Время возвращаться

Впрочем, человек не обязан быть творцом сам, чтобы быть произведением искусства. Важно, какое он влияние оказывает на других. И если это – чистое восхищение или искренняя любовь, то и хорошо. И может он быть хоть Юлием Цезарем, хоть Венерой Каллипигой, то есть людьми простыми, но по-своему интересными.

Алиса понимала, что все это имеет отношение к ней, что Пьер не случайно все это говорит, но догадаться, в чем дело, разумеется, не могла. Ей просто хотелось еще слушать.

Глава 34

Рассказ Миши

Если Глеб и дядя Митя восприняли неудачу в расследовании пропажи Кати достаточно философски, то Михаил Львович впал в тревогу и беспокойство и про можно ли выпить чужого вина вопрос уже не задавал.

Кухня и без Кати оставалась клубом, где он часто сидел с ноутбуком. Вернее, всегда сидел и всегда работал, где-то от ужина и до полуночи. Теперь же он просто молчал. Алкоголь ему явно не шел на пользу, поэтому молчал он над стаканом в подстаканнике с грузинским чаем, найденным рядом с указанным стаканом в глубоком нутре буфета. Потрошеный брикет похожего на махорку чая лежал рядом и был очень старым. Пустые бутылки, задетые ногой, катались и звякали под столом привычно уху участников ночных посиделок под лампой с обыкновенной лампочкой. Еще в феврале Глеб хотел эту советскую лампочку заменить на лампочку Эдисона с угольной нитью, для антуража, но ему сказали, чтобы он успокоился.

– Довольно понятно, что тут ничего не изменить особо. Давай, Львович, рассказывай. Тебе легче станет, мне очень дорогой психолог сказала. Помогает вообще от всего. Рассказывай.

– Глеб. Ты все равно вряд ли поверишь, смысл?

– Попробуй.

– Как тебе объяснить? Ты понимаешь, кто я? Я специалист по Филиппу Жестокому, чаще называемому Филиппом Красивым. Я еще в институте выучил французский, потом среднефранцузский, потом старофранцузский и ушел в романские диалекты, так мне это нравилось и хорошо получалось. Даже для французского историка хорошо. Сейчас я любую рукопись тринадцатого-четырнадцатого века могу читать как спортивную колонку в газете. Меня французы приняли как своего, в девяностые годы была особая мода, всем были интересны русские. А я, кроме прочего, очень хорошо подражал их мимике и интонациям, имел успех. Мне там все нравилось. Я сидел в библиотеке, изучал, какие рукописи, письма, расписки были поддельными, а какие настоящими. Историю Филиппа Четвертого начали серьезно фальсифицировать очень давно, еще в Средние века, я все это распутывал. Потом читал об этом лекции, они тоже имели успех, каждый год меня приглашали на два семестра по три месяца, и так двадцать лет подряд. Сколько багетов было съедено, сколько полубутылок вина выпито за обедом, сидя на парапете, свесив ноги в Сену. Много. Всё это было.

Миша явно уплыл в воспоминания, в сторону от темы, и там остался. По лицу было понятно, что он говорил о прошедшем. Глеб попытался вернуться к рассказу и узнать, что дальше.

– И что же тебя заставило перестать ездить?

Миша со стыдом поставил перед собой блюдце с выеденным яйцом. Это с завтрака, теперь посуду мыть стало некому. Выяснилось, что Катя делала больше, чем всем казалось. Среди скорлупы в трещинах он стал оставлять пепел, которого становилось все больше в процессе разговора.

– Что заставило? То же, что и тебя – сидеть здесь. Меня просто раньше. Я подумал, что, как ни приятна моя жизнь, это всё и другой не будет. Мне сказали, что ездить на три месяца больше нельзя, правила изменились. Зато мне предложили постоянную позицию. Ты знаешь, во Франции иметь постоянную позицию до пенсии в университете – это несбыточная мечта, для историка – абсолютно сказочная. Ты заранее знаешь, сколько у тебя будет денег до конца жизни, и их будет вполне прилично. Ты занимаешься любимым делом. Еще и престижным, все будут цокать языком и относить тебя к элите, ты же профессор в университете! Мало кому из иностранцев достаются такие лакомые куски, это для своих. Не думай, что там нет коррупции. Она там куда изощреннее, и такие места для своих. От них не отказываются. Я отказался.

– Почему?

Миша посмотрел довольно темным взглядом. Стало понятно, что он нетрезвый, хотя в настоящий момент и сидит у стакана с чаем.

– Я хотел настоящую любовь. Не как у тебя в том рассказе, который все делают вид, что не читали. Дело не в сексе. Я хотел настоящих чувств, молодую девчонку, и чтобы все было как в сказке.

– В доброй? – спросил Глеб, не сумев сдержать улыбку.

– Что?

– Ну, сказки разные бывают, есть страшные.

– В доброй, хорошей сказке, – сказал профессор раздраженно. – Если не хочешь, я не буду рассказывать.

Было понятно, однако, что теперь он сам хочет рассказать. Немножко помолчав, он внутренне простил собеседника и продолжил.

– Я понял, что это возможно только в России. Для любой француженки я все равно останусь этим «крейзи» русским, un homme russe exotique. Отношения возможны, но это все не то. Поэтому мне надо было вернуться. Где еще знакомиться, как не на лекциях? А как я их читаю, вы знаете, не будем напрасно скромничать. Здесь меня приняли с распростертыми объятиями и наговорили кучу комплиментов в университете, хвалили буквально все: интеллект, опыт, кругозор и эрудированность. Быстро выяснились, однако, две проблемы: Филипп, конечно, прекрасный король, но более одной лекции про него вставить некуда. Зато вакантна позиция про историю искусств. Ладно. Вторая проблема была в том, что денег оказалось чертовски мало. Пришлось их добывать коммерческими лекциями и торжественными выступлениями.

– Ну, а основная цель, там-то как дело обстояло?

– Вот! – Миша стал глазами перескакивать с одного объекта на другой, и стало понятно, что он волнуется сильнее, чем было видно изначально.

– Перейди ты этот рубикон. Давай. И блюдце сюда сдвигай, теперь я покурю, – Глеб начал давить бычком на скорлупу, отчего воздух стал с запахом горелой органики.

– Два года ничего не было. Я ж нарисовал себе картину во всех подробностях, вспомнить смешно, – сказал Миша и попытался усмехнуться, хотя ему не хотелось. – Внешность, характер. Рост, длина волос, да все. Ясно, что ничего такого мне не попалось. Первокурсницы отчаянно флиртовали, я тоже, отчего меня считали милым и безопасным. И тогда я подумал, какой же я дурак, поменял такую работу, Париж, на какую-то мечту пубертатного подростка. Причем именно мечту. Я не только ни с кем не познакомился, я за два года не встретил никого, с кем бы мне хотелось познакомиться. Ну и все.

Глеб в стакан из-под чая, стоящий в подстаканнике, лил какой-то неприлично дорогой токай, показывая лицом, что он все понимает, но более ничего нет.

– И тут появляется Катя?

– Да. Это как играешь в лотерею «семь из сорока девяти» и удачно угадал один номер. И думаешь, что, если долго играть, ты угадаешь два, а то и три номера! А тут выпало всё, все семь. Знаешь, Глеб, – сказал он пьяным голосом, в котором зарождалось рыдание, – все семь. Все эротические фантазии, ну, ты сам все видел.

– Да обычная, – слегка поддразнил его доктор.

– Необычная, – профессор воодушевлялся, – все необычное. Фигура. Лицо.

– Глаза обычного цвета ленинградских болот.

– Да не важно, какой цвет там у этих болот! Вот появилась и сразу пошла ко мне, будто это так просто и нет никакого барьера. Будто сон вышел из экрана кино и прошел в зал, и взял тебя за руку. И мне стало страшно. Когда мы были рядом, то я начинал так волноваться, что старался ее не замечать и не разговаривать с ней. Когда не рядом, то я думал о ней в маниакальном витке невротической спирали, отчего очень уставал. Нормально, по-человечески, мы поговорили тогда в рюмочной, когда у нее был день рождения. А иначе не удавалось. И постепенно я понял, что ничего не выйдет, это все не для меня, эти большие чувства, которые я так хотел… я к ним не готов. И никогда не буду готов. Если ты хочешь быть со звездой, то ты будешь или жертвой, или ковбоем, которому на всех плевать, лишь бы дали дремать со шляпой на глаза. Да, мы все тайно читали твой рассказ про профессора. В целом, ты меня правильно вывел, только с одной большой ошибкой. В твоем рассказе был старый ковбой, которого дама провоцировала достать свой пистолет годами, а он, как Клинт Иствуд, долго терпел и пальнул, только когда иначе было уже никак. Поволновался пять минут и опять все свое получил. А то бы так и курил спокойно и пил свое маленькое пиво. А я, увы, не ковбой. Ну, вот чтобы тебе было понятно. Представь, что ты смотришь мотогонки, и тебе жутко нравятся мотоциклы. И вдруг тебе такой мотоцикл подарили. И твоя теория стала практикой. Садись, вот шлем, вот ручка газа. Шлем даже можешь оставить. Понятно объясняю?

Доктор такое слышал впервые.

– Так более-менее понятно, – ответил он. И подумал, что на мотоцикле он не катался. На лошадке – да. На пони ездил.

Мишу уже отпускало.

– Да, твой дорогой психолог для олигархов права, мне стало легче, – Миша еще подумал и посыпал пеплом мимо блюдца.

– А ты ей это все рассказал?

– Нет.

– То есть свой лотерейный билет семь из сорока девяти, который выиграл, ты просто вернул кассирше?

– Выходит, что так.

Глеб доразлил остатки токайского.

– Мы сейчас все – поколение зрителей. Мы смотрим кино, как блондинка обнимает красавца на яхте, и нас не смущает, что мы не на яхте и никого не обнимаем, это все равно вроде как про нас. Люди привыкают жить параллельно чувствам точно также, как и параллельно деньгам. Быть богатым – не сказка и не больная фантазия, кто-то же богат. Но твоей практикой деньги не станут. Твой бизнес не процветает, потому что ты его даже и не думал заводить. Но ты спокойно смотришь кино про богатых, потому что их мир тебе не кажется чужим. Хотя, безусловно, чужим является.

– К чему ты это рассказываешь?

– К тому, что с чувствами все то же самое. Ты веришь, что любовь, которую показывают, она существует, и думаешь, что так может случиться и с тобой. А с какой стати? Ты думаешь про женщин с утра до вечера? Ты что-то про них знаешь? У тебя есть сюжеты в голове, как это счастье выглядит, кроме цвета глаз и волос? Ты даже жене ни разу не изменял.

Видя, что дядя Митя бодро зашел на кухню, Миша не стал дальше спорить. Возможно, Глеб и прав. Он взрослый, он что-то знает. Ему впервые захотелось домой.

***

В тот же день на закате, на удивление с солнцем, которое стало себе что-то позволять, Митя сидел на своем конце стола и заканчивал цветную муху из ниток, начатую еще в январе, чтобы потом вставить в нее лучший из своих японских крючков. Он еще не решил, какой. От мухи зависит. Муху эту он делал, чтобы показать всем, что он умеет и не такое. Нинель Ильинична всегда очень ревниво слушала его рассказы, чтобы было как на самом деле, чтобы правильно рассказывал.

– На муху омуль не пойдет, – сказала она тогда зимой, отмеряя каждое слово, будто хлеб на весах в блокаду. – Не надо думать, что рыба дура.

– Баба Нина, – взмолился Митя. – Ну как не пойдет? Я ловил.

– Сынок, не надо спорить.

– Да откуда вы знаете?

– Я там жила в сорок четвертом. Рыбу эту ловила сама. Еще ружье у меня было. Дед Егорий, сторож в лесхозе, помер, но я про то никому не сказала, зато ружье себе заимела и его паек. Про ружья ты тоже много неправильно говорил. Так что тебе баловство, а мне жизнь зависела.

– Баб Нин, ну я не на живую муху ловил, я из ниток делал. Показать?

Так дядя Митя стал делать элитную муху из капроновых ниток. Катя тогда заинтересовалась, еще ниток принесла. А потом кружочки и фигурки из фольги.

– Это что? Это не надо, – сказал, сопя, Митя, пытаясь разглядеть детали изделия дальнозоркими глазами. Тогда Катя сама пришила к крылышкам золотые звездочки, отчего и так пузатая муха стала похожа на «фантом», сбитый в Корее.

Сегодня был финальный этап. Пока мужчины допивали токайское, он перемерил все крючки, прежде чем подать итоговую муху на суд бабе Нине.

– Сынок. Я вижу. Ты молодец. Но главное, чтобы нравилось рыбе.

Это было так. Митя спрятал свое произведение в коробок со спичками и стал слушать разговоры.

Глеба они отправили проветриться, ему было уже пора. Да он и сам любил походить по весне в дни, когда все листья новенькие.

Доктор, хоть и говорил мало, был медиатором между всеми присутствующими. Не слишком умный, как Миша, но все же чему-то учился. Не слишком лесоруб, как Митя, но, если назревала драка, чувствовал радостное возбуждение. Мог органично выпить и дорогого вина, и дешевой водки. Он доставал до каждого частью своей души, но только маленьким кусочком. Зато до каждого. Даже Катя, исключив его из списка мужчин, внесла его в еще более почетный список. Ей бы хотелось иметь такого отца. Не такого, который что-то умеет очень хорошо, а что-то никак, а такого, который везде и все понимает. В целом, Глеб стал главным, хотя этого никто не произносил вслух. Поэтому ему все прощалось. Сейчас он ушел гулять, от этого все чувствовали себя проще, будто они дети, а учитель вышел.

Митя увлек Мишу на подоконник. Распахнутое окно только недавно перестало вызывать яркие эмоции, и мужчины привыкали, что дожили до весны и до дружелюбного воздуха, а не просто свежего и полезного.

– Миша, ты вообще зря так на тему любви заморочился. Нет ее. Мы можем с тобой, как школьницы выпускного класса, поспорить на эту тему, но ее нет и быть не может. Ты должен расслабиться и не думать, будто что-то потерял в жизни. Сразу легче станет жить.

– Митя, ты же все слышал. Как нет? А глаза? Да ладно, глаза. Ты тело ее видел? И это – нет любви?

– Нет, Мишаня, нет. Я тебе докажу, и ты уйдешь счастливый. У меня много доказательств. Давай первое?

Миша смотрел несколько ошалело. Один мужик после сорока собирается доказать другом мужику после сорока, что любви нет. И все это под запах весны и белых цветов.

– Итак, первое доказательство. Ты любишь литературу?

– Ну, предположим. К чему ты клонишь?

– Ты, Мишенька, много же читал? По долгу службы и зову сердца? Вижу, много. Нет ни одной книжки, где была бы описана любовь. Значит, ее нет.

– Ну… ты какими-то парадоксами хочешь говорить. Почему нет? Ромео и Джульетта.

– Не описана. Они умерли за один день. Ты же не хочешь умереть за один день?

– Не хочу.

— Значит, там описано что-то, что тебе не подходит. Ну, или не описано ничего, что тебе бы подошло. Еще примеры?

– Должно жить долго.

– Разумеется. Ты же долго хочешь.

– Долго. Ладно. Аксинья и Григорий Мелехов.

– Хорошо. Сколько они прожили вместе, и чем дело кончилось?

– М-да, – сказал озадаченный Миша.

– Дело в том, Мишуня, что писатели – умные люди, и они хотят, чтобы им верили. Бывают яркие чувства, что прям в обморок падай? Разумеется. Они описаны со всей детальностью. Бывают долгие – да, в разлуке. Никакой правдоподобной картины непрерывного счастья ты не найдешь. Мечта, чувство, первое прикосновение. Ты не хочешь судьбу ни одного из героев. Вот тебе первое доказательство. Хочешь со своей Катей умереть завтра?

– Мрачная картина. А в жизни бывают же счастливые люди?

– Бывают те, кто выглядит такими. Поверь, как бы ни была прекрасна самка – за год ты привыкнешь к чему угодно. Как бы ни готовила, как ни ворковала. Ты привыкнешь. А после этого недостижимая мечта в виде жены друга вполне отравит твое существование.

– Так что же, не бывает счастливых пар?

– Почему, бывают. Но это не любовь. Они отлично понимают, как им повезло и что более такого не повторится. Ну и живут. Довольные донельзя. Но есть нюанс: поэты романтической эпохи писали не про них.

– Хорошо, давай тогда это назовем любовью.

Митя слез с подоконника.

– Да, Миша, да. Ты пришел к тому, к чему и все. Давай какую-то хуйню назовем любовью, и нечего дергаться. Весь мир таков. Мы все победители, у нас у всех любовь. Инфляция слов и инфляция чувств. Ради таких отношений стоит идти на дуэль? Бросить все к ногам? Союз двух людей, предельно высоко ценящих друг друга – это нечто противоположное любви.

– Значит, ее нет, – Миша повеселел. – Можно жить.

– Она есть.

Мужчины постояли и посмотрели друг на друга в недоумении положенное количество времени.

– Она есть. Любовь – это некая маниакальная бессмыслица ни о чем. Наркоманские сказки. Ты ввел ее в вену, она тебя выкурила. Это бывает, не зависит ни от внешности, ни от характера, ни от образования. Это просто бывает.

– Почему же об этом не пишут?

– Нет читателей. Мало кто видел. Это чушь, ошибка природы. Природе от тебя что надо? Чтобы ты размножился. От женщины требуется то же, и даже настойчивее. Все эти механизмы на оценке и противоречии. Вот идет девушка, она утром тщательно оделась, хорошо накрасилась, у нее отличное настроение, у нее нет парня, но сегодня ее захочет сто человек. Завтра – другие сто человек. Она сходила к хорошему парикмахеру, и послезавтра их – сто пятьдесят. Она все делает ради возможности выбора и выбора лучшего. Какая любовь? Сам понимаешь, инстинктивное поведение не об этом. Но она таки делает выбор, когда ее оценка себя совпадет с оценкой самца. Эквивалентная сделка. Конечно, такие слова никто не произносит, упаси Господь.

– И этот механизм ломается?

– Ага. В какой-то момент некто наклоняет счеты, и все костяшки уезжают на максимум. Ошибка природы. Система отбора дала сбой. Этого человека нельзя разлюбить, потому что он не оценивается.

– Ну, хорошо. Это тогда и есть счастье?

– Нет. Второй не обязан чувствовать так. А вот если и он тоже… Бывает. Ходят легенды.

– А со мной не так?

– С тобой не так. Ты смотришь на тело, ты смотришь на волосы, тебе важно.

– Ну, такое тело важно.

– Для желания – да. Для любви – не важно вообще ничего.

Миша о чем-то стал догадываться.

– Я не хочу отвечать на тот вопрос, который ты собрался задать.

Митя взял коробок с мухой и ушел в свою комнату.

Глава 35

Решение ехать

Пьер, как и студенты, любил юг Антверпена. Модное место, было таким и всегда таким останется. В «Танцующей Шоколадке» он сидел с круглым бокалом Kriek Lindemans. Вообще он не очень любил алкоголь, но честный запах вишни был про другое. Да и градуса в этом напитке почти не наблюдалось.

Студенты сами к нему не подсаживались. Было неловко. Пьер одевался именно по воскресеньям вызывающе дорого. Цветные платки Hermes, все время разные, мятые пиджаки невероятных расцветок, джинсы маляра. Сам он тоже редко к кому садился. Если хотя бы один человек в компании ему не нравился, он чувствовал себя очень неуютно, но тщательно это скрывал. Алиса об этом не знала, и, если вдруг видела его в кафе, всегда пристраивалась рядом, думая, что он только пришел, а не сидел третий час и пятый бокал.

Они случайно встретились в такой вечер, когда воздух сливается с телом, их температуры равны, и это как плавать в комфортной воде, вылезать не хочется. Не каждый раз они разговаривали, когда так сидели, не каждый раз Пьер говорил, а уж слушать – не слушал почти никогда.

Но сегодня все было по-другому.

– Пьер, у меня две новости. Можно спросить? – она уже спросила своим голосом. – Я уезжаю. Мне пора. Ты сердишься?

Пьер хорошо владел собой, всегда и в этот вечер.

– Не сержусь. Но ты не это хотела спросить.

– Не это, – Элис не знала, как начать.

– Это выглядит как побег, но на самом деле это не побег, у меня готова дипломная работа. Вы видели?

– Я не интересовался, – сказал Пьер и все же посмотрел вдаль, а не в глаза, которые заглядывали ему в лицо с другой стороны.

– Там шубы, они не получились. Да и кому нужны шубы из соболей сейчас?

– Ну вот, хотя бы этому тебя научили, – усмехнулся загадочно Пьер. – Ты сама как соболь. У тебя брови такие. Потрогай.

Алиса потрогала. Такие. Она стала смелее.

– Вы отлично понимаете, что ничего у меня не вышло, у меня нет таланта, у меня нет способностей. Я нарисовала всю одежду, какую можно, и более ее нет и не будет в моей голове. Хватит.

– Я отлично знаю, что талант есть. Но шубы не вышли, это да. Выбери лучшую, я тебе подарю ее перед отъездом.

– Что за глупости? С чего вы взяли, что есть? Я здесь скоро четыре года, весело провожу время, звезда утренней набережной, это замечательно, но зачем это все? Я хочу в Петербург, чтобы было темно, холодно и не хотелось вставать. Я жить хочу. Зачем вы меня пригласили?

– Черное и белое, добро и зло, правда и ложь.

– Что?

– Бог и Дьявол.

– Понятно, – Алиса обиделась и тоже стала смотреть вдаль, в ту же точку вдали, где что-то двигалось, будто запятая кивала.

– Хочешь, я тебе расскажу то, что никому не рассказывал? Про тебя.

Алиса продолжала смотреть куда-то туда. Иногда она обижалась.

– А я все же расскажу. Представь, что тебе семнадцать лет, и ты хочешь стать певицей.

– Представила, – сказала она через силу, треснувшим голосом.

– Что именно?

– Что я не могу держать цветы, они падают, а охранник не имеет права их поднимать.

– Что же происходит с цветами?

– Их поднимает шофер.

– Да, так и есть. Ты все верно поняла, главное – это успех. Желание быть человеком искусства – это желание успеха. Актер, певец не мыслим без зрителя и поклонения. Мы прокрутили сразу далеко вперед и пришли к финалу. Zaz?

– Меня бы Мирей Матье устроила.

– Меня тоже, но не суть. Это финал, ты не можешь стать лучше лучшего голоса Франции. Но открутим это кино немного назад. Ты же не просто так решила стать певицей, твои родители – евреи и считают тебя очень талантливой.

– Они поморы. Вообще, они из Архангельска, но сейчас живут в Сибири.

– И что, оттого что они там живут, они не считают тебя очень талантливой?

– Считают.

– Так и не перебивай тогда. Твоя учительница музыки без ума от твоего «ля». Ты себе тоже нравишься. Полетели! И ты, как лайнер с чудовищной тягой, тянешься вверх, тебе кажется, что сил у тебя море, сил у тебя – как у Андского кондора, и ты дотянешь до космоса. И сначала так и есть. Есть минимальная техника для ремесла, которое может стать искусством. Ее надо освоить, что художнику, что поэту, что музыканту. Это не так долго в рамках всей жизни, но все же – несколько лет. Причем талант творца и скорость овладения техникой – разные вещи. И самое страшное что?

– Не набрать этой техники, потерпеть неудачу?

– Нет, это как раз отличный выход. Самое страшное – это научиться петь, выиграть пару конкурсов, убедиться, что у тебя есть способности, это объективно. Ты еще можешь унести свои цветы, но это успех. Ты в сотне. Ты в десятке. Смотри, Эдит Пиаф устала. Твой шанс. Ты работаешь как вол, тебе выпали все карты, тебе нужен один хит, тебе нужна вера одного продюсера, одного композитора. И твои три, семь, одиннадцать лет работы сейчас выстрелят, ты перейдешь на ту сторону хребта, где можно потянуться, улыбнуться и показать всем фак. Ты – чемпион.

– Но все не могут выиграть? Андский кондор не вынесет двоих? Я проиграю соревнование кому-то? Тото Кутуньо свою песню отдал не мне? – Элис волновалась, она уже была певицей.

– Проиграть соревнование – это ерунда. Гораздо хуже, если у тебя нет конкурентов, но Тото Кутуньо все равно не дал тебе песню. Ему неинтересно. Ленни Кравиц послушал тебя в записи и пошел курить траву. И ты… ты понимаешь, почему. Пройдет месяц, год, максимум – два. И на коктейльном пати к тебе подойдет господин, сквозь которого ты смотрела два года подряд, но он не обидчивый, потому что он профи. Он подойдет и заговорит с тобой, и ты внезапно тоже заговоришь с ним дружески. Он расскажет про свой проект, и как ты подходишь. Это гарантия. Это море золота, вихрь денег, он тебя знает, и он профи. Он не ошибается. Ты знаешь, что он не ошибается. Ты уже поняла, в чем дело?

– Думаю, да. Это вторая лига?

– По деньгам первая. Но это не искусство. Всегда, в любом деле есть две тусовки. В одной – те, кто заработал больше денег, в другой – те, кто лучше. Они никогда не пересекаются, они не могут пересечься. Разница между этими клубами в том, что надо продать себя. Если любви нет, можно тогда продать себя? Это очень важный вопрос, это – главный вопрос. Если счастья нет, пусть будут хотя бы деньги? Ты бы что сделала?

– Перестала петь. Да я сейчас и перестану.

– Не говори ерунды, тебя еще никто не покупал.

– И не купит.

– Попытается. Ты увидишь деньги.

– С чего вы взяли?

Пьер смотрел, как пастор, отпускающий грехи.

– Девочка, давай ты не будешь спорить.

– Тело свое я продавать не буду.

– Хотя твое тело прекрасно, покупать будут другое.

– Не продам.

– Продашь.

Алиса не удивилась этим словам. Это было приятно слышать.