Илек помнит всё Часть 2

С тех пор семья кочевала: девять детей, и ни один не родился в одном и том же месте. Мать шутила:

— Все как кукушата, в разных гнездах выведенные.

Но в этой шутке была горечь: Наташа, вторая дочь, умерла ребенком, следующий за ней сын исчез. Лишь много лет спустя, в гостях у маминой сестры, семья узнала правду. На пороге их встретил молодой мужчина, как две капли воды похожий на Петра Петровича в его молодые годы.

— Отец, ты что, нашей маме с ее сестрой изменял? — осмелился задать буквально висевший в воздухе вопрос сын Александр.

Пришлось все рассказать:

— Ваша тетя в молодости работала продавцом, часто отпускала товар в долг, записывая должников в тетрадку до расчета после следующей зарплаты. И пришла беда — в самый неудобный момент нагрянула ревизия. Тетю, за разбазаривание государственного имущества, судили, дали тюремный срок. А там, на зоне, с красавицей поступили ужасно жестоко, после чего забеременеть она уже не могла.Вернулась на свободу спившейся и надломленной. Вот родственники и решили, что ее может спасти только свой ребенок. Мы, как самые многодетные на тот момент… — Тут мать запнулась, вытерла набежавшие слезы и хриплым голосом буквально выдавила из себя: — Поделились с ней нашим сыном, вашим родным братом. Он 1957 года рождения.

Куда исчез следующий за ним ребенок — осталось неизвестно. Только старшая дочь Лида вспомнила, что он тоже был.

На долю Петра Байдека выпало много тяжелого — детдом, трудармия, вечные переезды. Он был добрым и тихим, словно ребенок, но при этом физически очень сильным. Если уж дрался, то побеждал. Детей любил безгранично и чрезмерно баловал — в отличие от матери, которая была строгой: в семье у нее все ходили по струнке.

Было это летом, в июле. Средняя из оставшихся в доме дочерей, Валентина, пошла после обеда огород поливать. Шла мимо речки. А там пацаны и ее лучшая подруга Люба Светличная ныряют головой вниз с высокого трамплина, сооруженного из огромных тракторных шин. Окликнули, позвали прыгнуть и Валю. Та не стала особо сопротивляться. Нырнула. Да так — головой в песчаное дно реки ушла! Хорошо, что руки вперед выставила — они смягчили удар. Чудом всплыла. Но шея с тех пор часто ныла и осталась чуть-чуть кривоватой.

Вообще с речкой Илек жителей Аккемира и детей Байдек связывало очень многое. Слишком часто им приходилось поднимать тяжелые ведра, полные воды, на крутой берег — поливали грядки, пока рассада не взойдет и не окрепнет. Казалось, в этом нет ничего особенного, но тогда это было неотъемлемой частью их детства.

Перед их домами, между высокой насыпью проезжей части грейдера и стенами саманок без забора, как весной, так и осенью скапливалась талая и дождевая вода, образуя огромную лужу. В зимние месяцы, когда она покрывалась льдом, подружки охотно катались там на коньках. Часто к ним присоединялась и Анфиса Трифонова — девочка с другого конца поселка. Расчищали снег — получался каток пару метров в ширину и достаточно длинный.

Таня и Валентина Байдек. В центре - Люба Светличная

Одиноко живущая по соседству, в полуразвалившейся, без оконных рам и стекол, как считалось, полоумная бабка Зиядиева принесла завернутый в грязные лохмотья сверток. Молча положила его к ногам Валентины. В нем оказались почти столетней давности коньки — незамысловатые, которые обычно надевались прямо на сапоги или валенки и стягивались кожаными ремешками или обычными веревками. Простые по форме лезвия и тяжелый металл придавали им грубоватый вид, но служили они десятилетиями верой и правдой нескольким поколениям детворы. Полозья нужно было лишь периодически затачивать.

Такие коньки уже считались полным старьем, и надевать их было стыдно. Правда, у половины поселка они все еще были, именно такие, и вслух никто не смеялся — главное, что можно было кататься. Но вот подруге Любе кто-то привез из Актюбинска и подарил настоящие, ослепительно белые, женские фигурные коньки-ботиночки. Им, конечно, завидовали почти все.

В тот вечер мороз был лют, а воздух — чист и звеняще-прозрачен. Снег лежал толстым, пушистым покрывалом на крышах саманных домов, на плетнях и редких тополях вдоль улицы. Под ногами он поскрипывал так отчетливо и громко, что шаги людей, казалось, доходили эхом даже до самого удаленного переулка села. На противоположной стороне, у дома Гильднеров, висел желтый фонарь — один на всю улицу. Его свет ложился на лед мягким кругом, в котором вились снежные пылинки.

Подружки — Валя, Люба и Анфиса — вышли на каток в клешах и одинаковых светлых в цветочек летних платьях, поверх которых накинули ватники родителей и мальчишечьи шапки-ушанки. Пар от их дыхания клубился и таял в морозном воздухе. Люба, в ослепительно-белых фигурных ботиночках, скользила легко, будто по зеркалу; Валя — в старых, с кожаными ремешками, что стягивали коньки прямо на сапоги, — держалась чуть осторожнее. Анфиса больше кружилась вокруг собственной оси. Металлические полозья со звоном и тонким скрежетом врезались в лед, поднимая тонкую стружку замерзшей воды. Запах морозного вечера смешивался с ароматом дымящихся печных труб. Где-то за домами пилили шпалы на дрова, и этот сухой, ритмичный скрежет доносился сюда. Иногда мимо проезжали грузовики, и свет их фар выхватывал из темноты лица собравшихся зевак.

Смотреть на «ледовое представление» вышла, казалось, вся улица. Бабушка Фрида и мама Ида из семьи Гильднеров стояли плечом к плечу, а близнецы — Андрюшка и Ромашка — с азартом катались по обледенелой дороге в кирзовых сапогах без коньков. Многодетные Мерковские шумно о чем-то спорили. Пришел Базарбай с сестрой и матерью. Очень пожилую женщину по имени никто не знал — все звали просто Базарбайка: добрая, приветливая старушка, согнутая годами и тяжелой жизнью почти пополам, до самой земли.

Сестра Базарбая, Капиза, слыла настоящей модницей: всегда в красивых кофточках, ухоженная. Бывало, наложит на лицо какую-то маску и завалит к Байдекам. Сидит, не шевелится. Тетя Лена, поглядывая на нее, шутливо спрашивала:

— Ну и долго ты еще так, намазанная мумия, сидеть собираешься?

Капиза в ответ важно произносила:

— Вот сейчас все высохнет и морщины растворятся. Помолодею лет на десять.

А ведь ей тогда было всего лет двадцать с небольшим.

Появилась на людях и обычно скрытная тетя Шура Батищева с дочкой Галей и сыном Витей. Всем в поселке была известна тайна: они гнали и торговали самогоном. Спекулянтка — как ее осуждающе прозвали жены беспросветных поселковых алкашей, — подмигивая, обходила взрослых одного за другим, предлагая свою настойку.

Жившая чуть дальше по улице семья Кушкенбаевых. Алтын с мужем Мажитом и сыновьями — не поленились и тоже пришли полюбоваться. Алтын, полная, красивая женщина, работала счетоводом в совхозной конторе. Кутаясь в теплый платок, она улыбалась, глядя, как девчонки носятся по льду. В их сторону приветливо махали рукавами старики — дед Кушкенбай и бабка Кушкенбаиха.

Баб Маля Лейзель стояла в стороне с приемным сиротой Ёськой, улыбалась и что-то тихо нашептывала мальчишке.

А над всей этой картиной висел тихий зимний вечер, наполненный скрипом снега, шорохом коньков, смехом и чуть приглушенным эхом шагов по льду, — миг, когда каждый чувствовал себя участником маленького праздника.

справа Алтын Кушкенбаева

След Мукыя

Иногда судьба человека уходит в туман времени, оставляя после себя лишь обрывки воспоминаний и незаконченные истории. Так случилось и с Мукыем — стрелочником с аккемирской станции, чье имя спустя десятилетия вновь ожило на страницах областной газеты.

Заявка пришла из далекого Татарстана. Наиля Шакирова писала в редакцию: «Мы ищем родственников прадеда по имени Мукый. Возможно, его уже нет в живых… но, может быть, живы его близкие? Пусть они расскажут о нем хоть что-то. Мы хотим знать свои корни».

История ее семьи начиналась в послевоенные годы, когда в Аккемир приехала молодая женщина по имени Бибимаймуна. Здесь, в степном поселке, она встретила Мукыя. Он был простым железнодорожным стрелочником, но в памяти сохранился как человек, с которым связала ее большая, почти легендарная любовь. В 1948 году у Бибимаймуны родился сын Тагир. Семья так и не сложилась: она уехала в Узбекистан, а Мукый остался в Аккемире. Их дороги разошлись.

С тех пор прошло более полувека. Тагир умер в 2013 году, его сын с семьей перебрался в Казань. А внуки и правнуки — уже целая ветвь нового поколения — пытались разыскать истоки своей родословной. «Наш прадед остался загадкой для всей семьи», — признавалась Наиля Шакирова.

И вдруг — отклик. Позвонила бывшая жительница Аккемира Найля Султанова:

— Речь идет о Мукые Баянове. Он работал стрелочником, и все в истории совпадает.

Найле Латфулловне — 77 лет. Она знала Мукыя и его брата Насыра. Оба давно ушли из жизни. У Мукыя больше не было детей, а вот у Насыра остались потомки, которые живут в Аккемире и, возможно, не подозревают о родне из Татарстана.

— Я сама родом из Аккемира, — сказала Султанова. — Про Мукыя раньше почти ничего не слышала. Но после публикации стала расспрашивать земляков, и они рассказали мне историю его любви с Бибимаймуной.

Оказалось, ниточка памяти тянется и дальше: двоюродная сестра Найли замужем за племянником Бибимаймуны. Судьбы, казалось бы, давно разошедшиеся, вновь соприкоснулись в одном круге.

— Это хорошо, что молодые ищут свои корни, — добавила она. — Каждый человек должен знать свою родословную.

Редакция передала семье Шакировых контакты Найли Султановой. Может быть, теперь им удастся увидеть лицо новой родни, услышать забытые истории и собрать по крупицам судьбу того самого Мукыя — человека, чья жизнь когда-то началась и оборвалась в степном Аккемире, но оставила след в нескольких поколениях.

Мұраттың көпірі - мостик Мурата

Они жили немного обособленно — понятно, в непосредственной близости к месту своей работы. Несколько домов, выстроенных одной линией вдоль железнодорожных путей, тянулись между казахским кладбищем и разъездом, а с противоположной стороны — вплотную доходили к зданиям вокзала. Вероятно, когда рядом со станцией начали строить полноценный поселок, привокзальные старые землянки и саманные лачуги железнодорожников, тогда и прозвали Жаман-аулом.

Воздух в этой части Аккемира всегда был тяжелым. По утрам, когда над путями тянулся низкий черный дым от первого, еще сонного паровоза, он становился густым и вязким, словно его можно было тронуть рукой. В нем смешивались запахи ржавого металла, угольной пыли, креозота и теплого сырого пара. Вся эта копоть оседала на крыши, на белье, развешанное на просушку, на полынь у порога и мутной пеленой ложилась на стекла окон.

Здесь все было немного закопчено. Ни садов, ни палисадников, ни тени. И, может быть, именно поэтому в поселке и назвали эту часть Жаман аул — не из насмешки и не в упрек, а просто по сути. Не нарядный. Не для гостей. Не на показ.

Его жители — семьи Алмагамбетовых, Дельмагамбетовых, Идрисовых, Тулесиновых и Тлесовых — посвятили себя службе на железной дороге. От отца к сыну, от деда к внуку передавался не только навык, но и уважение к делу, где дорога — как живая артерия, дышит теплом металла и ритмом колес. О них и будет наш рассказ…

47-й разъезд не был местом встреч и прощаний. Здесь не ждали поездов, не махали вслед белыми платками, не торговали пирожками, мороженным и семечками на перроне. Это была непассажирская станция — рабочий участок пути, где поезда проходили чаще всего без остановки, лишь изредка размениваясь на боковом пути, пропуская встречный состав.

И все же однажды, на фоне стылого ветра и редких огней путевых знаков, у самых рельс замерли в ожидании четверо.

Идрисов Мергенбай, Тулесинов Танирберген, Алмагамбетов Мурат

Снег шел густой и ровный. День выдался тяжелый и изматывающий. Но семья путевых обходчиков не спешила скрыться в тепле своей квартиры. Пятидесятилетний Абдуш, его жена Акбал, их дети — Мурат и десятилетняя Рауза — стояли перед одним из двух домов из красного обожженного кирпича. Они стояли на ветру, вглядываясь в каждую цепочку окон, в каждый пролет вагонов — будь то пассажирский, вечно быстрый и равнодушный, или тяжелый товарный. Иногда бросали взгляд в сторону пустынного грейдера на проселке.

Был поздний вечер последнего дня ноября 1961 года. И вот — протяжный, ликующий, необычно долгий гудок. Состав замедлил ход и стал на боковой путь — цистерны, одна за другой, блестящие под снегом. С мазутом.

в нижнем ряду Алмагамбетовы: Акбал, Адбуш с Раузой на руках, Марат

Из кабины тепловоза, держась осторожно за поручни, первой спустилась пожилая казашка.

— Тәте Айкөркем, балаңызды беріңізші, — прозвучал за ней тихий, торопливый голос.

Она обернулась и бережно, почти благоговейно, приняла из рук идущей следом маленького, укутанного ребенка.

Пожилая женщина, первой сошедшая со ступень тепловоза, оказалась Айкөркем. Супруга старшего брата Абдуша — Алмагамбетова Кайыпа. До войны он работал секретарем партячейки и председателем одного из колхозов района, вблизи Аккемира - имени Шевченко. К сожалению, пропал без вести на поле боя. Вдова теперь жила в доме деверя.

Абдуш, Акбал, Мурат и Рауза бросились пассажирам навстречу.

— Қайын інім, құтты болсын. Енді сіз ата болдыңыз, — негромко сказала его жеңге Айкөркем и бережно протянула ему туго спеленутого в светлую ткань ребенка. — Деверь… прими мои поздравления. Теперь ты стал дедом.

Абдуш, собравшись с духом и удерживая в себе тонкую, уязвимую надежду, тихо спросил:

— Немере... ұл ма?..

Новоиспеченный дедушка надеялся услышать, что это действительно мальчик, его внук.

Айкөркем не спешила отвечать. Она осторожно положила сверток в его руки. Только после этого тихо сказала:

— Қыз.

Пожилая женщина мягко обняла за плечи и прижала к себе стоявшую рядом мать ребенка — тихой, не показной поддержкой, без слов.

В темноте нельзя было разглядеть лицо Абдуша. Но все, кто стоял рядом, почувствовали, как что-то в нем дрогнуло. Его немое ожидание — ожидание внука, продолжателя рода, того, кто пойдет дальше, будет носить его фамилию и хранить кровь семьи — давно лежало на сердце. Эта тягота не была выговорена вслух, но каждый в доме знал о ней.

Он вспомнил войну. Это было в Польше. Когда земля в окопе становилась частью твоего тела, липла к коже, словно вростала, и казалось — уходит в кровь. А любое лишнее движение могло стать твоим последним. Но он и тогда не испугался за себя. Даже когда разрывной снаряд отбил ему палец, и рука обожглась огнем до кости, солдат не подумал о своей телесной боли. Он взмолился о другом. О том, чтобы в родном Казахстане его тогда четырехлетний Мурат вырос, встал на ноги, женился и чтобы у него родились сыновья. Много сыновей. Чтобы род никогда не оборвался. Он не просил себе жизни — он молился за свое потомство…

— Девочка? — почему-то по-русски переспросил он. Помолчал, глотнув воздух, и добавил уже ровнее: — Внучка. Ну, это тоже хорошо. Назовем ее Рысты. Приносящая удачу и изобилие.

Отец девочки, Мурат, уже было протянул руки к своему ребенку, но Абуш демонстративно отвернулся, прижав внучку к груди. Он не отрываясь смотрел на сверток и, словно оправдывая свое первоначальное недовольство, мягким голосом пробурчал:

— Пусть растет. Потом будет нянчить моего следующего внука.

Его келін — хрупкая, маленького роста семнадцатилетняя Шолпан — облегченно вздохнула. До этой минуты она страшилась реакции қайын-атасы, отца мужа.

Честно сказать, никто тогда не ожидал, что именно первая внучка станет для Абдуша самой любимой. Он будет возиться с ней без устали: нянчить, брать с собой даже на работу — обходчиком путей. Переживал, чтобы в его отсутствие, не дай бог, кто обидел маленькую.

Через несколько пар минут в квартире на разъезде стало тесно. На нарах, занимавших почти все пространство одной из двух комнат семьи Алмагамбетовых, негде было яблоку упасть. Пришли соседи — Мухамбедияровы, Тулесиновы и Куйшегуловы. Сидели вплотную, плечо к плечу. Посреди постелили столовую клеенку, поставили чайник, миску с баурсаками, сладости и сухофрукты — все, что было в доме. Получился скромный шай — обязательное чаепитие, центральный элемент казахского гостеприимства, под которым нередко подразумевается целый стол угощений…

В углу, на самом краешке нар, притихла Раузa — новоиспеченная тетка. Ей, по правде говоря, было непросто понять эту всеобщую радость вокруг крохотной племянницы. Взрослые улыбались, переглядывались, суетились с пеленками, будто в доме случилось чудо. А она… она чувствовала только странную горечь.

Еще утром Раузa была самой младшей в семье, самой милой, самой замечаемой. А теперь рядом с ней появилась та, что определенно затмила ее в глазах всех: и мамы и отца. Абуша — он ведь уже не сводил глаз с внучки, будто забыл о существовании остальных.

Раузa насупилась, уткнула подбородок в колени и смотрела на взрослых исподлобья.

«Ну и что там интересного? — думала она. — Девочка как девочка».

Мысли шли горячие, упрямые, почти обидные: «Теперь все будут только о ней говорить. А меня никто не заметит…»

Когда жеңге Шолпан наклонилась над колыбелькой, Раузa тихо фыркнула — сама не понимая, ревность ли это, обида или страх потерять место в семейном кругу. Маленькое сердце сжалось: казалось, что новорожденная уже успела украсть часть ее мира.

Когда Абуш поднял глаза и негромко сказал:

— Раузa, кел, қарашы, — девочка вздрогнула, не ожидая услышать свое имя.

Шолпан со своими и соседскими детьми 47 разъезда: Алмагамбетовы, Тулесиновы, Мухамбедияровы

Он кивнул ей — коротко, но так, как будто приглашал разделить что-то важное. Раузa медленно поднялась, подходя ближе, еще не зная, что со временем именно она станет той, кого маленькая Рысты будет искать первой — и кто будет защищать ее от любых бед.

Через два года родился Рысалы — долгожданный мальчик. Потом дочь Майра, затем сын Кайрат, за ним тоже сын Жақсылық, и замыкала их всех младшая Дина — последняя, как запятая милосердия…

Конец декабря. От станции Аккемир к поселку Шевченко двигались сани, запряженные волами. Они продвигались по занесенной снегом степной дороге вдоль реки Илек. Огромные рогатые быки шли осторожно, будто нащупывая путь под толстым настом. Тяжелые сани из цельных бревен они тянули почти полдня. Всего семь километров по обычной дороге зимой превращались в целую маленькую экспедицию.

На санях — депортированные немцы. Сутулые силуэты, темные от мороза лица, узлы с нехитрыми пожитками. Женщины прижимали к себе детей, старики сидели неподвижно, скрывая усталость и растерянность. В степи темнеет рано, и к тому времени, как последние подводы показались на краю поселка, небо уже наполнилось густым, сине-фиолетовым сумраком.

Председатель сельсовета, человек приезжий, чье имя едва ли кто удержал в памяти, заранее собрал жителей у здания управления. Он стоял на крыльце, стуча каблуками по обледенелой доске, и голос его, резкий и повелительный, разрезал шум толпы.

— Каждый дом обязан взять на поселение по одной семье, — сказал он тоном, не терпящим возражений.

Между стоящими прокатился глухой ропот. Никто не осмелился спорить вслух, но недовольство висело в воздухе, как морозный пар. У многих и без того было тесно: многодетные семьи ютятся по углам, печку топят через день, хлеб делят по ломтю. А теперь — еще квартирантов принимать.

Айкоркем Алмагамбетова, мать двух дочерей: Каныгым и Куляш, стояла чуть в стороне, кутаясь в старенький платок. У нее была всего одна комната. Муж на фронте. Делить и так почти нечего. Однако она, будто отмахнувшись от своих мыслей, негромко сказала:

— Что тут зря рассуждать…

И, не дожидаясь решения остальных, направилась к стоящей обособленно немецкой семье. Высокая, широкоплечая немка крепко держала в руках большой фанерный чемодан и узел. Айкоркем подошла вплотную, мягко взяла женщину за руку.

— Айда, — сказала она, кивнув в сторону своей саманки.

Немка подняла глаза, полные настороженности и благодарности, и робко последовала за ней. Пятеро светловолосых девочек потянулись за матерью гуськом, словно осторожная стайка птиц, ищущая убежище в чужой земле.

— Марта, — по дороге представилась присланная негромко. За ее спиной робко послышались девичьи голоса.

— Элиза, — сказала старшая.

— Мария, — следом вежливо добавила вторая.

— Анна, — едва слышно произнесла третья.

Две младшие — круглолицая Лина и тоненькая, как степной стебелек, Эмма — прижимались к матери, боясь сделать шаг в сторону. Айкоркем улыбнулась им, как могла тепло и ободряюще, и жестом пригласила войти в свой дом …

Прошел месяц, другой. Начало нового года выдалось особенно морозным: по утрам стекло покрывалось узором, похожим на хрупкие перья птиц. Айкоркем уже не удивлялась легкому немецкому говору в своей комнате, смеху девочек, их попыткам помочь по хозяйству. Дом стал теснее, но в нем появилось и больше жизни.

Однажды утром в дверь громко постучали. Странный, требовательный стук — не соседский. Айкоркем открыла. На пороге стояли двое военных, видно — из райцентра: шинели в снегу, лица вымотанные дорогой.

— Марта Штайн? — спросил старший.

Немка поднялась, отрывая руки от тазика с бельем, и тревожно глянула на гостей.

— Собирайте вещи, — сухо сказал офицер. — Вас и трех старших дочерей.

Айкоркем почувствовала, как по спине прошел холод.

— Куда? — первой спросила она, даже не давая Марте слова.

— Да, куда вы нас теперь высылаете? — голос Марты задрожал, и она почти сразу перешла на крик. — И почему только трое детей? Куда вы младших хотите отправить?

Офицер, не моргнув, произнес все так же ровно — словно перечитывал текст повестки:

— Вышел указ. Все взрослое немецкое население старше шестнадцати лет призывается на трудовой фронт. Младшие остаются с родными… — он сделал короткую паузу, — или передаются в детский дом.

Лина и Эмма тут же вцепились в мать — одна в юбку, другая в руку.

— Нет, — сказала Айкоркем, и голос ее прозвучал неожиданно твердо. Она автоматически прижала к себе Эмму, словно защищая свою собственную дочь. — Они никуда не пойдут. Ее дети мне теперь самые родные…

Марта с тремя дочерьми вернулась через пару дней обратно. Появились они под вечер, усталые, с осунувшимися лицами, будто за эти сутки прожили целую зиму. Стояли на пороге молча, прижимаясь друг к другу.

Как вскоре выяснилось, все три дня их держали в промозглом помещении вокзала Аккемир — вместе с почти сотней женщин и подростков, согнанных из окрестных поселений. Конвойные сменяли друг друга, но никто не счел нужным объяснить ни когда прибудет эшелон, ни куда их собираются отправлять.

Поезд так и не пришел. К утру третьего дня офицер, служивший старшим на станции, вышел к собранным людям, ткнул сапогом в подтаявший снег и, будто смущаясь своей же власти, коротко бросил:

— Расходитесь по домам.

И все. Ни причины, ни сроков, ни оправданий — словно все это были не люди, а списки, которые можно зачеркнуть одним росчерком.

Следующим летом две женщины и подросшие девочки сделали пристройку. Из веток и камыша сплели стены, обмазали их толстым слоем глины — получилась настоящая мазанка. Домик стал, можно сказать, двухкомнатным. Появилось хоть какое-то пространство.