Время возвращаться

– Я не понимаю. Двадцать тысяч чего?

– Это шагов, – нетерпеливо сказал Пьер, – смотри дальше.

– Каких шагов?

– Ну, по земле, в день.

«Допустим», – сказала Элис и стала читать дальше. Сто приседаний, один километр в бассейне, комплекс на растяжку, комплекс на гибкость, велотренажер лежачий.

– Послушайте, это невозможно, я не смогу! Да и времени это отнимает массу, у меня нет столько.

Оба мужчины загалдели разом, причем Пьер считал, что ходить обязательно, а врач готов был придумать подходящий тренажер. Но в любом случае, менее четырех часов в день не выходило. Причем Элис понимала, что от нее не отстанут. Ей стало жалко себя.

Пьер надолго задержал взгляд на ее лице, чтобы она подняла глаза, но она не подняла.

– Хорошо, через полгода вместо ходьбы будут танцы. Это мое последнее слово. А, ну еще корсет, это обязательно.

Так Элис утеряла свободу. Первые две недели она Пьера ненавидела так, что сказала бы в лицо, если бы увидела. Но он ей не встретился. Зато к Абижону (так звали врача команды) ей полагалось заглядывать каждый день на массаж. Абижон был очень словоохотлив, но явно привык к другим людям, для которых их тело не было неудобным или слабым. Жалобы он слушал, но никак на них не реагировал. Зато рассказывал про Каппадокию, а еще – что и как нужно есть. Первые два дня Элис его советы пропускала мимо ушей, потом поняла, что лучше слушать, а то сил с кровати встать не хватит.

Довольно быстро выяснилось, что гулять получается только рано утром. В ноябрьские дожди на рассвете только Элис ходила вдоль набережной Схельды в умирающих кроссовках с буквой «N» и непромокаемых спортивных штанах. Злилась ужасно, но ходила, а потом стала и бегать, когда в один день не успела пройти норму, и вдруг понеслась.

Врач одобрял изменения и, в самом деле, к весне исчез корсет, а само тело потеряло вес, горки, ступеньки, расстояния утеряли значение, все стало легко. Элис надела роликовые коньки, и к лету почувствовала себя не существом, а начинающим животным. Всё получалось. Это было первое пьянящее чувство от вложенного труда. Как всегда, труда оказалось невыносимо много для полученного результата.

– У тебя волосы выгорают на солнце, – сказал Пьер с интонацией удивления, будто его провели.

Элис приехала на встречу, не снимая роликов, вся в красном – шорты, майка. Только щеки были чуть розовее арбуза на срезе, да бандана вокруг лба в цвет кубинского флага.

– Да ты рыжая, к тому же.

– Я не рыжая, – сказала Элис с гордостью, потому что она была рыжая. Веснушки появились на скулах, в эти дни Алиса была ведьмой, взгляд не отводила и пульс не снижала. Это весна. А в июле все стихало, она же не рыжая, а каштановая. Элис так часто слышала это слово, что купила каштаны, носила их в руках, а один раз изжарила их в камине и съела. Ей понравилось.

– Почему без защиты катаешься? Хочешь мою работу загубить?

Элис внезапно для самой себя стала просить с нотками ребенка, чтобы ей разрешили, бессознательно вкладывая силу убеждения не в аргументы, а в интонацию.

– Защита все портит. Я в ней выгляжу как дура. Можно я не буду ее использовать, можно? Да? Пожалуйста.

«Пожалуйста» сопровождалось заглядыванием в глаза. Простые методы всегда работают.

– Знаешь, Элис, я не буду тебе что-то запрещать. Даже сигареты. И если ты упадешь головой в асфальт и перестанешь быть красоткой, я просто перестану с тобой заниматься. Все честно.

– Ага. Я не упаду.

Элис думала, что самое страшное позади, но Пьер капитально погрузился в объяснение новой гимнастической схемы, рисуя упражнения и отрывая листочки из маленького блокнота. Алиса была уверена, что у этой ручки был изумруд в колпачке, а писала она фиолетовыми чернилами. Сейчас же там был аметист, а чернила были зелеными.

– Вот это дома, это в зале, а это адрес, там студия бачаты. В принципе, все равно, можно и другие танцы, но там мексиканка подвижная.

– Пьер!

– А?

– А когда я буду кричать, что я шлюха?

– Ты не будешь. Тебе не надо, ты и так все умеешь.

– А я шлюха?

– Нет. Ты – нет.

– А Ясмин?

– А она – да. Только об этом никто никогда не узнает, она вышла замуж, так и не попробовав. Теперь уже все.

– Ой, а как там всё было? Беду придумали?

Пьер потер руками уши, было видно, что это воспоминание не было его любимым.

– Ну как. Решили по классике. Артур с Рахимом застряли на Кипре. Бизнес-класс весь выкупили (ох и дорого нам это стоило), а Артур обычным не летает, маме обещал. Рахим остался с другом. Артур нашел джет, который летит в Бейрут, потом в Эр-Рияд, а уж потом в Тегеран. Пилот брал с собой, но день придется провести в Ливане. Рахим как бы невзначай спросил, нельзя ли там погулять, может в гости зайдем к твоим друзьям? Он даже не назвал имя Ясмин, а команда сватов на доверии уже давала пять друг другу – сработало, наживка заглочена.

– Они встретились?

– О да, случайно, в торговых рядах. Наша задумка была простая. Про Ясмин рассказывают, что ее вот-вот хотят похитить и выдать за племянника, которого она терпеть не может. Далее по плану ее похищает в тот же вечер дядя на джипе без крыши, ты понимаешь, чтобы волосы по ветру, и чтобы ее хорошо было видно издалека. Артур с другом пускаются в погоню, Артур падает с вер… с мотоцикла, у джипа лопается колесо, Рахим в одиночку ее спасает. Тут их настигают родители, которые против дяди (позор ему), Рахим герой, торжественный ужин, танцы, песни, шербет и немножко виски из графина с чаем.

– И что-то пошло не так?

– Да все пошло не так. Рахим слушал, слушал и молчал. Мы-то думали, главная опасность – что он может испугаться ехать ее спасать. Все ж незнакомая страна, Артур и он без оружия, мало ли. А получилось проще и по-деревенски. Рахим сказал: «Постойте тут пять минут», исчез куда-то, потом подлетел на древнем мотоцикле, который он купил за углом у какого-то прохожего за двести баксов, говорит: «Ясмин, садись». Та прыгает назад, как газель, будто всю жизнь умела, обнимает его за живот, и они – р-р-р-р – уехали в облако цементной пыли. Мы все стоим, что делать – не понимаем. Я там тоже был, на дистанции, конечно, как эксперт по чувствам, советы давать. Жизнь моя и Артура на волоске, если папа узнает раньше, чем мы их найдем, конец всем, до кого он дотянется. И Рахиму в первую очередь, что будет международным скандалом. Я забыл сказать, что папа там немножко жестковат и очень любит своих детей. Началось операция по спасению Ясмин. Артуру быстро выкатили наш байк, заранее припасенный для вечерней погони. Проблема была в том, что Рахим чертовски хорошо водит мотоцикл, что совершенно не отображено в досье. Артур много хуже, поэтому его пострадавшее тело вытаскивали из витрины кебабной, куда он влетел на повороте совершенно честно, только начав свою погоню.

– Боже, он умер?

– Нет, сейчас Артур уже совсем поправился, сказал, что любовные интриги – это слишком опасно, и устроился в театр, играет пока что слона. Надо с чего-то начинать.

– Слона?

– Да, в детском спектакле. Дети его обожают. Спектакль принес доход. Артур уже понял, что слон – это надолго, и не возражает. Просит ему больше не звонить.

– Ну, а что дальше?

– Пока мы все пили таблетки, кто от сердца, кто от давления, наступил рассвет. Понятно, что Ясмин дома не ночевала, и что нам лучше пойти и сдаться. Мы и пошли, смотрели, как встает солнце над пустыней и думали каждый о своем. Кто был не стар, тем было жалко себя. Потом оказалось, что молодые всю ночь просидели в кальянной на соседней улице и никуда не уехали. Там Рахим и сделал предложение. Оттуда звонил отцу, показывал невесту, отец почему-то сразу согласился. Потом звонили домой к Ясмин, ну, там проблем не было, это понятно. Вот так зарабатывают инфаркты и бонусы. Инфаркты оставляют себе, бонусами делятся с красивыми женщинами.

– Так, мне все понятно, – ответила Алиса, – но почему папа согласился?

– А, девочка. Ты не поймешь. Пока все смотрели на Рахима, я смотрел на его отца. Узнал про его несчастную любовь, что он любил слушать Далиду в те годы. А и кто не любил? Это все думали, что Ясмин должна Рахиму понравиться, а я – что его папе. Ее имидж сделан под него, и песни она учила для него. Она ему там два часа в караоке пела по видеосвязи, папа рыдал. А Рахиму что? Молодая телка с вот такими ресницами – достаточно. Он мал еще для сантиментов. Плачущего отца он не видел.

– Так Ясмин узнала, что все это подстроено?

– Нет, ты что! Она думала, что учится актерскому мастерству. Чтобы певицей стать. И ты забудь все, что я наговорил сейчас, это не шутки.

– Разумеется, – Алиса забыла.

Глава 32

Элис и Урбано

Урбано хорошо помнил, что надо быть выдержанным. Он научился вкладывать свою ярость в мимику, отчего лицо каменело, а крылья носа раздувались. Однако иногда он позволял себе расслабиться и сказать что-то скороговоркой.

Сейчас, когда Элис сидела с ногами в антикварном кресле эпохи Наполеона Первого, мокрая от пота, и, положив подбородок на колени, перебирала те самые маленькие листочки из блокнота, он смотрел, как ее глаза наливаются слезами отчаяния и думал, что больше его любви не бывает. Он обожал ее всю вместе и по отдельности, ее радость и ее грусть, все части тела, глаза и губы и… и… да всё. Ему нравился запах пота, когда она приходила с тренировки, так, что он ходил умываться холодной водой.

Он был ее другом, как и договаривались.

– Что у тебя там?

Элис протянула листочки, которые итальянец вернул, не читая. Он ничего в спорте не понимал.

– Я думала, все уже закончится. Но нет, вот новые занятия и новые упражнения. Почему я соглашаюсь все это делать?

– Он мне никогда не нравился. Забудь его.

– Урбано, – сказала девушка с мокрыми глазами, – он очень много для меня сделал, и в самом деле я себя чувствую лучше, но зачем всё это? Я думала, он будет мне чем-то вроде учителя, ну или психолога. Он ведь так много знает. А мы скоро год, как занимаемся телом и все. Он не делится со мной мудростью, он не разговаривает со мной! На кого я должна быть похожа, с его точки зрения? Ты можешь мне ответить?

– Элис, я думал, ты поняла.

Элис озадаченно повела головой, показывая, что не поняла.

Юноша нашел в планшете фотографию скульптуры.

– Отсюда все эти упражнения, – сказал он мрачно.

Элис долго смотрела на изображение. Слезы ее высохли, а злость прошла. Она снова взяла листочки и погрузилась в изучение.

Глава 33

Разговор с Пьером

Прошел еще год, и они стали разговаривать. Элис казалось, что Пьер неохотно награждает ее за успехи своими монологами, но это было не совсем так. Она никогда не узнала, почему Пьер заговорил с ней. Она не знала и того, что он может увидеть ее в толпе и издалека смотреть, как она сидит в кафе и читает книгу. Или идти за ней по городу на большом расстоянии и следить зоркими глазами, как на горизонте качается лодочка. Элис не могла догадаться, кто она для него.

– Больше всего люди не любят думать. Какой трюизм. Но ты себе не представляешь, до какой степени! Именно ты не представляешь, потому что не делаешь так. Вроде бы все просто. Ты изучаешь людей, мир вокруг и принимаешь решения – так я поступаю, а вот так – не поступаю. Что может быть проще? Очень быстро ты выяснишь, что это не работает. Ты решаешь не быть лживой, и тут твоя подруга спрашивает, не слишком ли длинный у нее нос. Тебе смешно, потому что минуту назад ты думала, неужели она не замечает, какой аномально длинный у нее нос? Как можно жить с таким? И что ты ей ответишь? Ты не можешь сказать правду, а она не хочет ее услышать. В результате ты говоришь, что нос не длинный. Все радуются. Сложность в том, что она сама отлично знает, что он слишком длинный, ей надо одно – чтобы этого не замечали. Правда и ложь накладываются слой за слоем, как котлеты в тройном «Воппере» «Бургер кинга», а между ними толстые булки эмоций под соусами интриг, мести и лести. А мы коснулись всего лишь носа, даже не твоего, а подруги. А сколько сложностей. Но ведь это еще не все. Все замечают, но не все считают его некрасивым. Кому-то такой нос искренне нравится. И вот на горизонте появляется авиатор с трубкой, и он тот, с кем она улетит в мир заграничных фантазий. И это так очевидно, что это он. Но что он скажет о ее внешности? Капитан Боинга смотрел на нее весь вечер, танцевал с нею, рассказывал ей анекдоты про Сингапур, потом уехал. Подруга рыдала всю ночь и решилась на пластического хирурга. Она справится со своим носом. Капитан же выруливает на взлет и вспоминает незнакомку с очаровательным носиком, жаль цвет глаз у нее серый. Он любил карие. Даже такой простой вопрос может иметь бесконечное количество нюансов. Ни один человек в этой истории не может принять абсолютно правильного решения. Но и шаблонное решение может оказаться не лучше и не хуже продуманного.

Элис всегда слушала очень внимательно. Ей начинало казаться, что он становится ее другом, как она и хотела, но эти разговоры, хоть и интересные, всегда держали ее на некоторой дистанции.

– Именно для этого придумали религию. Ты можешь ничего не решать сама. Сходи к батюшке, сходи к имаму. Даже лучше сходить, всеми одобряется. В целом, хорошая психотерапия, делать только богоугодные поступки, а безблагодатных не делать. Да даже без религии. Мы все знаем, как правильно поступать. Но не поступаем. Мало того, что это чертовски трудно, это еще и опускает тебя на социальное дно. Если ты кого-то слушаешься, ты не руководишь сама собой, даже если слушаешься Бога.

Элис запоминала.

– Ты знаешь простых людей. Они счастливы, если здоровы и у них есть необходимое. Мотивации простого человека понятны и прямолинейны. От этого они не становятся хуже, о нет, я не могу критиковать. Простые радости всегда в цене, более того, их цена объективна.

Пьер оглянулся, будто выступал на маленькой сцене. Эту привычку Элис заметила, еще когда он читал свои знаменитые лекции о цвете в православных иконах.

– Хорошо ли вкусно поесть? Ой, замечательно. А если при этом выпить? Это тоже очень хорошо, это добавляет. Согласись, гребешок в сливочном соусе хорош. Абсолютные ценности глупо отрицать. Ровно как джинсы «Труссарди», – Пьер указал на проходившую попу, – лучше, чем «Ранглер», – он указал вилкой на другую. Элис решила, что тут дело в самой заднице, но суть была понятна. В самом деле, лучше.

– Вместе с тем, мало кто помнит идеальный обед с идеальным вином на площади в летний чудесный полдень как лучшее впечатление жизни. Да и вообще этот обед помнит. Странно, да? Вкус был лучшим, день был незабываемым, вино отличным. Это не повторится, чтобы так совпало, вы нарочно к этому стремились и это случилось. Даже самый простой человек забудет. Вот эту площадь, хотя в моменте кажется, что невозможно забыть.

– А что помнят простые люди? – Алиса в самом деле не знала.

– Они помнят эмоции. И непростые тоже помнят эмоции. Заметь, не ощущения, а сами эмоции. Невероятный концерт, на котором были после выпускного, слова «я тебя люблю» от того, от кого хочешь их услышать, выигрыш в лотерею. Бах – это случилось! Обычно это неожиданная удача.

– А чем же они тогда отличаются от непростых, если всем нужны эмоции?

– А тем, что непростые эти эмоции умеют получать, ко всему прочему. Могут прочитать книжку, и она их потрясет до адреналинового прихода, до дрожи в теле. Или увидеть такое кино, или еще что-то. Их жизнь полна не покупных эмоций, которые они могут вызывать. Этого достаточно, чтобы считаться интеллигентным человеком, – Пьер распалялся. – У простого человека эмоция – это удача, и он даже часто сам не понимает, откуда она взялась или что это такое. Часто женщины ищут приключений, рискуя всем в браке, видела такое?

– Да. Я думала, что они ищут любовь.

– Вот еще, – Пьер фыркнул, как неизвестное науке животное. – Они ищут опасности.

– А это не одно и то же? – Элис смелела в жонглировании словами.

– Опасность – обязательный атрибут любви. Вдруг она пройдет? А тебе еще жить, – ответил Пьер. – Но все же этого недостаточно. Должно быть еще потрясение. Шок. Невозможность понять и вместить в себя. Некоторые женщины в этот момент заводят ребенка, чтобы вместить. Хотя, казалось бы, какая связь? Но им так хочется.

– Другая эмоция – это риск потерять жизнь. Иногда их совмещают, – сказал Пьер странным голосом. – Но можно и попроще. Зарабатывать деньги, совершать преступления.

— Это все, что можно?

– Разумеется, нет, – проговорил он рассеянно, укладывая вилку с гребешком в рот, будто думал о чем-то другом. – Еще можно создавать. Радость создателя сильнее радости любви. Так говорят. Я сам не знаю. Но так говорят.

Они еще немного посидели на козырных местах под зонтиком. Алиса не знала, что спросить. Пьер заговорил сам.

– Люди это знают. Даже самые простые это чувствуют. Каждый знает, что можно творить, и что он мог бы. Это и есть самое верное доказательство существования Бога, что каждый чувствует себя немножко творцом. Но только чувствует. Что он мог бы написать прекрасную песню, когда ее слышит, или сыграть эту роль в боевике, или так станцевать. Надо только начать. Большинство не двигается дальше этой мысли, что надо начать, но такая мысль приходит ко всем, это в природе человека.

– Но есть те, которые начинают.

– Да, и это ужасно, – Пьер сидел с таким лицом, что было понятно, что это ужасно.

– Вот то, что происходит дальше, доказывает существование дьявола. А значит и Бога, второе доказательство. Каждый, начавший творить для эмоций, сразу считает себя творцом. Ну, это как раз верно, кем же ему себя считать? Но что происходит, если никаких эмоций он создать не сможет? Катастрофа. Лучше бы он оставался есть устрицы номер ноль и пить светлое вино, а не лез в это дело. Хочешь эмоций – измени жене, да так, чтобы тебя поймали, с воплями и дорогими подарками после стояния на коленях. Если ты возьмешь в руки кисть и начнешь рисовать, жизнь твоя может быть кончена. А после примирения с женой вы съездите в отпуск, а она еще лет двадцать будет всем рассказывать про это приключение, будто бы она была на грани развода. А она не была.

– Почему же люди занимаются творчеством?

– Потому что настоящие эмоции — это вещь такой силы, что стоит рискнуть и жизнью. Пафосно звучит? Но именно это и происходит. Цена поступка всегда высока. Если бы каждый риск приводил к успеху, его не называли бы риском. Обрати внимание, тяжелый труд без опасности не стоит ничего. Только риск стоит денег и славы. Ты можешь готовиться год к поступлению в театральную школу, а там конкурс – двести пятьдесят человек на место. Ты не поступаешь, ты теряешь год. Идешь, как и положено, на педагогические курсы, ведь подготовку по биологии или математике в университет ты честно провалила, готовя свою неслыханную басню. Басней ты удивила матерых преподавателей, но результат не изменился. Это тот риск, который стоит дорого, он стоит твою жизнь. А если получится? Ты поступила, ты четыре года не имеешь проблем со сном, потому что в таком состоянии усталости не заснуть невозможно, ты научилась петь, плясать, говорить и даже правильно дышать. Это все. Риск номер два оправдался? Да как же! Только пять процентов актеров, получивших это вожделенное театральное образование, потом могут прожить своим актерским трудом прямо, то есть, играя в театре, кино или сериалах. Не аниматором в «Золотом Паласе» в Египте.

А представь, именно тебе повезло. И одна из двухсот пятидесяти – ты, и потом одна из двадцати – тоже ты. Тогда ты обошла пять тысяч девочек, которые хотели того же, но не смогли. Вот это уже повод для гордости. Правда, зарплата у тебя такая, будто ты продукты по полкам в пять утра расставляешь. А сколько актеров в театре зарабатывают хорошие деньги? Два человека. Девочка среди них одна. А вас человек пятьдесят тут изображают звездную болезнь. Итак, тебе удалось на игре в театре ездить на красненьком Nissan Micra. Я не смеюсь, когда кричу «браво!». Быть в достатке только потому, что кто-то хочет на тебя посмотреть – это невероятно круто. Ты уже одна на сто тысяч тех, кто хотел поступить в театральный. А хочет поступить одна девочка из класса. Так что ты – одна на миллион девочек. Или единственная в своем возрасте. Так и есть. У тебя всего лишь малолитражка, и ты играешь сверстниц в современных пьесах, но все знают, что ты – лучшая, а это пьянит посильнее денег. Ты – одна из миллиона, вот что важно.

Дело не в этом миллионе и не в твоем труде. Дело в том, сколько труда других людей было потрачено зря, и они не играют вместо тебя, рядом с тобой. Они вообще не играют. Так что в цену твоего поступка стать актрисой входят и десятки миллионов часов других людей, потраченных зря. Разве это не удивительно?

А теперь представь, что это не версия и не фантазия. Где-то в глубине души ты знаешь, что у тебя получится. И тогда в тот же момент ты стоишь миллионы часов работы тех, у кого не получилось. У тебя пока что даже не «Ниссан», а проездной на автобус, и ты играешь Фею в детском некоммерческом театре, но ты стоишь миллионы долларов чужих бесплодных занятий, «Боинг-747» вылетел в трубу, чтобы ты могла сейчас на сцене воспитывать Пиноккио.

Тебе надо только работать, пока чужой «Боинг» несбывшихся надежд летит к земле, надсадно воя и дымя турбинами. Твой парашют уже раскрылся, и ты не упадешь. Но только ты.

Легко заметить, что плюшек на всех не хватает. Войти в мир искусства, то есть в ситуацию, когда твое усилие, как ламповым усилителем, заставит дрожать колонки на сцене, а толпу плясать, как не в себя, когда ты заведомо влияешь более, чем один человек может – это удовольствие. Любой правитель может властвовать над теми, кому он может приказать. Художник может облететь весь мир, соблазн им стать ничуть не меньше. Больше.

– Тогда, может, это религиозное чувство? – спросила Алиса.

– Вряд ли. Ты же видишь, сколько зла свершилось, пока ты шла к успеху. Я бы назвал это сделкой с дьяволом.

– Одно понятно, Бог тут тоже где-то рядом.

– Искусство – это когда ты и Бог бежите навстречу друг другу. Искусство – это когда ты делаешь нечто, не имеющее добавочной стоимости, но имеющее бесконечную ценность. Сначала никакой, глупость, бессмыслица, безделица. Две линии на бумаге, одна полоса на холсте. Если нажать одну клавишу в церковном органе, звук может быть завораживающе красивым, но это еще не искусство. Если ты нажмешь еще клавишу и еще, может так случиться, что произойдет чудо. Оно родится в голове у слушающего, и он что-то увидит, что без твоей музыки не увидит никогда. Если это будет красиво, это и будет искусством. Красота всегда берется из ничего, и, одновременно, никак ты ее не создашь нарочно или случайно. Либо из ничего, либо никак. Искусство может быть только наивным, ты не можешь подглядеть его у других, ты не можешь его скопировать.

Некоторые художники против реставрации старых скульптур или фресок. Они считают, что любое прикосновение убивает саму суть произведения искусства. И если икона за пятьсот лет стала черной от копоти свечей и ее почти не видно, то она стала еще ценнее, она впитала пятьсот лет жизни, слышала молитвы, видела радость и горе, рождение и смерть, так что она – рисунок и еще все то, что прочувствовано, пока на этот рисунок смотрели. И верующему совершенно не нужно, чтобы икона Андрея Рублева или Феофана Грека была свежей, будто только написанной. Ее история – это ее часть. Ровно то же можно сказать и про греческие мозаики и развалины городов, про Египет. Если ты видишь свежую египетскую вещь, новенькую и яркую, ты понимаешь, что она из гробницы, это ее история. А надписи на камнях снаружи пирамид стертые ветром или с выщерблинами, это их жизнь, и не надо в нее вмешиваться. Все древние вещи должны постепенно раствориться в эфире времени. Я тоже так считаю.

– Но этого же никто не допустит?

– В нашем мире это невозможно. Никого не волнуют произведения искусства сами по себе, всем куда интереснее, как они выглядят. Вот Мона Лиза в Лувре выставляется за стеклом. Какой смысл видеть ее не так, как ее видел Леонардо? Он же не примерял стекло сверху. Если картина за стеклом, значит, от нас ее спрятали и показали только, как она выглядит. Ну вот это как на тебя надеть паранджу и дать в руку фотографию открытого лица, чтобы ты могла показать тем, кому интересно.

Если к древнему произведению искусства прикасались, я это вижу. А уж если пытались скопировать или нарисовать как бы очень похоже – тем более. Обычные эксперты сличают мазок и стиль, анализируют материал холста или в лупу рассматривают мрамор. Я просто чувствую.

– А как с людьми, они тоже бывают произведением искусства?

– Разумеется. Все то же самое. Видишь красоту или нет. Изменила тебя встреча с этим человеком или нет. В конце концов, бывает ли он? Есть такие, каких не бывает. Ты начинаешь общаться, эмпатируешь, узнаешь его, ждешь какого-то предсказуемого отклика, а происходит что-то совершенно иное. Скажем, выпиваешь пива в таверне, а твой приятель вдруг спрашивает: «Скажи, сестра Алиссио, а Отелло – хорошее имя для негра?» И ты так думаешь, смотря откуда. Ежели из Гвинеи, то не очень. А он: «Не, это эмигрант из Туниса. Беженец со своим бизнесом, который поднялся на кебабах. Могли ж ему такое имя в паспорте написать?». И ты решаешь, что да. Про имя он соврал, конечно, но что записали в комиссариате, то и осталось, и говоришь, что да, пускай будет Отелло. Ну, и твой товарищ доволен и говорит, что про него пьесу уже пишет. Любовь, все дела. Страсть.