Илек помнит всё Часть 2

Катя прищурилась. В этот же миг ее взгляд упал на ноги подруги — и сердце ухнуло вниз. На Зойкиных ступнях белизной сверкнули босоножки. Ее босоножки! Катя на секунду онемела от возмущения. Но потом, бросив тачку и брата, рванула в догонку.

— Сишко! — крикнула она в спину подруге.

Зойка ускорила шаг.

— Да погоди! Че бежишь, как от огня?!

Катя уже неслась за ней, будто за воровкой.

— Ты что?! — выдохнула Катя, настигая подругу. — Сейчас же отдай!

Но Зойка запаниковала и попыталась отбежать дальше.

— Нет, это мои! — оправдывалась она на бегу.

— Какие твои?! — подруга не верила своим ушам.

— Мне мама в том же магазине купила… — голос Зойки дрожал, но она упорно бежала вперед.

Катя кипела от злости. Вот уж не думала, что ее лучшая подруга способна на такое!

Ляйбрант Надя, Геннадий Костенко, Лимар Нигметов и Виктор

Кудағай апа

Одним вечерком, когда дневной зной начал спадать, и над рекой, питаемой неисчислимыми холодными родниками, распластался легкий туман, Иосиф поспешил искупаться в Илеке. После утомительного, но удачного дня он чувствовал удовлетворение от масштаба сделанного ремонта. Несмотря на усталость, сбежал вприпрыжку вниз по пологому берегу. Долго нежился в мелководье, где вода, прогретая солнцем, напоминала по температуре парное молоко.

Парень не раз нырял с головой и пытался задержать дыхание как можно дольше. Видимо, именно в один из этих моментов над обрывом прозвучало протяжное:

— Ёсяяяя!.. Ё-ё-ёсь!

Это звала баба Маля. Насладившись купанием, он вернулся домой, где его уже поджидал сюрприз.

— Ты где запропастился? — не скрывала тревоги хозяйка. — Тут один из Ихтияровых приходил. Ну, чабаны, помнишь?

— Конечно. Я с их дочкой учился — с Надишой.

— Вот. Пригласили тебя в гости. Там уже, говорит, несколько твоих одноклассников собрались.

— А чего так поздно-то? — зевнул Иосиф. — Ох, как неохота сейчас тащиться на другой конец села...

— Вот тут ты, пожалуй, удивишься, — прищурилась баба Маля. — Они тебя не в Аккемире ждут, а в Нижнем Таласпае!

— Мать вашу!.. — Иосиф аж присел. — И как они себе это представляют?!

— Так он тебе лошадь оставил.

— В смысле? — Иосиф недоверчиво поднялся, подошел к окну. И точно — у забора стоял оседланный конь, мирно щипал траву на привязи.

— Ездить-то не разучился? — баба Маля смотрела так, будто ей и в голову не приходило, что Иосиф может отказаться от этой чумной затеи. — Дорогу, поди, еще помнишь. Ты ж там в девятом классе на сакмане практику проходил.

Она на секунду замолчала, потом с уверенностью добавила:

— Хотя, чабанские лошади умные — сама тебя вывезет куда надо. Ты только доверься ей.

Старушка уже вовсю копошилась над солдатским рюкзаком.

— Я тут огурцов, помидоров свежих положила, — бормотала она, укладывая все аккуратно, как в детстве школьный ранец. — У них там, в степи, огородов ведь не сажают.

Она наклонилась, добавила что-то в боковой карман и продолжила:

— Только осторожней — сверху десятка два яиц. Я их в мешочек сложила, соломкой выстлала, чтобы не побились.

Сумерки медленно опускались на степь, растекаясь сиреневым дымом по краям горизонта. Молодой мерин шел ровно, почти не сбиваясь с ритма, словно сам знал дорогу. Его уши шевелились, улавливая каждый шорох, а копыта упруго отбивали гулкую дробь по утоптанной тропе.

Иосиф сидел в седле уверенно — тело в такт движению, взгляд устремлен вперед. Под кожей еще пульсировала дневная усталость, но душа, напротив, будто разрывалась от необъяснимой легкости и свободы.

Иногда из темноты вдруг выскакивал заяц, мелькая серебристым боком, или прыгал тушканчик — нелепый и забавный на своих длинных задних лапках. Пугливо мелькали тени, исчезая в многочисленных зарослях колючей чилиги. С ветвей саксаула вспархивали боязливые куропатки — всполохом крыльев, тревожным криком будоража приготовившуюся ко сну округу. Степь будто вздрагивала от неожиданного наездника.

Порывы встречного ветра пробирались сквозь тонкую рубашку, но в груди жила какая-то теплая радость — он снова был частью этой земли, ее дыхания и движения. Вокруг — простор, над ним — звездное небо, под ним — надежный конь. И что еще надо?

Чабанская точка расположилась на пологом склоне оврага — словно зеленый оазис посреди бескрайней, выгоревшей на солнце желтой степи. Внизу, по самому его дну, струилась небольшая речушка, блестя в последних лучах заката. Издалека доносился разноголосый хор квакающих лягушек.

Несколько кошар, низкая саманка, перед входом навес из брезента, вскинутый над широким настилом нар, развешенные на сучках деревьев пара керосиновых ламп. У костра мелькали силуэты людей, слышались голоса, смех, лязг посуды. Запах варящегося мяса и дыма приятно щекотал ноздри.

Иосиф сдержал мерина, глядя на это с небольшого пригорка. Все было знакомо, родное, словно не годы прошли, а лишь один оборот стрелок циферблата — и он вернулся туда, откуда начинался.

Первыми наездника учуяли собаки. Их звонкий, заливающийся лаем голос сорвался с ближайшей кошары и понесся по вечерней степи. Две тени метнулись навстречу, стремительно преодолевая расстояние, злобно рыча и предупреждая о приближении чужака. Но уже через несколько десятков метров настороженность в их голосе начала угасать. Уши опустились, лай стал тише, и вскоре превратился в вежливое повизгивание.

Псы, видимо, уловили запах знакомого мерина — одного из своих, с чабанского табуна. Восседающий в седле человек, по их понятию, не мог быть врагом. Они замедлили шаг, обогнули лошадь кругом и, повиливая хвостами, приняли всадника как своего.

В почти безлюдной степи не только сами номады, но даже их домашние животные всегда по-настоящему рады гостям. Здесь каждый приходящий — событие, каждое новое лицо — оживление в буднях. Даже псы и овцы, как будто чуя особую ценность редкого визита, встречают чужака без тревоги — с тихим любопытством, будто понимая: здесь, в бескрайности, чужих почти не бывает.

— А вот и наш Юсик подоспел! — раздался громкий прокуренный голос высокой казашки, матери Надиши, одноклассницы Иосифа — Назипы Алиевны.

— Қош келдің! — с доброй улыбкой поприветствовала она, хлопнув успевшего спешиться гостя по плечу, словно встречала родного сына после долгой разлуки.

— Сәлеметсіз бе, апа... — поздоровался Иосиф, обратившись к ней как к тете. Чуть запнувшись, и после короткой паузы еще добавил: — Құдағай.

Он произнес это неуверенно, почти шепотом. Помнил, что в совхозе Назипу Алиевну чаще звали именно так — "құдағай". Но сейчас, стоя перед ней после долгой разлуки, он вдруг усомнился, имеет ли право обращаться к ней подобным образом.

С одной стороны, «құдағай» — это уважительное слово, которым казахи называют свояченицу или сватью — мать жениха по отношению к матери невесты и наоборот. Например: Келіңіз, құдағай! — «Проходите, сватья!».

С другой — это же слово, слегка измененное (құдай-ай), может быть восклицанием: «О Боже!», «Господи!», «Мама моя!», особенно в просторечии:

— Құдай-ай, бала, не істеп жүрсің?! — «О, Боже, мальчик, что ты творишь?!».

— Құдай-ай, заман қайда бара жатыр?! — «Господи, куда катится этот мир?!».

Так что, произнеся «құдағай», Иосиф невольно оказался между двух смыслов — официального и народно-эмоционального. Но женщина, кажется, все поняла правильно. Ее лицо озарилось доброй, почти материнской улыбкой.

— Ты прям свой в доску! — хрипловато воскликнула пожилая женщина, глядя на Иосифа с одобрением. — Ведь не забыл… помнишь нас, значит.

Из одноклассниц, помимо Надиши, здесь оказались Служан Карагулова и Галя Нехотящая. А из парней — Анар Дильмагамботев и Марат Зиядиев. По счастливому стечению обстоятельств парни, как и Иосиф, находились сейчас в армейском отпуске.

Пока готовилось мясо зарезанного к вечеру молодого барашка, гости уселись на свежем воздухе, за дастарханом на нарах. Их угощали айраном и чаем. Обслуживала их молчаливая, хрупкая, словно девочка, невестка — в белом длинном платке, концы которого свисали на груди почти до пояса. Единственное, что она могла себе позволить, — это кротко улыбаться.

— Наша келін Жадыра, — пояснила Иосифу апа Кудагай. — Жена моего Амана. Он у нас теперь главный чабан.

— И где он? Почему не с нами? — огляделся Иосиф. — Отару не видно и не слышно.

— В Отеба, — ответила Надиша. — Его помощник, Валентин Ершов, значит с отарой овец там на летнем пастбище. А наш брат погнал туда қошқар.

— Ах да… — Иосиф щелкнул пальцами, припоминая. — Я ведь совсем забыл, у вас же на весь совхоз одна отара баранов-производителей.

— Ага, сейчас они там овец покрывают, — усмехнулась девушка. — У них, можно сказать, медовый месяц.

За дастарханом все дружно рассмеялись — весело, по-домашнему.

— А чем тогда нынче занят глава рода, Акылбек Ихтиярович? — все еще улыбаясь, поинтересовался Иосиф. — Никак на пенсию вышел!? На печи небось кукует, баклуши бьет?

На нарах мгновенно воцарилась гробовая тишина. Улыбки погасли, взгляды потухли. Иосиф понял — что-то ляпнул не к месту.

Прошло несколько напряженных минут, прежде чем апа Кудагай, собравшись с духом, заговорила:

— Ол өте ауыр науқас... Менің бүркітіме қатерлі ісік диагнозын қойды… (Он очень болен... У моего беркута — рак.)