробужденной землей. С раннего утра женщины варят наурыз-коже — семь ингредиентов, семь благословений на год, и каждый дом старается добавить что-то свое, чтобы вкус был особенным, домашним. Мужчины устанавливают киіз үй, расстилают ковры и паласы на улице, готовят казаны и столы для угощений.