Время возвращаться

Глава 36

Переписка смсками

Оставался диплом. Элис честно призналась себе, что сделать его не может. Все эти меха – это красиво, тепло, банально и очень дорого. Плохая тема. Без тебя все сшили, нельзя браться за что-то, что делали в Средние века. Нельзя соревноваться со средневековым мастером, тем более с его подмастерьем, которому очень понятно, зачем стараться.

Достаточно походить по соборам, посидеть на скамейке в свете редких свечей, полистать альбомы. У Пьера была большая коллекция альбомов, Элис просила только фламандские, их все равно хватило на четыре года. Если в шестнадцатом веке делали ложку, бокал, вилку, пекли бисквит, жарили ростбиф – не соревнуйся, нет шансов. Они делали лучше, и тому есть много причин. Главная – бесконечность времени на любую задачу. Время ничего не стоило, его и учесть было невозможно, часов ни у кого не было. А люди такие же, таланты такие же, только всю свою страсть и энергию они вкладывали в свое дело. И кто шил – тот уж шил. Ничего не знал, ничего не понимал, кроме одного: надо сделать лучше всех, только так цена в монетах за труд станет расти год за годом. И тогда станешь богатым. В Cредние века практически не было понятия «достаточного усилия». Либо ты невероятно хорош, либо ты беден, потому что конкуренция бесконечного труда тоже бесконечна. Современный реконструктор просто не выкует латы по средневековой технологии так, как они были сделаны. Усилие покажется ему невозможно большим. Это потому, что его жизнь не зависит от продажи этих лат. Раньше люди жили одну жизнь, сейчас пытаются жить много жизней одновременно, и все не по-настоящему.

Элис немного обиделась на Пьера, что она сама и так поздно дошла до этого. Если бы он помог, она бы не бралась за эти меха. Но Пьеру было все равно. Зачем он ее так защищал тогда в академии, непонятно, если ему было все равно. Но теперь все кончено. Она не будет делать диплом, решение принято.

Уже две недели как Алиса знала почту – [e-mail]. На настойчивые вопросы, что доктор еще написал, Инга выслала мэйл и номер телефона и просила выяснить самой. Он вроде как пишет роман на заказ. Что за роман, кто заказал – не понятно.

Написать было страшно до ваты в коленях. До головокружения, до частого дыхания, похожего на астму. Иногда Элис выходила гулять рано и, встречая солнце, представляла, как она пишет, что она пишет, что получается, что получает в ответ. Эти мечты сопровождались выбросом неумеренных доз адреналина, и ее начинало трясти, а потом мутило от перевозбуждения, и стоило вернуться домой и лечь под одеяло, и дрожать уже там, а потом сладко заснуть и спать до полудня. Элис и раньше спала после тренировки с утра, и потом, ей нравилось так. Никто так не делает, чтобы вставать в пять, жить до восьми, а потом спать до полудня. Только Элис такая.

Мысль написать первой была навязчивой. Она знала, что напишет, и иначе быть не может. И в этот момент отъезд станет неизбежным. Что бы он ни ответил, она уедет. Может, она плохой модельер, пускай. Но она хорошая средневековая женщина. Одна попытка, одна стрела, времени не существует, время бесконечно. Что будет?

«Милый тигр. Я тебя видела во сне. Хочешь грузовик пряников? Коробку с желаниями, которые никогда не кончаются? Все можно. Твоя золотая рыбка и очень взрослая детка».

Эти слова Элис набила в 5:30 утра, надев один кроссовок с ядовито-зелеными шнурками. Надела второй и пошла гулять. Она больше не бегала, а ходила. Средневековые женщины ходят.

В 7:50 она послала текст, так и не изменив ни слова, и мгновенно уснула от усталости. Еще бы, носить такое весь восход.

8:50 утра застали Глеба в зное невероятного утра. Он играл в преферанс до рассвета. Это было так неожиданно, как на машине времени отправиться в восьмидесятые, где лежит мятый и мокрый рубль, а вокруг – пятаки и алтыны. В крайнем случае, пятиалтынные. И он атласными картами заходит на ловленном мизере. Заходит на трешку, что отдаст со стипендии, заходит на удачу, ведь еще неизвестно, чья будет трешка.

Костя тоже этого хотел. Костя достал пиво «Волга», утверждая, что оно неотличимо от какого-то того, из его воспоминаний. Костя достал рыбные консервы, которые Инга запретила открывать. Но еще была чудесная вобла с лакированным хвостом и развитыми мышцами спины. Соленая жуть, жесткая и с запахом воблы наивысшего класса.

Митя не пошел, но Миша принял приглашение. Играл он очень аккуратно и вдумчиво, и даже «Волга» его не раззадорила. С каждым стаканом он просто дольше думал и становился скупым и аккуратным, как приват-доцент за вистом с купцами-миллионщиками.

– Ну давай, не на корову играешь.

– Ну, раз.

– Ну, слава Богу!

Костя выигрывал хищно, хотя, в отличие от студенческой игры, деньги никого не волновали. У Миши они почему-то всегда были, а Глеб не привык проигрывать и не проигрывал.

Игра казалась бесконечной. Инга сидела то с одним, то с другим. Рассматривала чужие карты и иногда давала наивные советы – «вот с этой ходи». Потом ушла спать, еще небо было синим. Под солнце Миша толкнул баллон «Волги» и тот, шипя, залил карты и листок с записями. Пора было заканчивать, и все вывалились в мир. Миша поехал домой в таксомоторе, а Глеб засел в глупом кафе, открытом на завтрак. Именно там он почувствовал щекотку в кармане и на алюминиевом смартфоне увидел конвертик.

Пряники. Он никогда, кстати, не пробовал пряники. На твоей улице перевернется грузовик с пряниками. Надо попробовать. Он забыл про письмо, это очевидная ошибка, это не ему.

Восход душил, кашне жары

Удавом вилось вокруг шеи,

Прошёл случайный пешеход -

Мираж на дохнущей аллее.

Он сидел под зонтиком и ждал. Туча, которую можно описать как группу всадников, разворачивала строй, сверкая серебряными шашками и заходила широким фронтом. Струи воды были видны издалека, молнии тоже. Глеб понимал, что туча этот зонтик над столом унизит, и засунул круассан с ветчиной в рот. Зачем круассану пропадать. Он – ладно.

Жирные капли западали, как майские жуки в обмороке. Воздух на мгновение дунул пылью, этот запах унес мокрый ветер. Фронт приближался, бухал уже в переулках. Еще немного. Все, началось. Город стал корветом в океане грозы, он качался липами мачт и выдерживал прямые попадания молний. Духота доходила до горла, до мокрой спины, до кислородного голодания. Это не могло длиться вечно. Кто-то должен был вычистить эти конюшни.

Сидящий в летнем кафе под зонтиком сдвинул блюдце с чипсами, чтобы не намокли, и вытянул ноги на стул напротив.

Душный воздух вдруг стал зимним, будто куртку распахнули, а на него дунул холод, поддельный, не летний. А потом огромные капли стали биться обо все вокруг, забрызгали алюминиевую спинку смартфона, а потом тупо залили стол, и все утонуло. Кофе с водой, все с водой. Дождь стал горизонтальным, как душ Шарко. Теплым, сильным, стильным. Нестрашным. Покапал. Прошел.

Вдруг небо погибло, как насекомое,

Из трещин его скорлупы

На Невский насыпало молнии

На вывески и на зонты.

Дунуло феном, дождь так и не помог. Глеб встал и поплелся домой спать, чавкая пятками в промокших сандалиях.

***

Устав ползать от солнечного зайчика туда-сюда вместе с подушкой, он проснулся сразу, всем телом, и глубоко вдохнул. Домашняя пыль вилась в луче, как стая потревоженных на болоте комаров. День перевалил за половину. Жуткое время. 14:00. Доктор вспомнил, что что-то случилось. Пряники.

Он достал телефон.

«Моя рыбка! Вы, совершенно очевидно, ошиблись адресом. Исправляйте ошибку скорее, кому-то ваше письмо очень нужно».

Это простое сообщение вызвало неадекватную реакцию. Девушка прислонилась к стене и глубоко вдохнула. Ощущения – как в аквапарке, когда залезаешь на слишком высокую горку. Стыдно спускаться, но смотришь вниз – и суставы размягчаются. А этот конвертик на экране – в нем ответ, быть луной или солнцем.

Она смотрела на экран и не понимала смысла ответа. Поэтому запомнила текст наизусть и пошла вдоль магазинной улицы дальше, в сторону вокзала. Она повторит ответ про себя и поймет, что он значит. Однако количество вопросов только росло. А что, если так, а если вот так? Он сказал «рыбка», это заигрывание или нет? Да! Она задышала веселее. Ах нет. Он просто повторил слово из моего письма, это ничего не значит. Но кому-то очень нужно! Значит он хочет, чтобы ему так написали? Или это вежливость? А он вежливый? Да. Это очень важно прямо сейчас понять, вежливый он или нет?

Называвшая себя Элис обратилась к воспоминаниям. Это не помогло, все воспоминания давно стали каноническими и утвержденными иконами сотен снов и тысячи фантазий. Нет, пожалуй, не вежливый. Грубый и прямой. Тогда это хороший знак.

Элис продолжала бессистемно гулять вдоль и поперек магазинов с платьями, мысли особо никуда не собирались.

Глава 37

Элеватор

Когда Алиса нагулялась, ночные бабочки уже обнаружили оранжевые шары в центральном треугольном парке. Элис села на скамейку, отшатнувшись от громадного турка, подмигивающего ей громадным глазом, и застучала коготками по стеклу телефона, как градинками по черепичной крыше.

«Нет, мой милый, я не ошиблась. Когда мы встретимся, мы не сможем писать друг другу письма, потому что мы не будем расставаться. А мне много лет хотелось рассказывать тебе обо всем. Каждое утро на набережной Схельды солнце встает за моей спиной, и я вижу элеватор. Я ни разу не дошла до него, потому что он пуст. Но я хотела стать как ты, и написала о нем».

Она присоединила файл к письму и решила послать, как только успокоится. Так никто не делает. Никто не смеет надеяться на счастье в любви, наивное, как наивный котенок из мультика. С другой стороны, если не поставить все, то казино не разоришь. А ей хотелось.

***

Элеватор.

Любовь – это смотреть с высоты.

Огромное песочное сооружение эпохи экстаза от железобетона стояло между городом и портом. Когда-то прямо с кораблей здесь грузили зерно, и круглые грузовики с двойными колесами на рессорах, безбожно коптя и воняя бензином, развозили будущий хлеб россыпью, укрыв в дождь брезентом, а в солнце – так.

Потом грузовиков стало меньше, и они стали длиннее, с бортом. Потом совсем длинные трейлеры заруливали по несколько штук в день, все в хроме и украшениях. Потом гигант стал нерентабельным. Его бы снесли, если бы не было так дорого.

В башню на верхний этаж идти долго, по ржавой лестнице и бетонным коридорам. Кто-то включает свет внизу, и сто голых лампочек загорается на пути. Второй выключатель на пятнадцать этажей выше. На спине альпинистский рюкзак, наверх всегда нужно что-то нести – еду, воду, пиво. Обычно он брал двадцать пять килограмм, и наверху спина и лоб были мокрыми, а икры приятно ныли. Можно скинуть груз, рассовать все в холодильник и сесть. Старый холодильник страшно гудел в пустом помещении, он был единственной вечной музыкой. Еще там были железный стол и россыпь венских стульев, такой же железный пылесос, похожий по дизайну на Сатурн, с лохматым шлангом. Спортивный мат, непонятно как оказавшийся здесь, служил кроватью, и это было удобно. Много труб. Древний пульт с засохшими кнопками.

И окна с четырех сторон, по три на каждую сторону света. Если солнце, то оно простреливает комнату узкими пучками. Если дождь, то ощущаешь всей кожей, что дождь, а ты в башне.

У него не было денег что-то менять, да и как? Здесь можно жить. Здесь такой вид на город, что только поэтому можно жить, и никто никогда в эту башню не проберется. Быть со всеми, над всеми и выше всех. Это надо осознать. Такого другого места в городе просто нет. Можно шуметь, кричать, быть бесконечно одиноким и вне одиночества. Эта башня на полпути по дороге в небо, полустанок, рельсы, где отстаиваются лишние вагоны небесного экспресса. Так он себе это представлял.

Внизу его знали как завсегдатая джем-сейшенов или рок-вечеринок. Красный, мятый и нелепый джип «Тойота» был его ровесником. Они были неразлучны, и он всегда развозил пьяных приятелей по домам. Его звали Че Гевара, хотя на единственной черной майке можно было прочитать Chicago Nights, американские черные же джинсы – всегда мятые, а коричневые, под крокодила, ботинки совсем не в стиле. Не похож на героя. Но вот так звали.

Он не играл, только слушал. Хотя один раз, когда был сильно пьян, попросил саксофон у настоящего негра. Тот дал. И оказалось, у Че – черная душа. Народ замер. Они не слышали черного с белой кожей. В этот вечер музыканты ушли вдвоем, обнявшись и что-то напевая басово.

Че был душой компании, но ничего не рассказывал. Он как-то заводил, и всем хотелось смеяться и шутить. Сам же никогда не смеялся, только улыбался желтыми от табака зубами. Никто не знал, чем он живет. А он писал музыку.

***

Ей было двадцать лет. Второй год свободы, много пива. Первый год Лике танцевала, ей нравились красивые торсы в майках, и можно было зажигать в клубах. Но эти мальчики с длинными ресницами и идеальными задницами целовались неправильно, и в постели все было не так. Ей хотелось праздника, той же музыки в движениях и ритме, но получалось как-то по-другому, будто музыку выключили и глупо танцевать в тишине. И она надела синие джинсы и кожаную куртку и пошла слушать джаз. Она молчала и смотрела на мужчин вдвое старше себя. На их морщины и волосатые руки. Ей нравилось слушать их разговоры, а они ее не замечали, она была еще не их круга, ей нечего было сказать, и с ней нечего делать. Студентка, таких много ходит пить пиво и сбиваться в стайки. Она видела Че много раз, и ей нравилось стоять рядом, всегда было весело. А если народ не подтянулся еще, то просто хорошо. Он что-то говорил ей иногда, и она улыбалась, не зная, что ответить.

***

В тот вечер играл панк-авангард из Амстердама. Играли поздно, третьими, и осталось слушать всего-то десять человек. Слова резали ухо, музыканты были пьяны и от злости, что все разошлись и ничего не получается, вдруг поймали драйв. Слушатели облокотились на стойку и качали головами. После каждой песни Че говорил «еще». И было еще. И потом счастливого гитариста поили водкой, а ударника поить было не надо. Красный джип вонял перегаром так, что открыли все форточки и люк. Под вой пробитого глушителя Че колесил по узким улочкам, сгружая тела. Лике осталась сидеть в багажнике на пыльном колесе.

Че остановился на набережной и положил голову на руль. В свете фонаря его лицо было как у покойника, на лбу испарина.

– Вам плохо?

– Да, желудок болит, язва. Не надо было столько пить сегодня.

– Хотите, я поведу машину.

– Давай.

Он, согнувшись, обошел капот и влез на сиденье справа.

– Может, в больницу?

– Не надо, я выпил таблетку, скоро пройдет, просто слабость.

Лике воткнула рычаг, это было туго.

Джип рывками заехал в порт, впереди башня, за спиной первые лучи обозначали утро.

***

Он сел на грязную ступеньку.

– Сейчас посижу немножко и пойду. Спасибо, что довела. Я вызову тебе такси.

– Не надо, я не тороплюсь. А где вы живете? В контейнере?

Бесхозные железные ящики стояли вперемешку.

– Там, – он показал пальцем в небо.

– В этой башне? Там нельзя жить.

– Только там и можно. Ну, пока, – он встал и вошел в темный проход, щелкнув разбитым выключателем. Одной рукой он держался за стену.

– Я помогу.

– Как хочешь.

Лике поднырнула под его руку, как в фильмах про войну, и повела к лестнице. Рука была тяжелая, это оказалось не так легко. На каждом пролете он отдыхал и, казалось, сейчас уснет стоя. Коридоры были бесконечны, Лике было жарко. Что она здесь делает? Как в фильме ужасов, а вдруг там маньяк? Где же им еще жить, как не здесь.

Ближе к концу пути Че стало лучше, и он уже почти не опирался. С последнего пролета была видна бесконечная темнота элеватора. Пространство огромно, и там ничего нет.

Че сидел на стуле и приговаривал: «Сейчас, сейчас сделаю кофе».

Лике завороженно смотрела на половинку солнца, вылезающую из далекого луга. Он сказал – только здесь можно жить, да?

Она поставила чайник и нашла пакетик с чаем, непонятно как занесенный сюда ветром. Че спал, положив голову на стол. Она снова подняла его, довела до матраса и положила. Сверху – одеяло в пятнах. Вот эта куртка будет подушкой. Он спал глубоко. Она поставила рядом стакан с не выпитым чаем.

Лике смотрела на лоб с морщинами, на темные волосы, светлеющие от времени. На загоревшие руки со вздувшимися венами. Сколько ему лет? Сорок пять? Пятьдесят? Почему она здесь, с незнакомым мужчиной, от которого пахнет потом и перегаром, который не похож ни на кого и ни на что?

Она ходила по комнате и смотрела в окна, во все стороны по очереди. Нашла даже свой дом. Он казался маленьким и незначительным с высоты. Потом обнаружила самый уютный подоконник с видом на реку и порт и вписалась в проем окна. Хорошо было помечтать пару часиков. У взрослых свой мир, это да, но она не представляла, насколько он больше мира детей. Внизу оживились машинки на шоссе, от города поднимался равномерный гул, нарастая с каждой минутой. В полной тишине было слышно, как черепаха сбрасывала панцирь и превращалась.

Потом стало жарко, солнце переместилось. Че спал глубоко и тяжело дышал.

Она пошла вниз по лестнице, с каждым пролетом бежала все быстрее, и это было весело. Падать вниз всегда легче, чем карабкаться вверх.

Она открыла дверь джипа, ключи все еще были в замке. И... надо купить ему продуктов, дома есть совсем нечего. Эта мысль показалась естественной, машина запрыгала по кочкам, дребезжа чем-то железным. Салат, помидоры, хлеб, лук, что еще? Там посмотрим.

Идти вверх с пакетами стало игрой. Она бежала как можно быстрее, пока не заканчивалось дыхание. Потом слушала сердце и бежала опять.

Он так и не проснулся, только изменил позу и выбрался из-под одеяла. Она смотрела и думала, поправить или не надо. И решила не поправлять, может, ему жарко.

Потом открыла окно напротив плитки, порылась в случайных сковородках и нашла что-то. На уровне окна летали чайки, это была их высота. Она готовила медленно, тщательно нарезая овощи. В голове туман от бессонной ночи, но это ничего. Под крышкой лениво тушилось рагу с бараньими обрезками, купленными на остатки карманных денег. Так странно не сказать никому ни слова до полудня и быть счастливой. Он скоро проснется, захочет есть.

Она выключила конфорку.

Че спал уже спокойно и чуть улыбался во сне. Она встала на колени, поцеловала небритую щеку и бровь, надела куртку и вышла. Мы еще встретимся, и он меня не узнает. Ну и пусть. Все равно это была счастливая ночь, полная любви.

Глава 38

Глеб читает рассказ

Облокотившись о перила набережной, Глеб читал рассказ про Че там, где его этот рассказ застал. Он никогда не был в Антверпене, но что такое элеватор, вполне себе представлял. И да, он был таким. Добрым с этим миром, потому что так проще. Но высоко над – то ли напыщенный болван, то ли, как она написала, на полпути к Богу. По статистике, первое вероятнее. Но он не математик, чтобы судить. Ему вдруг захотелось, чтобы это было про него.

Все мы держимся. Все мы держимся хорошо, как герои старины Маркеса. Как герои. Если очень повезет, можно сохранить достоинство до конца. Полковнику никто не напишет, это уж точно. Но ведь это достоинство нужно только для одного – скрыть, что ты проиграл, что ничего нет. Младенец не скрывает ничего. Что он в горе или в гневе. Что он счастлив. Он не видит в этом смысла, ведь он счастлив. Ему достоинство не требуется. Да, природа дала это детям, чтобы их любили, а дети тем самым выживали. А когда ты взрослый, выживает тот, кто что-то делает, а для этого он должен быть несчастен. Бороться за существование. Все это биология, все предопределено.

Ему захотелось плакать, как очень маленькому. Никто же не видит. Ему захотелось абсолютного принятия. Любовь не видит недостатков? О нет, любовь – это сделать тебя младенцем, который может счастливо голосить. Есть у младенца недостатки? Вопрос не имеет смысла. Взрослые должны биться и быть несчастными, но любовь меняет правила игры. Ты не должен биться, ты ничего не должен. Будто мир вывернули наизнанку, и ты пишешь правила, потому что ты уже выиграл. Кто выиграл, тот и пишет правила игры.

Именно в этот вечер он был в той самой футболке, второй раз надел. В первый раз – на дне рождения Кости. Инга тогда всех фотографировала новой подаренной камерой (Костя три дня как увлекся фотографией), теперь этот Че – часть его образа, он его поставил даже на аватар. Откуда незнакомка узнала?

Из сна наяву Глеб вернулся обратно.

«Да, ты угадала. Я играл когда-то и на саксофоне, и на тромбоне, и даже на губной гармошке. Но это было давно. Возможно, у вас там есть такие кафе, где все вместе и всем хорошо. Хотел бы их увидеть. Моя душа если и черная, то только от гари пожаров. А твоя?»

***

Элис хотела ответить, что ее душа такая же черная, как у девочки из Африки. Но она не ответила. Она строго запретила себе думать о телесном, ей всегда не хватало воздуха об этом думать. И в тринадцать лет, и сейчас.

«Моя – белая, как крыло ангела. Я лечу. Стой, где стоишь».

Она не думала, есть ли выбор, можно ли поступить иначе. Решение не принималось, оно было известно всегда. В самые трудные минуты, дни и часы это решение подогревало и давало силы, хотя не понятно с чего.

Любое путешествие начинается с решения. Она поставила большую кожаную сумку на пол и стала наполнять ее вещами, которые теперь понадобятся только в Питере, и больше нигде. На дно лег дневник с рисунками, сверху его прибило пухлой папкой. Надо еще забрать несколько с учебы, и обязательные сборы окончены. Она посмотрела на хрустальный флакон с тушью и решила, что рисовать здесь больше не будет, поэтому он, а еще бархатный футляр с перьями, тоже можно положить.

Старинный саквояж, уложенный умелыми руками, плотно упакованный предметами, был прекрасен, но это еще не необратимость. Его можно выпотрошить обратно, и все расставить по полочкам, повесить в шкаф и засунуть под кровать. Шучу. Когда есть решение, движение бывает только в одну сторону.

Она знала, что когда-нибудь у нее будет много одежды, но пока что ее было мало, так что это не проблема, все должно влезть в эту сумку. Урбано обладает отличным вкусом, подарки у него что надо, вот эта сумка, к примеру. Мятая толстая кожа здорового рыжего оттенка, медные замки. Кожа, конечно, свежая, а вот эти замки он взял у какого-то антиквара и не признается. Ну и ладно. Чернильница тоже его, какой-то средневековый хрусталь, тяжелая плоская дура, зато вечная. Некоторым вещам вечность добавляет значения, но не всем. Урбано любил вечность, созидательную средневековую итальянскую вечность, но Алисе не всегда это нравилось.

Сборы продолжались. Она знала, как только он войдет в эту студию, которую они снимали на двоих уже четыре года, только по положению этого саквояжа он все поймет, и то, о чем молчали все это время, придется произнести вслух. Она снисходительно наблюдала строительство замка вокруг себя, зная, что это ее нисколько не задержит, но итальянец был прекрасен в своей искренности мрачного коварства, которое для Алисы коварством не было. В любом случае, тут было о чем поговорить, но нечего обсуждать.

Глава 39

Майский вечер

Внизу под окном оживал вечер. Тот самый вечер года, когда воздух точно такой, что его не чувствуется, вечер, проклинаемый и воспеваемый официантами, барменами, поварами и кельнерами, вечер тотальной майской пьянки, где не то что столика, места постоять в баре не найдется. Гул нарастал по мере озабоченности владельцев. Кто ж знал, что обещанный дождь отменят, а дома усидеть невозможно. Холодильников не хватает. Впрочем, сегодня это никого не волнует, не нравится – проваливай, пиво только такое.

Алиса сбежала вниз по безобразным ступеням старого антверпенского дома и выскочила на улицу. Урбано шел прямо на нее с безумной улыбкой счастливого человека.

– Крошка! Деньги есть! Сегодня не пей, будем делать бэйби.

– Что делать?

– Ну как что? Бэйби. Я сорвал куш. Тот самый. Да-да.

Урбано, хоть и был итальянцем, но все-таки не холериком, и эта высшая степень возбуждения смотрелась не очень органично для нетренированного человека. Произошло что-то в самом деле экстраординарное.