Время возвращаться

Может быть. Я же вижу, где ты идешь. Ты в прерии, здесь нет домашних животных, только дикие. Прерия дышит горячей кровью, погоней, смертью. В ней всегда солнце и трава по пояс, солнце в зените и горячая сухая трава.

Тигр видел тебя на пригорке, даже лежа, он отметил движение и навострил уши. Ты уже знаешь, кто ты? Он тебе покажет, когда подойдешь близко.

Если кто-то назвал мужчину тигром, его так будут звать и другие. За что так зовут? За неистовую страсть и лень, за силу, когда он хочет, и бессилие, когда – нет. За то, что кусает ой как больно, но может языком зализать любую рану. За рычание в ушко, от которого холодок по телу. За равнодушие, когда ему неинтересно, и за желание погладить, потому что полоски же.

Девушка сбежит с холма в нехоженую сторону. Там особенно воют цикады, там нетронутая саванна и туда тянет любопытство. Она разведет стебли, чтобы подойти поближе к большому дереву и посмотреть, что там.

Свист травы сбоку окажется слишком близко, она рванет зигзагом назад к спасительному пригорку и поскачет длинными прыжками. Что слышат вожделенные уши? Дыхание зверя и близость дыхания. В глазах темнеет от ужаса, ноги дрожат, и девушка-олененок падает на колени. Через секунду зубы впиваются в шею, добыча лежит, теплая и красивая в лучах заходящего для нее солнца.

Никто не ожидал, да?

Девушку с любопытством Бэмби съест тигр. Она не обидится, ведь от горячего языка шкурка быстро заживет. Она будет бояться и все равно гладить. Полосатый же.

Глава 30

Жизнь вместе

В тот день Урбано вышел в черных брюках и белой рубашке, хотя это уже начинало ему надоедать. Даже здесь, в академии, внешний вид ни в сантим не ставили, не то, что дома, в Сан-Микеле-ди-Гандзария. Дома все знали, кто идет, что за ботинки и на что он имеет право. Вроде и все в черных брюках и белых рубашках, а разница есть. А здесь все как павлины, отличий же не видно. Он с грустью посмотрел на свои ботинки. Сапожника толкового в Антверпене тоже нет, так они долго не протянут, а где вторые такие взять?

Именно в этот момент он заметил позавчера приехавшую Элис, хотя и не знал тогда, что это Элис. Худющее сгорбленное существо медитировало около доски объявлений. Он прошел было мимо, но неожиданно для себя остановился и протянул руку:

– Урбано. Я вас видел на лекции утром. Похоже, мы будем вместе учиться.

Испуганные глаза посмотрели на него снизу вверх.

– Элис, – ответило существо, и он вдруг сообразил, что ладонь пора отпускать.

Они поговорили две минуты о том о сем, и Урбано зашагал дальше со странным чувством, что он угодил в капкан, с какой-то яростью к себе от узнавания, ископаемого, встроенного в нервную систему от рождения, причем даже не его рождения, а пращура, тысячу поколений назад. Эта эпичность, кафедральность эмоций заставила его нервно рассмеяться. Она же некрасивая, подумал он, но чувство ему не улыбнулось, оно осталось серьезным. Тем более, что он лгал.

И тогда он повернул назад.

– Комнату ищешь? – спросил он, подойдя достаточно близко, чтобы понять, что его так дернуло.

– Да. Честно говоря, я думала, что будет дешевле.

— Ну, это все в центре потому что.

– Видимо, придется ездить, – сказала она грустно.

– Есть вариант, мы можем вместе снимать, – ответил он и постарался беззаботно улыбнуться. Но глаза пришлось опустить, Элис в них любопытно смотрела.

– Вместе – это как?

– Ну как, платить пополам.

– Как друзья?

– Ну да. Мне тоже дорого, – почти не соврал он. – У меня отличная студия, два этажа, но дорогая. А вместе нормально будет. Такая удача, что я тебя встретил.

– Ладно, показывай, посмотрим. Где она?

– Ламбермонтстраат.

– Отлично звучит, а где это?

– Там. – он неопределенно махнул рукой.

Пройдет время, и Урбано разложит все по полочкам, как он умеет, нарисует все свои впечатления и поймет, что с ним произошло, и что такое рай и ад, и экспресс между ними. А пока он эти впечатления набирал. Элис шагала рядом и думала, нужно ли ей это. Электричество в воздухе было, а роман с незнакомцем вовсе не входил в ее жизненные планы. Но ей не хотелось жить одной. И дело не в деньгах, хотя и в них тоже. Элис не могла без общения, а этот мафиозо вполне мил. В конце концов, если он не захочет быть другом, можно уйти. Но он забавный, вот только нервничает слишком.

Студия Элис понравилась, прямо над рестораном, и у них ключ от двери. Можно после закрытия в нем сидеть. И до академии пять минут пешком.

В этом ресторане за лазаньей они и обговаривали детали контракта, который диктовала Элис.

— Значит так, мы друзья, и каждый живет своей жизнью. Никого домой не приводим, что очевидно, у нас одна комната. Остальное пополам, так?

Урбано кивал. Потом снова подержал ладонь в знак скрепления договора. Он думал, что там будет видно.

Вечером Элис притащила советский армейский рюкзак, наследство дедушки, и расположилась на диване внизу. Урбано разместился на матрасе на антресолях, куда вела персональная лестница, прислонился спиной к стене и наблюдал сверху.

Священник, отец Паоло, друг семьи, когда-то спросил, что самое дорогое для него в доме? И мальчик ответил: фрески над кроватью, я смотрю на них каждое утро, когда просыпаюсь и еще не встал, с самого рождения. На фресках был сельский пейзаж, с домом и коровой, травой и цветами, выцветший и осыпающийся с девятнадцатого века. Паоло сказал, что, когда он увидит эти цветы и дорогу, корову и крестьян с серпами, он узнает их, и это будет его, Урбано, новым домом. Так передается связь поколений. Он узнает.

– А что главное в этой фреске?

– Цветок. Вон тот.

Священник посмотрел внимательно и кивнул.

И здесь, в Антверпене, Паоло нарисовал все по памяти и повесил напротив кровати. Все было так и не так.

С этого дня по вечерам он рисовал Элис, наблюдая сверху. Она не знала об этом. Он вплетал ее в цветок и таких рисунков набралась целая папка.

Поделенное надвое пространство комнаты давало Урбано возможность смотреть сверху на волосы с пробором и видеть экран монитора. Элис это не беспокоило. Они жили в противофазе, поэтому часто оставались одни. Алиса вставала с первыми лучами солнца летом и в то время, когда должны быть эти самые лучи, а их нет из-за зимы, зимой. Она исчезала неслышно, и Урбано привык просыпаться на щелчок двери. 5.30, пербаччо, мама мия. А потом она возвращалась и ложилась спать.

Готовя завтрак, он находил на столе листы дорогой французской бумаги с эскизами, какие-то небрежно, какие-то тщательно прорисованные. Он привык спать под шуршание грифеля, будто своя мышка роется в пакетах в шкафу. И если просыпался в полной тишине, то знал, что скоро вставать. Он любовался от двери на спящий контур и ногу, выставленную из-под одеяла, потому что жарко, потом тихо прикрывал дверь, уходя на занятия раньше, чем нужно.

Они сначала разговаривали мало. Обоим было трудно подбирать слова по-английски, чтобы попадать в оттенки своих чувств, и отношения их были слишком неопределенные. Урбано смотрел внутрь себя, как второе я быстро стирает ластиком что-то смуглое и с черными глазами из прошлой жизни и вставляет неумолимо в алтарь новый образ. Первые несколько дней он старался убедить себя быть объективным, и ему почти удалось, пока они не сходили на первые посиделки с музыкантами. Борис из Дрездена стал жертвой Элис, когда примерял малиновые кеды. Она показала ему большой палец, слово за слово – и вот Элис с Урбано слушают панк-рок в «Железной птице», а потом долго пьют пиво еще теплой сентябрьской ночью. А как развязно этот Борис шутил, а как звонко Элис смеялась. Оказывается, она тоже умеет так шутить, как Урбано никогда не научиться, на грани, про жопу, ищущую приключений, и про эти приключения. Мерзость. И этот рыжий сдвигает свою руку вдоль спинки стула, того и гляди обнимет. А с ножом ты умеешь обращаться, а, морда немецкая?

Ничего, конечно, не случилось, Элис вдруг встала, и они спокойно вернулись домой, где Урбано взял себя в руки.

Видя, что у Элис совсем мало сил, он примерил на себя роль опекуна и почти начал получать от этого удовольствие, но девушка ловко, как боксер на тренировке, отсекала мягкими движениями все лишнее. Окончательно позиции зафиксировались примерно через месяц, когда Элис стала со вздохом собирать свой рюкзак.

– Что случилось? – он старался говорить ровно и солидно.

– Ничего, – она смотрела кротко и иконописно своими глазами. – Я вижу, что тебе трудно, пойду искать другое жилье.

– Мне? – он хорошо изумился. – Мне совсем не трудно.

– Но, Урбано, – сдвинув брови, проговорила Элис, – зачем тебе себя мучить? Мне нравится, когда меня любят, но я же тебе не могу ничего такого дать. Разве тебе хорошо так?

– Кто тебя любит? – он не придумал лучше вопроса.

– Посмотри на себя в зеркало.

Он встал и посмотрел.

– Я тебе совсем не нравлюсь?

– Почему же, очень нравишься. Ты красивый, и у тебя получается быть милым.

– И все равно ты не дашь мне шанса?

– Не дам. Сядь.

Она взяла его за руку во второй раз в жизни и проговорила, не отводя взгляд ни на секунду.

– Мои поиски в этой жизни закончены. Я свой выбор сделала.

– Ты любишь кого-то?

– Да.

– Это серьезно?

– Это навсегда.

Он отвернулся, и ей было неловко, что он сейчас заплачет. Она еще немножко посидела, потом медленно отпустила его руку и стала собираться дальше.

– А как раньше нельзя? Куда ты сейчас пойдешь?

И тут его прорвало. Он говорил много и быстро, он заполнил все словами, интонации которых ускользали от Алисы. Самая верная дружба, на которую способны только итальянцы. А?

Она бросила рюкзак. Ну смотри, если тебе так лучше, давай жить так. Но ты все знаешь.

И после этого они начали разговаривать. Урбано стал ходить в домашней одежде и позволять себе не бриться и даже (о боже!), иногда не гладить рубашку. Любимые ботинки спрятались в шкаф, они были не для этой жизни.

– Ты совсем не умеешь рисовать. Как тебя вообще взяли учиться?

– Ну, наверное, это потому, что для меня рисовать – не главное. Но я же учусь.

– Ты учишься? Ты рисуешь только шубы. Кому интересны шубы?

– Женщинам интересны. Потом, не только шубы. Вот муфта, – она показала муфту, на вид шиншилловую.

– Глупости. Это старая мода, которая прошла. Это коммерческая идея, и прогресс давно оставил ее позади.

– Как это оставил, когда без шубы холодно?

– Элис, не смеши меня, сейчас вполне можно согреться и без шубы.

– Можно, но не хочется.

– И все-таки поверь мне, это нельзя показывать, как проект. Не забывай, тебе же надо изготовить несколько моделей, кто тебе даст мех?

– Я из искусственного.

– Из искусственного еще хуже.

Элис надулась и продолжала рисовать.

– Давай оторочку из горностая. Крыса к крысе – двойная красота, – Урбано тяжело учился шутить.

– Заткнись, а? – Элис рисовала второй десяток муфт, отличающихся только ей понятно чем друг от друга.

Они помолчали.

– Слушай, – не выдержал он наконец, — это вопрос принципиальный. Не стоило приезжать в академию, чтобы рисовать шубы, это вполне можно делать и в России. Ты пойми, что западная культура иная.

– Что ты хочешь сказать? Что женщинам вдолбили, что они должны стать мужчинами и не хотеть того, чего они хотят?

– Никто уже этого не хочет. Да и стоить такие меха будут столько, что это останется нереализованной мечтой.

– Мечта и должна быть такой.

– Глупо хотеть шубу.

– Да, лучше хотеть айфон.

– Но шуба – это смерть животных.

– «Биг Мак» – тоже.

– Ай, с тобой невозможно разговаривать.

– А ты не разговаривай. Хочешь помочь – нарисуй вот это, – она протянула листок. – Я думаю, это лучшее.

Они вместе склонились над рисунком.

– Это уже не шиншилла? – Урбано спросил подозрительно. Ему нравилось, но показать, что да, нельзя, ведь это нарушит воспитательный процесс.

– Ага, это песец. Давай, сделай красиво.

***

Итальянец придумал новый вид порнографии. Он рисовал свою руку и руку Элис в разных положениях. То рядом, то рука в руке, то одна сверху другой. Детальность рисунков была избыточной, будто он рисовал обнаженное тело. Один раз он нарисовал на пальцах обручальные кольца, смутился и больше так не делал.

Для реставратора мебели и интерьеров идеальный вкус и требования к рисунку были очень высоки. Урбано не был мечтателем, он работал по двенадцать часов в день, сколько себя помнил. Даже школа была лишь досадной помехой в его стремлении стать частью прошлого, войти в собор и там остаться, быть способным сделать что угодно. Это такая вера, через украшение храма. Он учился работать с деревом, с холстом, с масляными красками, даже с цветным стеклом. Он хотел рисовать фрески. Почему нет? Пока ты маленький мальчик в маленьком городке в горах Сицилии, небо близко, а невозможного не существует. Он учился. Он никогда не понимал, что восхищение красотой и создание красоты – это не одно и то же. И даже не рядом.

Он ходил с замиранием сердца показывать свои работы мастеру. Это было в семнадцать лет. Мастер посмотрел рисунки, посмотрел фотографии скульптур, быстро перебрав их пожилыми пальцами, потом спросил: «Это все?»

Следующие годы были довольно мрачными. Уже не как игру, а как тяжелый невроз, нес Урбано свое увлечение, достигая предельной техники в работе с деревом. Может, и лучшей. Он брался за кожу, за металл. Он стал мастером по всем видам старинных материалов, и все же никакой работы для него не было. Мать очень его любила и не попрекала выбранным путем, но только мать. Что такое жить на Сицилии без уважения – это не понять тому, кто на Сицилии без уважения не жил.

Он встретил мастера через семь лет на улице. Уже совсем картинный старик, без возможности распрямить колени, шел через площадь. Урбано хотел его не узнать, но старик оказался быстрее.

– Молодой человек, вы получили диплом? – спросил он надсаженным голосом.

– Нет.

– Зря, меня очень впечатлила ваша техника. Вам нужен диплом.

– Зачем? Разве он научит меня рисовать лучше?

– Молодой человек, он вам даст работу, а это лучше, чем просто хорошо рисовать. Я думал, вы тогда все поняли.

– Я понял, что вам не понравилось, – сказал раздраженно Урбано.

– Если бы мне не понравилось, я бы с вами не встречался. Мне показали заранее какие-то ваши рисунки, я захотел посмотреть еще.

– Но вы ничего не сказали.

Старик вдруг рассердился, а это он умел.

– Я спросил, есть ли у вас еще? Если бы мне не понравилось, стал бы я спрашивать? Идите учитесь.

Согнутая фигура зашла в кафе и устремилась в сторону уборной.

Так Урбано оказался в академии. Так же случайно, как и Элис.

Ему нечему было учиться. За явным преимуществом он легко сдавал задания. Разместил объявление в газете, что он готов реставрировать сундуки десятого-четырнадцатого веков по сходной цене, а также склонен рассмотреть предложения по кассоне и креденца. Объявление это он давал каждые две недели, стоически мечтая, что его оценят по заслугам в этом холодном городе, и ему не придется красить контейнеры в порту, чтобы оплачивать свою половину не самой дешевой студии в центре города. Стипендии у него не было.

Однажды Элис увидела это объявление в газете на столе, обведенное красной ручкой. Урбано купил газету, чтобы посмотреть, правильно ли его напечатали, и чем оно хуже других объявлений.

– Видишь ли, Урбано, ты не обижайся, но такой мебели в этом городе, скорее всего, нет. Лучше переориентируйся на восемнадцатый век, это красиво.

– Пусть безрукие работают с восемнадцатым, я к рококо не притронусь.

Урбано еще из упрямства продолжал давать объявления, считая, что пожилые люди именно там ищут такие услуги. Не сразу смирился.

Так и вышло, что первые свои собственные деньги он заработал в порту. В первый пробный день он смотрел на контейнер и думал, сколько дней его надо шкурить и сколько красить. Бригадиру пришлось на него прикрикнуть, дать в руки пульверизатор и объяснить, что последний контейнер на сегодня вон там в тени забора, его тоже надо.

– А ржавчина? –удивился Урбано.

– Где вас, таких тупых, набирают? – удивился бригадир, имея ввиду, что в его Польше таких тупых найти крайне сложно. – Ты же для того и красишь, чтобы ржавчины не было видно. Теперь понял?

Оказалось внезапно, что зарабатывать деньги покраской контейнеров несравненно легче, чем рисованием картин или даже их реставрацией, что у молодого итальянца получалось особенно хорошо.

Урбано старался посещать академию как можно реже. Ему было странно слушать умные мысли от людей, которые руками мало что умели. Он их называл «нищие, которые учат банкиров давать в долг». Это было смешно.

В свободные утра он помогал Элис. Он перерисовывал ее лисьи жакеты так, как им следовало выглядеть. Это было очень красиво, но сразу уносило в эпоху раннего Возрождения, его главную любовь. Элис говорила: ты делаешь старым все, к чему прикасаешься. Он обижался, но снаружи это было непросто заметить. Элис не смотрела на него внимательно.

Один раз он увидел целую пачку набросков. Их было много, десятки, там были дома, киоски, галереи, целый город. Фантазия, бумажная архитектура. Дома были огромны, невероятной формы. Элис вытряхнула содержимое старой, как время, папки, которую она наполняла, когда не могла уснуть. Еще ее тянуло рисовать в поезде, когда он вставал на перегоне Мехелен-Брюссель, а это случалось часто и делать было нечего.

– Нечто, упавшее голубым.

– Что?

– Когда на тебя падает голубое стекло, ты что чувствуешь? Что это вода? – взгляд Элис был не здесь, он был весь в первых облаках летнего утра. Зубами она прихватила карандаш с желто-оранжевой спинкой.

– Нет, – Урбано не удивлялся таким вопросам, он тоже умел такие задавать. – Скорее, лед.

– Что-то опасное, да? Ты не пройдешь под голубым стеклом, которое нависает над тобой?

– Да, не очень уютно.

– Я тоже так считаю, – сказала Элис и укусила карандаш до дерева. – Поэтому стекло будет темно-зеленым. Вернее, вот тут очень темно-зеленым, – она показала, где, – а вот тут не очень.

Урбано смотрел на вход в офисное здание со скошенным козырьком из стекла и пытался представить его не синим, как оно было нарисовано, а зеленым. Теперь кажется, что на входящих сейчас упадет пласт океанской воды, вымочив их деловые костюмы и деловые юбки насквозь соленой волной с ошметками водорослей. Это тоже страшно, но страх веселый. Да, так лучше. Вода теплая, где-то здесь разбился корабль с сокровищами. Разбился о рифы, разумеется.

Элис рисовала город. Весь город, от урны до небоскреба, был в одном стиле, люди ничего не могли изменить, они должны были войти и начать в нем жить.

Урбано заметил это.

– Слушай, так не бывает. Все люди разные, не будут они жить в городе и не иметь возможности что-то изменить под себя. А тогда твоя прекрасная картина разрушится.

– Ты абсолютно, абсолютно неправ, – сказала Элис и стала злой. – Не смотри больше.

Какое-то время Элис рисовала одна, потом совсем забросила это занятие. С Урбано она при этом не общалась, будто он ее страшно обидел. Недели две так было.

Потом случилось то, что он больше всего любил. Элис только тогда брала его за руку, ну или тащила за рукав. Когда приходила мириться. Ведь он, со своим идеальным вкусом, всегда оказывался прав. Просто его опыт в мире искусства был слишком велик, чтобы не заметить детские ошибки.

– Что мне делать? – спросила Элис за обедом.

Урбано тоже думал две недели над тем же вопросом и ответ у него уже был.

– Ты знаешь, это все не моё. Там нет дерева, там нет кожи. Даже позолоты нет, – он помолчал для солидности. – Не делай город, сделай деловой квартал.

– Деловой квартал маленький.

– А у тебя будет большой.

– А верно, – ответила Алиса и снова отключилась от мира и подключилась к облакам.

***

Потом Урбано очень хотел повторить те дни, когда они касались плечом друг друга, отбирали друг у друга карандаш и делали город. Это были не наушники из меха ламы для холодной бельгийской зимы, это было что-то реальное, как выхлоп танка. Элис несло, и все чаще она говорила «придумай, как это нарисовать».

– Это должно быть легко. Как чайка легла на крыло и ее несет поток ветра, а не взмахи крыльев. Как тебя окатило волной, которой не было, которая появилась за секунду у берега. Энергия без усилия.

Они даже сидели рядом на его кровати, прислонившись спиной к стене, и не могли остановиться. Урбано очень устал, он никогда столько не рисовал, но усталость показать не мог. Элис требовала, чтобы разные оттенки зеленого стекла на фасаде давали ощущение, что на посетителя упадет девятый вал, через который светит солнце, и таких вариантов было уже два десятка.

– Ты занимаешься архитектурой или современной скульптурой? Столько внимания этому фасаду!

– Дальше будет хуже, ты еще не всё видел, – хихикала Алиса. – Например, вот.

Урбано сделал усилие, чтобы не удивиться.

– Ты уверена, что так надо?

– Ты про прозрачные этажи? Надо.

Вершина одной из башен не содержала ничего, кроме стекла, целых пять этажей, светящихся ночью, как нераздельный светлячок.

– Как это сделать?

— Вот этот вопрос меня не волнует. Я во сне видела, мне понравилось. Значит и клерки будут в восторге. У офиса пол прозрачный, видно вниз. Должно получиться отлично.

Урбано продолжал ничему не удивляться, хотя такой пол ему показался очень страшным.

– Понимаешь, зачем это? – Элис шептала возбужденно, как при сексе.

Урбано не понимал.

– Смотри, вот эти последние пять этажей, они совершенно пустые, на пути солнца нет ничего. Нет центрального туннеля для лифтов, нет ни одного препятствия. От стены до стены – только свет. Или дождь. Или ветер. Это клево? Так можно сделать, но так никто еще не сделал. Ну не бойся, можно будет делать стекла матовыми на время, вот тут выключатели.

– А это что? – на крыше одной из внутренних квадратных башен был бассейн, около него Элис нарисовала надувной мяч и утку.

– Ах, это. Да. В самой середине офисного здания должна быть одна жилая квартира. Днем ее жильцы находятся в гостиной, а ночью все коридоры города принадлежат им. Девочка катается по коридорам на велосипеде, на скейте, спускается по перилам. Раскладывает железную дорогу на целый этаж. Девочка играет на крыше здания, посадив на парапет свою куклу и медведя. Это все принадлежит ей, но только половину суток. У тебя была в детстве такая игрушка? Свой город.

– Такое никто не сделает. Их маленький бассейн в этой квартире виден из других окон.

– Да, так нарочно. Там будут жить красивые люди, им будет нравиться внимание.

– А если некрасивые?

– Тогда они такое не купят, разве непонятно? Ты когда-нибудь видел квартиру, которую выбирают, исходя из своей внешности? Ты давай рисуй.

– Ты все под себя проектируешь?

– Разумеется, это же мои фантазии. Не бойся, это никто не построит, ты красиво нарисуешь, и мы все сложим вон в ту папку, там наш деловой город и останется лежать, – Алиса указала на старую картонную папку неумеренных размеров.

Этих дней было десять, когда можно быть так близко, перебивать друг друга и парить. За десять дней и Элис устала тоже, хотя она больше придумывала, а рисовала мало.

Всё прошло. Папка набилась мечтами для семьи из Элис и еще непонятно кого. На последнем листе она собственноручно нарисовала улыбчивого медведя с шариком, опускающимся с крыши. Урбано про Олимпиаду-80 не знал, медведь ему понравился.

– А кто еще живет в квартире? – спросил он глухим голосом, но его никто не услышал.

Позже, когда стало понятно, что это не повторится, Урбано потихоньку доставал те рисунки и перерисовывал их заново, неторопливо, созидательно и капитально. Он сам разводил цветную тушь, чаще изумрудную, иногда цвета бычьей крови. Каждый рисунок давал воспоминание. Сначала он хотел нарисовать так, как надо, как он хочет. А потом передумал и нарисовал так, как хочет Элис.

Глава 31

Элис занимается

Её начало отличалось от Ясмин. В Антверпене она пошла вместе с Пьером к какому-то врачу или массажисту, принимавшему на первом этаже исторического здания. Они что-то жарко обсуждали, пока Элис смотрела на стремительные фотографии в Альпах, где горнолыжники в черных очках талантливо изображали спуск. Смотрела на кубки в стеклянном шкафу, которые на вид были серебряными.

– National Team. Надо же! – Алиса зауважала врача с волосатыми руками и турецким происхождением.

Мужчины вернулись со списком, который Элис должна была одобрить и выполнять.