Илек помнит всё Часть 2

У ворот поджидала маленького роста казашка.

— Здрасте… доктор нада… — выдыхая, она пыталась справиться с одышкой.

— Что случилось?

— Моя келин рожать… Воды потеряла…

Андрей Федорович еще не успел ответить, как мимо него уже промелькнула Надежда Гордеевна — на ходу застегивая пальто…

Когда началась война, Андрея Федоровича Гоголя на фронт не забрали: у железнодорожных стрелочников тогда была броня.

А вот Владимир отправился служить уже после Великой Отечественной. Его направили на Урал, в войска связи — рядом с земляком и тезкой — Володей Быковым.

— А ты, Володька, чем сегодня заниматься то будешь? — вернувшись в дом спросил отец сына. — Опять хвосты крутить?

— Ага, — кивнул тот. — У нас рабочая шестидневка. А воскресенье — святое, все расписано до самого Нового года.

Их было пятеро друзей — Брезина, Ковешников, Король, Энгель и Гоголь. Зимой они вместе и по очереди закалывали свиней из своих хозяйств. А потом еще и другим в этом деле помогали.

— А нашу зубастую Эльзу, значит, в начале декабря резать будем, — напомнила Феодосия Евтеевна.

Тут уж и постороннему стало бы понятно, в честь кого из прожорливых Владимир назвал свою самоходную сенокосилку.

На вкусный запах завтрака, будто котята на запах молока, потянулись проснувшиеся дети. Сонно потирая глаза и шаркая тапочками, один за другим в кухне появились — Саша, Галя и четырехлетний Юра.

— Санек, — теребя волосы на голове старшего внука, попросил дед. — Ты скотину поможешь напоить?

— Так делов-то, — важно ответил мальчишка. — Нажал кнопку — и вода сама льется. Вы ж с папкой сами и придумали.

Электричеством поселок питал элеватор. Свет часто пропадал, а по вечерам давали только до одиннадцати. Тогда Гоголи построили собственный ветряной электрогенератор. Но конструкция получилась тяжелая, ветра не хватало — короче, «свой ток» получить не вышло.

Следующим изобретением стала колонка. В Аккемире воды всегда не хватало. Таскали и возили из реки или носили воду в ведрах и флягах от водонапорной башни возле вокзала. Вот Андрей Федорович с сыном решили пробурить скважину , чтобы иметь колонку во дворе. Пробурить — пробурили, минимум восемнадцать метров преодолели, а вот как воду наверх поднять? Тут Владимир и придумал полумеханический насос: поршень, а привод — от электричества. Качали помаленьку. Для семьи достаточно: пить, готовить, скотину напоить. На полив сада и огорода — уже не хватало. Да и вода оказалась слегка солоноватой…

Владимир оделся и вышел из дома. Он невольно замер прямо у порога, прикрывая рукой глаза от ослепительного дневного света. На нем тяжелое зимнее пальто с широким воротником, то самое «москвичка» — мечта любого сельчанина того времени. В отличие от ватников и бушлатов оно выглядело солидно: плотное суконное, прямого силуэта, «по-городскому». На голове — теплая «меховая» шапка. У каждого советского жителя первая такая шапка была, как правило, цигейковая: круглая, обычно серого цвета. В народе даже шутили: «Что за зверь такой — цигейка?» Но зверь это был вполне настоящий — овчина, только стриженая почти под корешок: ворс плотный, крепкий и очень теплый.

Снег лежал легким, хрупким покрывалом на бескрайних полях, и казалось, что он не просто белый — он искрился тысячами незримых кристаллов, отзываясь на каждый солнечный луч. Мороз слегка щипал щеки, но воздух был таким живым, что его хотелось вдыхать полной грудью, чтобы прочувствовать всю свежесть степи сразу, одним до конца честным вдохом.

Возле полузанесенных снегом саманных домов с плоскими крышами, в легкой изморози стояли редкие деревца. А зимняя, укатанная колесами дорога блестела местами льдом и, слегка изгибаясь, вела к центру поселка.

По ней сейчас шагал Владимир Гоголь. Поспешал на убой скота. Снег скрипел под ногами — звонко, уверенно, а солнце шаловливо подмигивало ему, отражаясь в каждом ледяном кристалле. Он остановился, посмотрел на ровную ледяную колею, оглянулся по сторонам. И вдруг на его лице появилась мальчишеская, озорная улыбка. Размахнув руками, он разбежался… и проскользил на своих валенках, обутых в резиновые калоши — так весело и ловко, словно морозное утро подарило ему второе детство. Снег вокруг вспыхнул ярким светом, искрился тысячами отблесков. И казалось, что сама зима радостно поддакивает: катись, катись, пока сердце молодое!

Разлив Илека (видна водокачка) 11 апреля 1961 года

По левую сторону от дороги вниз к реке уходил пологий овраг. В его конце виднелась крыша водокачки и густые верхушки деревьев, окружавших ее — старые черемухи. Высокие, с толстыми, шершавыми стволами, они летом стояли в тяжелых кистях темно-фиолетовых, почти черных ягод. Такие сладкие, что аж язык сводит, и с легкой терпкой «щепоткой» — вкус, который навсегда остается во рту и в памяти. Отсюда насосы подавали воду по трубам к двум более чем двадцатиметровым водонапорным башням у железнодорожного вокзала. В те времена паровозы расходовали ее в неимоверном количестве…

Водокачка стояла непосредственно на берегу реки Илек. Каменная плотина соединяла берега, перекрывая русло и образуя широкий плес — участок с тихим, более глубоким течением. Видимо, чтобы вода здесь стояла выше. Под камнями этого запруда поселковая пацанва все лето, каждый божий день, ловила раков. Поджарят улов на огне — тем, считай, и питались. И всем хватало.

Там часто пропадал с соседскими подростками и старший сын Гоголей — Александр, вместе с тезкой Лисицким, Бредгауэром и Маленковым. Но их туда привлекали не только раки. У смотрителя водокачки, Ивана Агафоновича Мышелова, была лодка. Во время весеннего паводка он переправлялся на ней, как говорится, со своей водокачки — на «большую землю». Летом же она покоилась на берегу плеса. Во всяком случае, так хотелось бы ее владельцу. Привяжет, прикует — ничего не действует. Ребятня все равно умудрялась ее отцепить, чтобы покататься.

Иногда и спокойного плеса им становилось мало. Перетащат лодку через каменный вал — и вниз по течению Илека. В сторону кузни в Дорурсе, до местечка под названием Балкен. Говорят, когда-то там жил человек по имени Балкен. У казахов действительно встречается слово «балкен» в разговорной речи — характеристика молодости человека: молоденький, зеленый в жизни. Как правило — добродушно, с легким подтруниванием:

— Эй, балкэн! — примерно как по-русски: эй, мелкий! или шустрик!

Возможно, местные так прозвали и этот участок реки под Желтой кручей — узкую, неглубокую полоску с журчащим, достаточно быстрым течением. Кто теперь это знает…

Искать пропавшую лодку приходилось нередко — то самому Ивану Агафоновичу Мышелову, а чаще его старшим сыновьям, Виктору и Владимиру. Шли они берегом, всматриваясь в заросли камыша да талы. Найдут — и тогда уже, словно бурлаки, тащат лодку против течения обратно. До следующей ее пропажи…

На изгибе между дорогой и обрывистым берегом Илека, там, где под бугром пряталась водокачка, возвышалась мельница. Ее силуэт, как и похожий главный корпус аккемирского элеватора, был заметен издали — словно большой, неровно сложенный сундук, который годами дополняли новыми крышами и пристройками. Водокачка, мельница и элеватор жили своей обособленной жизнью, каждый производя себе электроэнергию на дизельных генераторах.

Мукомольня стояла на прочном цементном фундаменте. Выше начиналась уже другая история: стены из деревянных брусьев, потемневших от времени и ветра. Местами прорывалась наружу и кирпичная. А выше — надстройка с вертикальной обшивкой, аккуратнее остальных.

Сверху все это накрывала крутая железная крыша — листовое железо со швами, прожженными временем и ржавчиной. На верхнем ярусе торчала толстая труба, выведенная наружу. Скорее всего от вентиляции. Хотя, чуть ниже на жестяной поверхности виднелись черные следы копоти.

Во дворе перед зданием царила хозяйственная неразбериха: обветшалый сарай с покатой крышей жался к стене, как младший брат; вперемешку валялись бочки, корыта, детали машин — вещи, оставленные там, где их в последний раз использовали. От электрического столба к зданию тянулись провода — тонкая пуповина цивилизации, заставлявшая моторы внутри вздрагивать и оживать, когда ток все-таки поступал. И тогда мельница начинала дышать — шипела, гудела, распыляла в морозный воздух рыжеватую мучную пыльцу. Ее были покрыты и крыши и стены. Ровным слоем она ложилась и на сугробы, превращая окружающий снег в сияющий хлебный иней.

И запах… над всей округой всегда стоял особый аромат дерева, зерна и муки. В воздухе чувствовался хлеб, еще не родившийся, но уже обещанный.

Тогда никто и представить себе не мог, что водокачку и мельницу однажды развалят. Они останутся только на редких старых фотографиях, да в памяти тех, кто их видел. А элеваторский корпус, когда-то высокий, заметный издалека, будто маяк степи, подменят безликим цементным квадратом — таким, где глазу не за что зацепиться.

Через десяток метров Владимира окликнули.

— Куда это ты в воскресенье да в такую рань направляешься? — поверх штакетин калитки вопросом приветствовала его Амалия Лейзель.

Она стояла у своей землянки в теплой ватной фуфайке. Голову прикрывал шерстяной платок в коричнево-кремовую клетку — тот самый , «сельский». Плотный, чуть колючий, но живо греющий, будто в нем все еще жило овечье тепло. По краям висела короткая бахрома, припорошенная свежим снегом.

Пожилая немка держала в руках самодельную лопату — широкая пластина фанеры, прибитая к древку. Женщина отбрасывала снег от дорожки. Благо тот еще не успел спрессоваться.

— Здрасте, теть Маль, — остановился Владимир. — Мы сегодня режем борова у Бондаря.

Примерно в 1970-м году мельницу разобрали на дрова и кирпичи, оставив лишь

открытую рану — неподдающийся литой цементный фундамент

— И что, будет он мясо продавать? Сколько за кило? — не переставая махать лопатой, поинтересовалась Лейзельша.

— А вам оно нужно? — набрался смелости поддеть ее Владимир. — Вон отсюда слышно, что у вас самих свинка на откорме стоит.

— Уже и спросить нельзя… — недовольно отмахнулась женщина и, фыркнув, вернулась к своему занятию.

Снег шуршал под фанерой, утро парило морозным дыханием. Владимир, усмехнувшись краешком губ, зашагал дальше…

Зимним днем казахстанское солнце беспрестанно заглядывает в окна. Оно не ищет высоты и никогда не поднимается в зенит. Ближе к полудню лучистое светило Аккемира зависает над рельсами железной дороги, что тянется в сторону Кандагача.

В это воскресенье вся поселковая ребятня, будто по команде, высыпала на берег замерзшего Илека. Оттуда доносились гул голосов и звонкий смех. Естественно, и дети семьи Гоголь — Саша, Галя и Юра — торопились присоединиться к этому веселью.

Старший нес отцовские лыжи — все еще тяжелые и слишком длинные для подростка. Они часто нарушали равновесие на его худеньких плечах: то загнутые носки цепляли снег впереди, то пятки волочились позади, оставляя кривоватую колею. Саша слегка пошатывался, но держал осанку гордо. Он мечтал прыгать высоко — как старшие парни, а может, и выше.

Средний ребенок в семье, девочка Галя, не могла оторвать глаз от своих новых коньков. Любуясь ими, она совсем не следила, куда ступают ее ноги — то спотыкалась, то подскальзывалась.

— А что будет, когда ты коньки наденешь? — подтрунивал над ней брат. — Просто цирк на льду?!

Галя не ответила — лишь метнула на него косой взгляд из-под белой меховой шапочки. В душе она, как и все девчонки тех лет, мечтала кружить на коньках — не хуже Людмилы Белоусовой и Олега Протопопова, звезд советского парного катания: легких, грациозных, словно парящих над льдом.

Младший Юра, чуть отставая, тянул за собой деревянные саночки. Их смастерил его папа — собственными руками. Когда-то Владимир и Андрей Федорович придумали и собрали в пристройке электрический деревообрабатывающий станок. На нем в доме Гоголей изготовляли табуреты, столы, шифоньеры, а еще — резные украшения для мебели…

Дом Бондаря всегда можно было узнать издалека — рядом, словно верный пес, стоял припаркованный грузовик. Для улиц небольшого поселка в те годы это была редкость. ГАЗ-51, зеленый, с ободранными бортами, но все еще бодрый. Водитель ласково звал его «Ласточка» — хотя машина была больше похожа на крепкого быка, чем на птицу.

Дмитрий Васильевич Бондарь — молдаванин, переселенец из Бессарабии. В сорок первом ушел на войну, в сорок пятом вернулся — седее, чем уходил, но упрямый и полный сил. В Аккемире он недолго успел побыть председателем сельсовета, однако судьба распорядилась иначе: из НКВД пришли бумаги — в них значилось, что Бондарь когда-то был в окружении. Этого хватило, чтобы в одночасье лишиться кресла председателя.

Но мужчина был не из тех, кто сразу падает духом. Он остался в поселке, устроился при школе завхозом. Ему выделили грузовик. И с той поры «Ласточка» неотлучно жила возле его двора, готовая в любую минуту везти хозяина по делам — за углем или дровами. А то и вместе с группой школьных уборщиц — «техничек» — на близлежащие известняковые кручи: добывать побелку для здания. Еще чаще — школьников на совхозные поля, на сбор картошки и капусты.

Первомайская демонстрация в Аккемире на фоне элеваторской башни

Во дворе Владимира уже поджидали его друзья — все в сборе.

— Ты что опаздываешь? — нарочито сурово спросил Якоб Энгель, поправляя рукавицы.

— Начальство не опаздывает… оно задерживается, — тут же нашелся Гоголь.

— А что, слабо придумать будильник? — раскатисто засмеялся Михаил Брезина. — Я, если что, могу помочь: у меня где-то один лишний завалялся.

— Ты лучше прибереги его. Глядишь, самому скоро пригодится, — посоветовал Ковешников.

— Ты это про что, Володя? — сурово прищурился Брезина на односельчанина.

— Ходют слухи, что ты на место Мышелова, смотрителем водокачки, метишь. А твоя женушка вроде как против — не хочет со своей землянкой расставаться.

— То-то, тезка, — подхватил Михаил Король. — Вот твои будильники на две хаты и пригодятся!

Брезина смутился, отмахнулся:

— Вовсе я и не лезу на чужое место. И в голову такое никогда не пришло б. Просто Иван сам просится обратно на железку. Им там на вокзале и квартиру хорошую предлагают.

— Да будет вам, мужики. Погоготали и хвате. — предупредил хозяин двора. — Боров сам себя не разделает.

Дальше работали молча, слаженно, деловито: один готовил веревки и настил, другой проверял ножи, третий подавал горячую воду. Порой слышался только звон металла да тяжелое дыхание мужчин в морозном воздухе. Снег вокруг помоста потемнел — там, где горячая вода смешалась с красными следами забоя.

Когда-то на пороге дома показалась хозяйка. Она придерживала наспех наброшенный на плечи платок. В другой руке Лукерья Севастьяновна держала тарелку, а на ней по кругу теснились маленькие граненые стаканчики.

— Мужики… чисто для сугрева, — предложил Бондарь, принимая поднос из рук жены.

Он кивнул в сторону эмалированного таза, над которым поднимался пар:

— Келя! (так он любовно называл супругу) Там все для свеженины. Сготовь нам вкусное жаркое…

Буквально в тот же момент у калитки двора появились две фигуры.

— Явились — не запылились, — буркнул себе под нос Энгель. — Неужто Садвакасов и Жумагазин свинину есть станут?

— Ты думай, что говоришь, — осек его хозяин дома. — Они мне дороги, фронтовики ведь.

Любой другой на его месте уже давно бы выругался матом. Но Дмитрий Васильевич был не из тех. Самое крепкое слово, которое он позволял себе в сердцах, — «собака». Сам он ни пил, ни курил, но угощал друзей щедро, от души. Его супруга, Лукерья-Келя Литвиненко, родом с Украины, слыла хлебосольной хозяйкой — такой, у которой в доме и тепло, и порядок, и всегда найдётся чем встретить гостей.

Так в селе было заведено издавна: с первыми морозами в большинстве хозяйств забивали на мясо и сало часть домашнего скота. После убоя хозяева обязательно устраивали застолье: благодарили и угощали тех, кто помогал в нелегком деле. На прощание бывало расплатятся с помощниками, но чаще — дадут с собой кусок свежатины…

Зимние сумерки наступают рано. Но на белой глади снежного покрова абсолютно вся окружность просматривается ясно и далеко. Владимир, с увесистой сеткой мяса и сала, немного пошатываясь от согревающего угощения, возвращался домой. Пройдя мимо мельницы, он заметил своих детей. Трое, с головы до ног облепленные снегом, устало брели с горок.

В отце вдруг вспыхнуло озорство. Он почти бегом бросился им навстречу, выхватил из Юриных рук веревку санок:

— Сядайте! Все трое! Сейчас я вас прокачу с ветерком!

Былую усталость с ребятишек как рукой сняло. Они смешливо устроились на санках паровозиком: Саша — выше всех, сзади; перед ним — Галя; а впереди, как самый маленький вагончик, — Юра.

Саша крикнул:

— Пап. Готово! Поехали!

Под выстрелы сторожа

Оскар со своими соратниками добрались до яблоневого сада в Золотоноше. Темнота в саду была плотной, как черная ткань. Звезды едва пробивались сквозь густую крону деревьев, а луны не было — ночь выдалась темная, без единого блика света. Оскар и его банда пробирались меж деревьев, шурша травой, запинаясь о корни и спотыкаясь о поливные вады.

— Да тише ты! — прошептал Андрюха Остертаг, осторожно заглядывая вглубь сада.

— Сам знаю, — мрачно ответил Оскар, сжимая зубы.

Ребята дальше крались в темноте, нащупывая руками низко висящие яблоки. Их было не видно, только чувствовалась прохладная, гладкая кожура.

— Держи мешок, — прошептал кто-то.

Но мешков не хватило на всех, поэтому каждый прятал добычу за пазуху: заранее подвязав рубаху на поясе, засовывая яблоки в штаны, где ткань натягивалась и мешала идти, набивая карманы, пока те не оттягивались до колен.

Они пытались быть тише, но это не получалось. Яблоки шуршали в листве, ветки хлестали по лицу, кто-то случайно наступил в лужу, кто-то чертыхнулся, зацепившись за корень.

— Тихо вы! — теперь уже шипел Оскар, но было уже поздно.

На другом конце сада раздался громкий треск сучьев.

— Э-э-э, кого там черти носят?! — загремел голос.

Это был Ковбасюк, сторож. Тяжелые шаги приближались.

— Попались, щенки! — рявкнул он.

Ребята вздрогнули, яблоки покатились по земле, но никто не осмелился нагнуться за ними.

— Стойте, гниды! — продолжал Ковбасюк, взмахивая ружьем. — Я вам сейчас такие «белые наливы» в зад засажу, что неделями сидеть не сможете!

Павел Иванченко, Эмануил Бредгауэр, Василий Бредгауэр и Остапенко

Ребята мгновенно кинулись врассыпную. Кто-то прыгнул через ваду, кто-то проскользнул между деревьями, один даже шлепнулся в грязь, но тут же вскочил и рванул дальше.

Сторож выстрелил в воздух.

— Будет вам солью по жопе! — разозленно крикнул он.

Но его слова уже тонули в ночи. Пацаны мчались со всех ног, оставляя позади и яблоки, и свой ночной трофей. Лишь где-то в кустах хрипло закашлял Андрюха Остертаг, все еще держа за пазухой пару заветных яблок.

— Яблоки, пацаны! — зашептал он хрипло. — Все равно яблоки есть!

И вся компания, еле переводя дух, разразилась тихим, но победным смехом.

— А я свои босоножки в малине потеряла… — расстроенный девичий голос раздался в темноте.

— Совсем новые, — продолжала она, явно на грани слез. — Мама мне их только вчера купила. Как я ей объясню? Она же меня прибьет…

Резко наступила тишина. Девочек в их банде никогда не было. Оскар напрягся.

— Ты кто? — его голос прозвучал настороженно, даже жестко.

— Бежим… — тихо пробормотал другой. Это был Витя Коваль, сосед и одноклассник Оскара.

Девочка явно была не их пугливых.

— Я Катя. Местная, — она тяжело вздохнула. — Мы с Зойкой за малиной пришли. А тут выстрелы…

Оскар с прищуром огляделся, пытаясь разглядеть ее в темноте.

— А ты нас не заложишь? — с опаской спросил Андрюха.

Катя фыркнула и тихо рассмеялась.

— Да вы че? — весело шепнула она. — Я вас даже в лицо не вижу! Да и сама тут воровка.

— Ну, смотри… — пригрозил Оскар, его силуэт напрягся. — Если что — головы тебе не сносить.

Катя опять хихикнула, но теперь уже с издевкой.

— Напугал кота сметаной!

Пацаны переглянулись. Но Катя не остановилась.

— Мой батя шофер. Он вас на своем автобусе догонит и раздавит, как дождевых червей.

Сказала это насмешливо, дерзко — и исчезла в темноте.

Пацаны еще долго молчали, слушая, как удаляются ее шаги.

— Блин… — прошептал Витя. — Вот ведь бесовка. Бежим, ребята.

Что-то подсказывало ему, что они еще с ней встретятся…

Она почти бегом добралась до дома окольными путями, мечтая не попасться на глаза родителям. Нагоняя Катя боялась больше, чем сторожа с ружьем. Поэтому решила не заходить в дом — пошла спать на сеновал.

До утра оставалось всего пару часов — летние ночи короткие, как вздох. Катя улеглась прямо на стог свежего сена, который ее отец заготавливал на берегу Илека. Глава семьи Городниченко косил, а она с мамой приходили потом переворачивать траву, чтобы та хорошо просушилась.

Сено еще пахло рекой, солнцем, скошенной зеленью. Катя прикрыла глаза и представила эти сочные зеленые луга: мелкие яркие цветочки, как рассыпанные бусины; гладь текучей реки, ее мягкое журчание, убаюкивающее, словно колыбельная; противоположный берег с высокими, обрывистыми склонами, которые в округе называли "Желтые кручи"; прозрачные глубины реки, где среди водорослей прятались холодные родники.

Все это Катя видела перед собой — четко, ярко, живо. Где-то вдалеке пропела ночная птица, ветер шевельнул стог, и она уснула…

Девочка проснулась с первыми петухами. Во дворе уже гремела ведрами мать — суетилась, как всегда, с рассветом. Дочь спрыгнула со стога, отряхнула подол платья от сена и поспешила навстречу.

— Мам, давай я сама подою, — предложила она, стараясь говорить ласково.

Ей хотелось умиротворить маму, прежде чем рассказать о потере новой обуви. Но та лишь махнула рукой, даже не глядя на дочь.

— Иди-ка ты лучше поспи еще часок.

— Да куда там спать, мам… — Катя покачала головой. — Делов полный двор.

— А то ж! — родительница тяжело вздохнула, выливая помои курам.

— Коровы, свиньи, куры да гуси. Накорми, убери — тут не до сна.

Катя знала, что это правда. Живность с утра поднимала шум, требовала своего. А еще огород — сорняки сами себя не выполют.

семья Городниченко. Золотонош.

Мать оглянулась на дочь, словно вспоминая что-то важное.

— Ты вот лучше разбуди брата Ромку и сходите на склад.

— На склад? — переспросила Катя.

— Ну, тот, что возле мехтока.

Женщина отжала мокрую тряпку в ведре и пояснила:

— Я в совхозе оформила и выписала свой и отцовский пай на яблоки. Принесете. Варенье будем варить.

Катя улыбнулась. Она любила этот ритуал — яблоки, запах кипящего сиропа, чистые банки рядами.

— Старайтесь побольше мелких, красненьких, приплюснутых набрать, — добавила мать.

— Дички? — уточнила девочка.

— Ага, те, что с горчинкой.

Мать подняла палец, словно для важности.

— Из них самое вкусное варенье выходит. Как всегда — с палочкой, на которой висели.

Дочь кивнула. Она знала, о чем говорит мать. Это варенье у них в семье любили больше всего.

Разбудив Ромку, дети быстро позавтракали — парное молоко и вчерашние оладьи. Долго рассиживаться было некогда. Они прихватили пару коричневых мешков из-под картошки и тачку на велосипедных колесах — отец сам смастерил ее, наварив железный каркас и поставив удобные ручки. Так и двинулись на склад.

На селе утро начинается рано, и работают здесь не в свет ни в зарю. Получив пайковые яблоки, Катя с Ромкой тащили тяжелую нагруженную тачку по песчаной грунтовой дороге. Они сгибались под ее весом, периодически останавливались, чтобы перевести дух.

И тут, впереди, в пыльной дымке рассвета, показался силуэт. Катя узнала его сразу. Зойка. Она шла им навстречу, но, заметив Катю, резко свернула в переулок.