Илек помнит всё Часть 2

Все это Катя видела перед собой — четко, ярко, живо. Где-то вдалеке пропела ночная птица, ветер шевельнул стог, и она уснула…

Девочка проснулась с первыми петухами. Во дворе уже гремела ведрами мать — суетилась, как всегда, с рассветом. Дочь спрыгнула со стога, отряхнула подол платья от сена и поспешила навстречу.

— Мам, давай я сама подою, — предложила она, стараясь говорить ласково.

Ей хотелось умиротворить маму, прежде чем рассказать о потере новой обуви. Но та лишь махнула рукой, даже не глядя на дочь.

— Иди-ка ты лучше поспи еще часок.

— Да куда там спать, мам… — Катя покачала головой. — Делов полный двор.

— А то ж! — родительница тяжело вздохнула, выливая помои курам.

— Коровы, свиньи, куры да гуси. Накорми, убери — тут не до сна.

Катя знала, что это правда. Живность с утра поднимала шум, требовала своего. А еще огород — сорняки сами себя не выполют.

семья Городниченко. Золотонош.

Мать оглянулась на дочь, словно вспоминая что-то важное.

— Ты вот лучше разбуди брата Ромку и сходите на склад.

— На склад? — переспросила Катя.

— Ну, тот, что возле мехтока.

Женщина отжала мокрую тряпку в ведре и пояснила:

— Я в совхозе оформила и выписала свой и отцовский пай на яблоки. Принесете. Варенье будем варить.

Катя улыбнулась. Она любила этот ритуал — яблоки, запах кипящего сиропа, чистые банки рядами.

— Старайтесь побольше мелких, красненьких, приплюснутых набрать, — добавила мать.

— Дички? — уточнила девочка.

— Ага, те, что с горчинкой.

Мать подняла палец, словно для важности.

— Из них самое вкусное варенье выходит. Как всегда — с палочкой, на которой висели.

Дочь кивнула. Она знала, о чем говорит мать. Это варенье у них в семье любили больше всего.

Разбудив Ромку, дети быстро позавтракали — парное молоко и вчерашние оладьи. Долго рассиживаться было некогда. Они прихватили пару коричневых мешков из-под картошки и тачку на велосипедных колесах — отец сам смастерил ее, наварив железный каркас и поставив удобные ручки. Так и двинулись на склад.

На селе утро начинается рано, и работают здесь не в свет ни в зарю. Получив пайковые яблоки, Катя с Ромкой тащили тяжелую нагруженную тачку по песчаной грунтовой дороге. Они сгибались под ее весом, периодически останавливались, чтобы перевести дух.

И тут, впереди, в пыльной дымке рассвета, показался силуэт. Катя узнала его сразу. Зойка. Она шла им навстречу, но, заметив Катю, резко свернула в переулок.

Катя прищурилась. В этот же миг ее взгляд упал на ноги подруги — и сердце ухнуло вниз. На Зойкиных ступнях белизной сверкнули босоножки. Ее босоножки! Катя на секунду онемела от возмущения. Но потом, бросив тачку и брата, рванула в догонку.

— Сишко! — крикнула она в спину подруге.

Зойка ускорила шаг.

— Да погоди! Че бежишь, как от огня?!

Катя уже неслась за ней, будто за воровкой.

— Ты что?! — выдохнула Катя, настигая подругу. — Сейчас же отдай!

Но Зойка запаниковала и попыталась отбежать дальше.

— Нет, это мои! — оправдывалась она на бегу.

— Какие твои?! — подруга не верила своим ушам.

— Мне мама в том же магазине купила… — голос Зойки дрожал, но она упорно бежала вперед.

Катя кипела от злости. Вот уж не думала, что ее лучшая подруга способна на такое!

Ляйбрант Надя, Геннадий Костенко, Лимар Нигметов и Виктор

Кудағай апа

Одним вечерком, когда дневной зной начал спадать, и над рекой, питаемой неисчислимыми холодными родниками, распластался легкий туман, Иосиф поспешил искупаться в Илеке. После утомительного, но удачного дня он чувствовал удовлетворение от масштаба сделанного ремонта. Несмотря на усталость, сбежал вприпрыжку вниз по пологому берегу. Долго нежился в мелководье, где вода, прогретая солнцем, напоминала по температуре парное молоко.

Парень не раз нырял с головой и пытался задержать дыхание как можно дольше. Видимо, именно в один из этих моментов над обрывом прозвучало протяжное:

— Ёсяяяя!.. Ё-ё-ёсь!

Это звала баба Маля. Насладившись купанием, он вернулся домой, где его уже поджидал сюрприз.

— Ты где запропастился? — не скрывала тревоги хозяйка. — Тут один из Ихтияровых приходил. Ну, чабаны, помнишь?

— Конечно. Я с их дочкой учился — с Надишой.

— Вот. Пригласили тебя в гости. Там уже, говорит, несколько твоих одноклассников собрались.

— А чего так поздно-то? — зевнул Иосиф. — Ох, как неохота сейчас тащиться на другой конец села...

— Вот тут ты, пожалуй, удивишься, — прищурилась баба Маля. — Они тебя не в Аккемире ждут, а в Нижнем Таласпае!

— Мать вашу!.. — Иосиф аж присел. — И как они себе это представляют?!

— Так он тебе лошадь оставил.

— В смысле? — Иосиф недоверчиво поднялся, подошел к окну. И точно — у забора стоял оседланный конь, мирно щипал траву на привязи.

— Ездить-то не разучился? — баба Маля смотрела так, будто ей и в голову не приходило, что Иосиф может отказаться от этой чумной затеи. — Дорогу, поди, еще помнишь. Ты ж там в девятом классе на сакмане практику проходил.

Она на секунду замолчала, потом с уверенностью добавила:

— Хотя, чабанские лошади умные — сама тебя вывезет куда надо. Ты только доверься ей.

Старушка уже вовсю копошилась над солдатским рюкзаком.

— Я тут огурцов, помидоров свежих положила, — бормотала она, укладывая все аккуратно, как в детстве школьный ранец. — У них там, в степи, огородов ведь не сажают.

Она наклонилась, добавила что-то в боковой карман и продолжила:

— Только осторожней — сверху десятка два яиц. Я их в мешочек сложила, соломкой выстлала, чтобы не побились.

Сумерки медленно опускались на степь, растекаясь сиреневым дымом по краям горизонта. Молодой мерин шел ровно, почти не сбиваясь с ритма, словно сам знал дорогу. Его уши шевелились, улавливая каждый шорох, а копыта упруго отбивали гулкую дробь по утоптанной тропе.

Иосиф сидел в седле уверенно — тело в такт движению, взгляд устремлен вперед. Под кожей еще пульсировала дневная усталость, но душа, напротив, будто разрывалась от необъяснимой легкости и свободы.

Иногда из темноты вдруг выскакивал заяц, мелькая серебристым боком, или прыгал тушканчик — нелепый и забавный на своих длинных задних лапках. Пугливо мелькали тени, исчезая в многочисленных зарослях колючей чилиги. С ветвей саксаула вспархивали боязливые куропатки — всполохом крыльев, тревожным криком будоража приготовившуюся ко сну округу. Степь будто вздрагивала от неожиданного наездника.

Порывы встречного ветра пробирались сквозь тонкую рубашку, но в груди жила какая-то теплая радость — он снова был частью этой земли, ее дыхания и движения. Вокруг — простор, над ним — звездное небо, под ним — надежный конь. И что еще надо?

Чабанская точка расположилась на пологом склоне оврага — словно зеленый оазис посреди бескрайней, выгоревшей на солнце желтой степи. Внизу, по самому его дну, струилась небольшая речушка, блестя в последних лучах заката. Издалека доносился разноголосый хор квакающих лягушек.

Несколько кошар, низкая саманка, перед входом навес из брезента, вскинутый над широким настилом нар, развешенные на сучках деревьев пара керосиновых ламп. У костра мелькали силуэты людей, слышались голоса, смех, лязг посуды. Запах варящегося мяса и дыма приятно щекотал ноздри.

Иосиф сдержал мерина, глядя на это с небольшого пригорка. Все было знакомо, родное, словно не годы прошли, а лишь один оборот стрелок циферблата — и он вернулся туда, откуда начинался.

Первыми наездника учуяли собаки. Их звонкий, заливающийся лаем голос сорвался с ближайшей кошары и понесся по вечерней степи. Две тени метнулись навстречу, стремительно преодолевая расстояние, злобно рыча и предупреждая о приближении чужака. Но уже через несколько десятков метров настороженность в их голосе начала угасать. Уши опустились, лай стал тише, и вскоре превратился в вежливое повизгивание.

Псы, видимо, уловили запах знакомого мерина — одного из своих, с чабанского табуна. Восседающий в седле человек, по их понятию, не мог быть врагом. Они замедлили шаг, обогнули лошадь кругом и, повиливая хвостами, приняли всадника как своего.

В почти безлюдной степи не только сами номады, но даже их домашние животные всегда по-настоящему рады гостям. Здесь каждый приходящий — событие, каждое новое лицо — оживление в буднях. Даже псы и овцы, как будто чуя особую ценность редкого визита, встречают чужака без тревоги — с тихим любопытством, будто понимая: здесь, в бескрайности, чужих почти не бывает.

— А вот и наш Юсик подоспел! — раздался громкий прокуренный голос высокой казашки, матери Надиши, одноклассницы Иосифа — Назипы Алиевны.

— Қош келдің! — с доброй улыбкой поприветствовала она, хлопнув успевшего спешиться гостя по плечу, словно встречала родного сына после долгой разлуки.

— Сәлеметсіз бе, апа... — поздоровался Иосиф, обратившись к ней как к тете. Чуть запнувшись, и после короткой паузы еще добавил: — Құдағай.

Он произнес это неуверенно, почти шепотом. Помнил, что в совхозе Назипу Алиевну чаще звали именно так — "құдағай". Но сейчас, стоя перед ней после долгой разлуки, он вдруг усомнился, имеет ли право обращаться к ней подобным образом.

С одной стороны, «құдағай» — это уважительное слово, которым казахи называют свояченицу или сватью — мать жениха по отношению к матери невесты и наоборот. Например: Келіңіз, құдағай! — «Проходите, сватья!».

С другой — это же слово, слегка измененное (құдай-ай), может быть восклицанием: «О Боже!», «Господи!», «Мама моя!», особенно в просторечии:

— Құдай-ай, бала, не істеп жүрсің?! — «О, Боже, мальчик, что ты творишь?!».

— Құдай-ай, заман қайда бара жатыр?! — «Господи, куда катится этот мир?!».

Так что, произнеся «құдағай», Иосиф невольно оказался между двух смыслов — официального и народно-эмоционального. Но женщина, кажется, все поняла правильно. Ее лицо озарилось доброй, почти материнской улыбкой.

— Ты прям свой в доску! — хрипловато воскликнула пожилая женщина, глядя на Иосифа с одобрением. — Ведь не забыл… помнишь нас, значит.

Из одноклассниц, помимо Надиши, здесь оказались Служан Карагулова и Галя Нехотящая. А из парней — Анар Дильмагамботев и Марат Зиядиев. По счастливому стечению обстоятельств парни, как и Иосиф, находились сейчас в армейском отпуске.

Пока готовилось мясо зарезанного к вечеру молодого барашка, гости уселись на свежем воздухе, за дастарханом на нарах. Их угощали айраном и чаем. Обслуживала их молчаливая, хрупкая, словно девочка, невестка — в белом длинном платке, концы которого свисали на груди почти до пояса. Единственное, что она могла себе позволить, — это кротко улыбаться.

— Наша келін Жадыра, — пояснила Иосифу апа Кудагай. — Жена моего Амана. Он у нас теперь главный чабан.

— И где он? Почему не с нами? — огляделся Иосиф. — Отару не видно и не слышно.

— В Отеба, — ответила Надиша. — Его помощник, Валентин Ершов, значит с отарой овец там на летнем пастбище. А наш брат погнал туда қошқар.

— Ах да… — Иосиф щелкнул пальцами, припоминая. — Я ведь совсем забыл, у вас же на весь совхоз одна отара баранов-производителей.

— Ага, сейчас они там овец покрывают, — усмехнулась девушка. — У них, можно сказать, медовый месяц.

За дастарханом все дружно рассмеялись — весело, по-домашнему.

— А чем тогда нынче занят глава рода, Акылбек Ихтиярович? — все еще улыбаясь, поинтересовался Иосиф. — Никак на пенсию вышел!? На печи небось кукует, баклуши бьет?

На нарах мгновенно воцарилась гробовая тишина. Улыбки погасли, взгляды потухли. Иосиф понял — что-то ляпнул не к месту.

Прошло несколько напряженных минут, прежде чем апа Кудагай, собравшись с духом, заговорила:

— Ол өте ауыр науқас... Менің бүркітіме қатерлі ісік диагнозын қойды… (Он очень болен... У моего беркута — рак.)

— Извините, я не знал… — тихо произнес Иосиф и, дотянувшись, бережно коснулся ее руки.

— Ой, Юсик, мен де енді жетім болып қалдым ғой... — навзрыд запричитала мать Надишы, слезно признаваясь: «Я теперь тоже сиротой осталась…» — Два сына моих недавно погибли…

Иосиф тут же метнул взгляд в сторону одноклассницы. Надиша утвердительно кивнула. Ее голос прозвучал хрипло, почти шепотом — как будто заново переживала каждое слово:

— Алдияров Бактыгали… Он тогда молоковоз водил. В восемьдесят втором перевернулся на нем — все вспыхнуло, сгорел заживо. Четверо детей у него остались.

Она тяжело вдохнула и, выдержав паузу, продолжила:

— А в этом году, двадцать пятого мая, Галымжан… тоже ДТП. У него двое малышей — шестилетняя дочка и сыну всего двадцать дней было.

— Анар, ну давай, не прячь за спиной свою водку, — с полушутливой строгостью потребовала апа Кудагай на казахском. — Я все равно все вижу. Ставь бутылку на стол — вместе выпьем! Не чокаясь!

В эту минуту невестка, согнувшись под тяжестью ноши и обжигая пальцы, поднесла к нарам огромный поднос с только что приготовленным қуырдақ — ароматным жарким из мяса, лука и картофеля. Блюдо парило и манило запахом. Склоняя голову, Жадыра торжественно вручила его прямо в руки Иосифа.

— Ты, значит, сегодня самый почетный гость за дастарханом, — шепнула ему на ухо Служан, сидящая рядом, по-степному поджав под себя ноги. — Возьми и поблагодари ее. Скажи спасибо — «Рахмет айт!».

Но это оказалось не единственным жестом степного гостеприимства. Следующим перед Иосифом, с уважением и торжественностью, поставили глубокую миску с бараньей головой. Та была темного цвета, словно обугленная — то ли от копоти, то ли от ритуального обжига, с плотно сжатыми губами, неподвижными веками и обтянутыми кожей скулами. В уголках пасти будто застыл последний блеющий выдох.

Иосиф растерянно перевел взгляд со зловещего блюда на сидящих за дастарханом.

— Ты не справишься сам, — со знанием дела вмешался Анар. — Отрежь и съешь хотя бы кусочек уха. Это знак уважения. Остальное я сам разделаю.

Иосиф кивнул. Взяв нож, аккуратно надрезал кусочек уха — не более чем на один укус. Сам жест и ритуальность придавали происходящему почти сакральный оттенок.

Следом перед Иосифом на стол поставили глубокую тарелку с дымящейся требухой — это были отваренные части желудка барана, с характерной ячеистой и ворсистой поверхностью. На вид — словно сложенные в гармошку куски пористой губчатой ткани, цвета вареной телячьей кожи, с прожилками и рифлеными краями. Один кусок, по всей видимости, принадлежал сычугу — он имел крупный «сотовый» рельеф, другой — гладкий, скользкий, с желтоватым отливом, возможно, часть книжки.

Запах — сильный, острый, не замаскированный специями, с характерной «животной» ноткой. Баб Маля, готовя подобное блюдо дома, вымачивала его по три дня, меняя воду, чтобы ушел запах. Здесь же, в степи, подали свежую требуху.

Иосиф побледнел, в горле встал ком. Но рядом оказалась Служан. Она поняла все без слов. Молча перехватила тарелку, ловко отщипывая куски, жевала с удовольствием. Для нее, как и для многих казахов, это был самый лакомый деликатес.

— Бұл нағыз дәм! — одобрительно кивнула она, как бы говоря: «Это настоящий вкус! Пальчики оближешь!».

Спать легли прямо на тех же нарах под открытым небом. Девушки — на одном краю, парни — на другом. Невестка Жадыра аккуратно подхватила на руки уснувшего у дастархана сына Дауыржана. Второго, Кайсара, нежно подняла и унесла в чабанскую землянку бабушка Назипа.

Вернувшись спустя минуту-другую, она с деловитым видом улеглась посередине — между парнями и девушками.

— Буду вам границей, — сипловато пробормотала она, затягиваясь папиросой.

— Я ведь сама из Кенкияка, — вспоминала она вслух. — А мой орел, выходит, родом из Иргиза — это ж совсем другой конец света… Наверное, километров шестьсот между нами было. А все равно судьба как-то свела нас.

Его тогда призвали в армию, но почему-то на фронт не отправили — заставили работать на шахте в Караганде. А у меня там дядя жил. Вызвал меня девчонкой — помогать, детвору его нянчить. Вот там мы с Акылбеком и встретились…

— Он был ниже меня ростом, — продолжала она, и в голосе ее звучала легкая грусть, вперемешку с теплом. — Я-то высокая, худая, смуглая… почти негрша. А он — светлый, зеленоглазый. И очень трудолюбивый. Мне тогда было всего восемнадцать, а ему — уже двадцать семь. Вот я с первых дней и стала называть его ласково — Шал, типа «старик». Ну а что? Девять лет разницы — это тебе не шутки. А он в ответ, смеясь, звал меня Кемпір, Кемпіржан — тоже по-доброму, с озорной улыбкой, будто дразнил: «старушечка моя». Родила ему восемь детей. Как же быстро все пролетело… будто еще вчера было.

Никто не видел ее лица в темноте, но все почему-то ясно почувствовали — в этот момент она тихо и ласково улыбнулась. Улыбнулась не им, а тем воспоминаниям, что в этот миг вспыхнули в ее душе.

И вдруг — всполох в ночном небе. Пронеслась падающая звезда — метеор или комета, оставив за собой длинный, тлеющий огненный след. Иосиф поднял голову. Он знал: если успеешь загадать желание, пока она не погасла — самое заветное, самое сердечное — оно может сбыться. К сожалению, не сбылось. Осенью того же года Акылбек уйдет из жизни…

Иосиф открыл глаза первым. Солнце лениво поднималось из-за сопки на горизонте, заливая степь мягким утренним светом. Он завороженно наблюдал, как прямо над чабанской точкой в небе повис жаворонок, заливая все вокруг своей праздничной трелью.

Следом за гостем откинула одеяло и села пожилая хозяйка — апа Кудагай. Первым делом потянулась за пачкой «Беломора». Заметив, что Иосиф уже проснулся, громко пожаловалась:

— Всю ночь не спала. Девки пытались границу нарушить. Особенно Служанка — три раза через меня лезла! Но я, слава Аллаху, не вчера родилась. Я овцу на ходу за ногу поймаю, не то что девку на нарах.

Она хохотнула, с удовольствием затянулась и тут же разразилась хриплым кашлем. Лучшего будильника не придумать.

После завтрака Иосиф засобирался домой. Его пытались отговорить.

— За нами вечером машина придет, — предлагал Марат. — С ветерком довезет до землянки твоей баб Мали.

— Нет, я обещал ей ремонт сделать. Времени в обрез. Доберусь пешком — за час-другой.

— Не выдумывай, — возразила апа Кудагай. — Сейчас оседлаем тебе мерина.

— А куда мне потом его деть?

— Отпустишь. Он сам дорогу найдет. Или сюда вернется, или в Аккемире — к нам домой пойдет.

Так и поступили…

Когда Иосиф сел в седло, над холмами уже плыли струи утреннего марева — дрожащий, как прозрачный пар, воздух колебался от жары. Лошадиная спина вздрогнула привычно и мощно, а под блестящей гладкой шкурой заиграли мускулы — будто там перекатывался канаты. Апа Кудагай подошла ближе, что-то поправила у стремени и вдруг, неожиданно, по-матерински поцеловала его в колено.

— Береги себя, бала. Приезжай почаще.

— Рахмет, апа…

Невестка Жадыра с младенцем на руках стояла чуть в стороне, прижавшись к косяку дверей. Служан махнула ему на прощание одной рукой, а другой прикрыла глаза от слепящего солнца. Видимо, вспомнив вчерашний рассказ Иосифа о том, как после окончания школы ему не раз советовали всерьез подумать о журналистике и поступить в вуз по этой специальности, она крикнула ему вслед, с лукавой улыбкой:

— Творческих узбеков тебе, Шрайбикус!

Надиша тоже прокричала ему вслед, придерживая развевающийся платок:

— «Бэшники» из параллельного класса просили, чтобы ты к ним в Шевченко заглянул. А то обидятся. Потом замучаешься извиняться!

Иосиф по-военному отсалютовал — вскинул ладонь к виску, но тут же поспешно ее убрал. Вспомнил устав — к непокрытой голове руку не прикладывают. А может, и пошутил про себя: к пустой тем более. Он легонько пришпорил пятками в упругие бока — мерин послушно тронулся с места. За его спиной остался Нижний Таласпай — живая и теплая чабанская точка, одноклассники. А впереди — пыльная тропа и обещание: вернуться. К сожалению, ему не суждено было его исполнить...

одноклассники Надиши Ихтияровой. Выпуск АСШ-82

Лёд и память

Появление Байдеков в Аккемире прошло почти незаметно. В те годы в поселке появлялось много новых семей, и эта не стала исключением. Поговаривали, что когда-то они жили в городе, затем переехали в крошечное отделение Леваневское за рекой Илек, а спустя время перебрались на центральную усадьбу совхоза «Пролетарский».

Петр — невысокий, коренастый, будто вырубленный из темного дуба. Черная, чуть волнистая шевелюра, усыпанная серебряными нитями седины, и упрямый, хмурый взгляд из-под нависающих бровей придавали ему вид старого цыгана. Несколько особенно длинных волосков на виске упорно торчали в стороны, и у Иосифа всякий раз чесались руки их выдернуть.

Лена — полная противоположность мужу: высокая, крепкая, с суровой прямотой в голосе и движениях. В Леваневском она доила коров, а выйдя на пенсию в пятьдесят лет — по тогдашним меркам уже пожилая женщина — продолжила работать. На строительстве трехэтажной школы, двухэтажного здания совхозной конторы и почты ее знали все: в вылинявшей косынке и замызганном фартуке она уверенно катила тачку, нагруженную кирпичом, тянула на плечах доски, месила раствор в огромных корытах.

Жили они дружно, трудились много. И даже из полуземлянки умудрились, с помощью шлака и золы, собранных у себя и у соседей, смастерить просторный дом с высокими окнами и потолками.

Дочери ростом пошли в мать, а сыновья, как часто бывает, — в приземистого отца. Старшие, Саша и Лида, уже обосновались в городе, а в поселке оставались три дочери — Таня, Валя, Аня — и младший сын Вася.

Фамилия Байдек (нем. Beideck) скорее всего произошла от названия какого-то места — села, города или деревни.

— Типа он уроженец Бэйдека или Байдека, — уточнили соседи немцы. — У нас в Поволжье, в Саратовской губернии, раньше была колония с таким названием. Позже ее переименовали в Таловку, а после депортации немцев в 1941 году она стала называться Луганское. И так эта деревня называется до сих пор.

Про родителей Петра Петровича Байдека никто толком ничего не знал. Он рос в детдоме с малолетства — как попал туда, история умалчивала. Был он младшим из троих детей. Старший, Эммануил, в семье звался просто Коля. Средняя сестра, Сюзанна, в голодные послереволюционные годы уехала в Америку. Эммануил тоже тогда исчез на долгие годы.

Началась война, и немецкого малолетку Петю практически из детдома отправили в так называемую трудармию — на деле рабочие штрафные батальоны для лиц одинаковой с врагом национальности. Там, в Славгороде Алтайского края, он встретил Лену. Ее семья — отец, мать и семь красавиц-сестер — тоже отбывали срок принудительных работ. Родители Лены души не чаяли в зяте: своих сыновей у них не было, и крепкий, добрый Петр пришелся им по душе. Там же, в Славгороде, у молодоженов родился первенец — дочь Лида.

Как только их освободили из трудармии и была снята комендатура, на пороге появился пропавший ранее Эммануил. Уговорил он младшего брата сорваться и уехать в Казахстан.