Время возвращаться

Урбано не заметил, что его слова не произвели впечатления. Он был в том состоянии, когда кажется, что никакие преграды ничего не стоят, желание и воля превозмогают всё. Но не в этом случае.

– Что случилось? Неужели все же дали?

– Да! И именно мне!

– Виолончель?

Его сияющие глаза говорили: «Бери выше»!

– Нет? А что еще?

– Я делаю орган в «Святой Магдалене». Я один. Пять лет.

– Да ладно, ты говорил, что у них денег нет. Тебе за клавиши, что ты тогда летом перебирал, только через год заплатили, – Алиса не сразу принимала, но тоже заражалась этим весельем. Хотелось верить и радоваться за друга.

– То есть ты едешь на Сицилию?

– Ага. Едем.

Он обнял ее за плечи, как обычно не делал, и потащил по улице.

– Давай в «Музыкальную Мышь». Мне нужно, чтобы уши закладывало, иначе не отпустит.

– Мы там не сядем.

– Я подержу тебя на руках.

Конечно, это были только слова, приятные слова, хотя он может.

В музыкальном кафе стоял такой грохот, что говорить можно было и не пытаться.

– Бип-би-и-ип, – сказал смартфон и для убедительности подрожал телом. Вам что-то пришло.

Алиса погрузилась в экран, и для нее стало тихо.

«Я стою на набережной Фонтанки. Приходи»

Получив это послание в гремящем от джаза баре, Алиса прислонилась к стене и переживала то ощущение сладкого ужаса, которое она пыталась удержать годами, но которое выцвело и полиняло, потому что никогда не повторялось. Так лучший в жизни арбуз можно вспомнить, только попробовав его еще раз.

На сцене что-то творилось. Оркестр почему-то стал пересаживаться, некоторые музыканты с растерянными лицами спускались вниз, потом поднимались обратно и снова спускались. Наступила тишина в гуле голосов, и клубок этих голосов выталкивал вверх толстого, как Колобок из русской народной сказки, негра. Красный от смущения самодеятельный диджей торжественно сказал в завывающий микрофон, что Луи Старвэй, дегустирующий пиво проездом из Амстердама в Нью-Йорк, услышал шум и решил зайти. Ему так понравилась публика, что живая легенда саксофона сыграет пару мелодий.

Луи помял пальцами-сосисками чужой саксофон, показал, что он всем недоволен и заиграл «Шестнадцать тонн». Оркестр так и не вступил, музыкант рвал ритм, уходил в виражи и разгорячался. Растерзав саксофон, как добычу, он погрузился в воды Миссисипи, и зал уплыл вместе с ним по плавной реке на барже с углем. Урбано обнимал Элис, и они вместе внимали чуду.

Потом толпа сгустилась, и их оттерли. Пьяный Луи изливал душу, приседая к обновляемому бокалу с «Трипл-кармелит», и доходил до канкана. Оркестр растерянно улыбался. Начались и не закончились танцы.

Совершенно потратив силы, Элис и Урбано вывалились в три часа ночи и плюхнулись на алюминиевые стулья в переулке к церкви Святого Михеля. Грохот и хохот остались на параллельной улице. Безумные от счастья глаза Урбано одновременно были мрачны майской грозой Неаполя, как у гениального мима. Он не решался начать и взял свою подругу за руку. Она медленно и не очень обидно вынула руку, стараясь не поднимать глаз. На горизонте полыхнуло синим. Ах-х-х.

– Ты, наверное, понимаешь, что я скоро уеду.

Они посидели тихо.

– Ну, говори.

– Собственно, это все. Мы же так и договаривались с самого начала, правда?

Урбано сидел неподвижно, и глаза его наполнились слезами.

– Что, вот так просто?

«Нет, просто уже не получается», – подумала Алиса и заглянула ему в глаза.

– Ну ты же знаешь, это должно было случиться. Меня там ждут.

– Как это ждут? Четыре года не ждали, ты даже домой ни разу не ездила, – глухо сказал итальянец и отвернулся.

– Я тебе говорила, что время и расстояние тут не играют никакой роли. А? Мы же сразу так договорились, и ты сказал, что все нормально.

Оба, конечно, понимали, что нормально не все. Капли, жирные, как счастливый клоп, плюхнулись на колени, и пора было уже даже не идти, а бежать.

Забравшись наверх в свою квартиру, Элис изящно запихнула ногой сумку с центра комнаты под стол, они быстро забрались каждый в свою постель и сделали вид, что спят. Урбано и впрямь впал в беспамятство от пережитого за день и отключился. Элис аккуратно встала и выскользнула беззвучно, как колыхание занавески, к столу. Взяв ноутбук, она ушла в ванную и села там на пол, не включая света. Жидкая голубизна, как в открытый водосток, затекала в форточку. Гроза прошла, но не утро.

Глава 40

В музее

Зоя сняла очки в роговой оправе из кино пятидесятых и посмотрела вдаль. Очки мешали глядеть, но так было солиднее. Целый день поисков в интернете не выявил следов того, кого она искала. Похоже, соцсетей у Перуна не было. Тем не менее, найти его было необходимо сегодня. Она взяла смартфон в руки и стала звонить Аи.

– Прости, я, наверное, не вовремя, но не могу Перуна найти. Есть его номер?

– Зоя, ты издеваешься? – голос Аи был злым и усталым. Вопрос звучал глупо.

– То есть не знаешь, где он? – Зоя прямо огорчилась.

– Конечно, знаю. Он отвечает за пожарную безопасность на лодочной станции в нашей деревне. Я на него сейчас смотрю.

– И что он делает? – Зоя не придумала, что еще спросить.

– Он курит и сморит на меня. Показывает мне фокус с горящим пальцем. Веселит, – добавила она совсем мрачным голосом.

– Как он вообще там оказался?

– Зоя, ты в своем уме? Это его лес! Он нас пустил на полянку, когда нам деваться некуда было, ты забыла? Где ему еще жить?

– Боже, это что, дед по кличке «Зиппо»? Не может быть!

– Да. Это он. Просто он теперь без бороды. Ему на службе сказали сбрить, а без службы он не может. Дать ему трубочку? Бери, – она потыкала смартфоном в Перуна. Тот взял толстыми пальцами аппарат.

– Кто здесь? А, Зоя! Пламенный привет! Да! Согласен! Чао!

Перун вернул негнущимися пальцами смартфон девушке.

Аи томно приложила аппарат к уху.

– Ага, он согласен. И если ты купишь ему слуховой аппарат, он даже узнает, о чем вы договорились. Да. Да. К сожалению. Очень плох.

Перун, кряхтя, уже повернулся спиной и уходил к креслу, установленному на причале. Ему виделись два солнца, как при основании мира, ему хотелось посидеть.

Северный край деревни Щукино, где была лодочная станция, выглядел патриархально. Все постройки были из бревен, некоторые в русском стиле, другие же вовсе непохожие, на сваях, свежие, просторные, сложной формы. Кроме деда, жившего на пожарной станции у причала, постоянного населения там вроде бы и не было. Хотя часто бывала бабка, которая деда кормила едой из приносимых горшков, дед ей отдавал утренних щук. Бабка щук уносила и, возможно, продавала. У них был совместный бизнес таким образом. Остальные дома, в основном, посещались, весь север звали «Бабий край», появлялись там обычно женщины с яркими глазами, некоторые ослепительно красивые, некоторые вызывающе отталкивающие. Из домов шли запахи и сливались в пар трав и папоротников над деревней, из домов доносились звуки, заставляющие сердце замирать в ужасе или сладости, в зависимости от того, кто слушает.

Самый северный дом врастал в лес, веранда его была избыточно обвита вьюнами, а цветы появлялись наглыми, большими и всех оттенков. И больше всего было маков, отчего дом называли красным. Считалось, что жизнь цветам давала Аи, на осень ее просили уезжать, чтобы головки бутонов могли склониться, а снег выпасть. Среди цветов летали крупные шмели и необыкновенные стрекозы, садящиеся на руку того, у кого чистые помыслы. Жуки с разноцветными спинками и рогами приползали к завтраку, чтобы на серебряном подносе выглядеть красиво рядом с плошкой меда с сотами или творога, пахнувшего белизной. Насекомые были стихией Яи, и в ее руках казались милыми и очень красивыми. Неизвестно, придумала ли она их, или насекомые придумали ее. И, конечно, вокруг дома крутились белки, ходили лесные коты и даже медведь сидел в поле зрения, если было солнце, и он грелся. Животные приходили вместе с Зоей. Когда все ведьмы были в деревне, лежали каждая на своей кушетке на незастекленной веранде, тогда облака плыли красиво и контрастно, белые на голубом, была хорошая погода и незабываемые дни. Им бы и лежать на спине среди лис и росомах, ворующих беспризорную сметану или что там еще у девочек есть. Но вы сами знаете, сколько таких дней в году, которые кажутся правильными от рассвета и до заката. Ведьмы уходят, Перун гневается или скучает. Сверкают всполохи, дубы раскалываются после удара молнии, вот тут и нужен начальник пожарной службы, следить, чтобы лодки не потопило. А то приходит один худой мужичок, показывает удостоверение и просит перевезти группу товарищей. Иногда целый день катается туда-сюда. Так что лодки очень даже нужны.

Вместе с тем, север деревни мало пересекался с югом. На юге жили семьи, находившие здешний воздух необыкновенным и возвращавшиеся в Южное Щукино несмотря на жуткую, постоянно и подозрительно быстро зараставшую лопухами дорогу, сложности с электричкой и необязательного водителя автолавки. На север заходили дети, которым старик с причала делал из ниток мух на изя. На север заходили женщины с пакетами, но грибов и ягод не находили. Грибы вообще были не про север, а ягоды Аи не любила, вот их и не собрать было. Кроме того, женщины боялись медведя.

***

Когда Глеб писал роман, время от времени его охватывало возбуждение, похожее по текстуре на огонь спички, зажжённой против ветра. Спичка шипит и горит упорно вперед, и он пишет вперед, а потом спичка гаснет, и он остается во мраке и ощупывает новое созданное пространство звуков и смыслов. И так можно провалиться в депрессию и на три дня, и на неделю. Надо заново собирать разбросанное и писать дальше. Тени богов, ведьм, чертей, людей возникали из ниоткуда. Роман «Боги и люди» или «Двенадцать лун», он еще не решил. Золотыми монетами, двойными дублонами с неба падали удачные образы. Герои, начавшись как мультяшные персонажи, перерастали в комикс, за ним – в цветную фотографию, затем фотография начинала двигаться, и бах – а это уже кино. Вестерн, погоня, весело и жутко, особенно читателям тринадцати лет. Главное, без секса, таково пожелание заказчика.

Но и это не все. Кино калейдоскопично, но есть что-то лучше кино. Это когда ты выдумываешь, а кто-то читает и вдруг говорит: «Зря он это сделал, ему надо было иначе. Вот сволочь». Ты вздрагиваешь. Кто сволочь? А это герой твоей книжки – сволочь. Он только что ожил, его узнали как живого, и уже он сволочь. Надо же! Что может быть слаще для писателя, чем если кто-то обиделся на его персонажа?

Да. Глеб подумал, что никогда не управлял самолетом, но представляет, как пилот, стиснув зубы, садится при боковом ветре, слышит визг чиркнувшего о взлетную полосу колеса, выравнивает корпус и катится, и этот кайф сброшенного напряжения, кайф победы в битве с собой, хватит ли мастерства сесть, хватит ли нервов, хватит ли прочности. Пилот все это знает. А вот он не знает. Зато он знает кайф, когда кто-то обиделся на поступки героя, которого он придумал. Кажется, книжки про негодяев для того и пишут, чтобы легче вызвать возмущение. Сделать интересными хороших куда как сложнее.

Выровнять возбуждение, как крыло самолета перед посадкой – это необходимо. Он помнил рассказ Миши про чудеса, он ходил на них смотреть, сидя на скамейке. Он успокаивался в Эрмитаже. Почему Флора? Он не знал. Почему Рембрандт – догадывался. Если живописец говорил с Богом, если ты его видишь так близко, будто сидишь с ним за столом, причем он – это ты сам, тогда ты тоже ближе к Богу. Протягиваешь руку – и он ближе. Может, и он протянул руку.

Глебу было тем удивительнее это ощущение, что много лет он дисциплинированно ходил по музеям и ничего не чувствовал. Было скучно, хотелось спать. А теперь сначала раз в неделю, а теперь вот и два раза в неделю он ходит смотреть на Флору, как на свидание. Даная тоже хороша, но сердцу не прикажешь.

Он подумал, что, в сущности, любое искусство вызывает одни и те же чувства, но этот восторг не совсем религиозный, он выше, потому что не требует посредников. Чудо не в пересказе, чудо происходит здесь и сейчас. Если человек вызовет такое чувство, это будет любовь.

У него болели колени, в тот день была очередь на вход, и простоять два часа после забега вдоль Невы было лишним. Он вытянул неприлично ноги вперед и услышал голос.

– Старушка, читающая книгу, символизирует удачно прожитую жизнь. Только очень удачливая женщина могла получить образование, пережить мужа и встретить достойную старость без нищеты.

Где-то Глеб уже все это слышал, а голос узнал. Он поднял голову и увидел толпу школьников. Экскурсовода не было видно. Толстая учительница в зеленой кофте кивала в такт каждому слову, будто слушала ответ у доски и решила ставить пятерку, надо только дать еще сказать побольше, чтобы было за что.

Дети уплыли в зал, где знакомый голос стал рассказывать про изображенных на картинах декоративных собачек. Глеб помнил, как этим вопросом в упор Катя озадачила за завтраком Михаила Львовича, будто приставила шпагу к животу или целилась из дуэльного пистолета в пузо. Профессор отшутился, а когда Катя ушла, звонил какому-то искусствоведу, спрашивал про животных на картинах. За ужином уже важно отвечал, будто всегда знал. «Да, дорогие, признак положения в обществе, эта порода тогда-то появилась, а вот эта исчезла. Не было никакого особого смысла в собачках. Дорого. Но заказать картину Антуану Ван Дейку все равно дороже». Глеб подумал, что художнику просто надоели одни и те же надменные рожи, которые надо изобразить узнаваемо, но красивее, чем в жизни. А тут собачка. Такая радость, и всем нравится.

Глеб бродил по залам далеко позади и ждал, пока все устанут.

– Кутайсова, заканчивай эту бодягу. Светлана Николаевна, поставьте ей, наконец, пятерку, чтобы она заткнулась.

Класс разбрелся, расслоился и растекся по объему Эрмитажа, все ждали павлина, как он будет стучать крыльями и поводить головой.

Катю с двумя мальчиками, делавшими вид, что им интересно, он нашел рассматривающими костяные жития святых из Германских земель и Франции. Он тихо подошел сзади, дотронулся до плеча и получил удовольствие от ее живого лица, где сдвинулись все мышцы сразу, изменив его до неузнаваемости. От нудной маски сложного поведения со сверстниками с их базовыми чувствами к испугу от неожиданности и радости просто так и улыбке просто так. Без церемоний.

– Я написал для тебя роман, там ведьмы, а ты не заходишь. Я тебя увидел и решил упрекнуть в этом.

Катя не знала, представлять своих спутников или не надо, и стояла в растерянности.

– Я пойду, вы смотрите на свою птицу.

Глеб повернулся и вышел. Он знал, что Катя не дождется музыки крыльев и догонит его на улице. Так и случилось.

Глава 41

Рассказ Кати

Они шли рядом через Марсово поле. Глеб Катю смущенной еще не видел. Она стала почти взрослой за эти месяцы, на щеках появились ямочки, лицо удлинилось. Она стала позволять себе удивляться. Раньше она всегда вела себя так, будто все видела и давно знает.

– Давайте я расскажу? – предложила она робко, стараясь идти в такт. – Летом мне было грустно и скучно. Я слушала Фрэнка Синатру и Дина Мартина. Еще немножко Джо Дассена. Мне казалось, что они так близко, что мы знакомы. Они видят меня насквозь и поселились в сердце. Эти голоса, они как любовь. Я весь август проходила с наушниками, никого больше не слышала и не слушала. А потом это потускнело. И тут появился Михаил Львович. Он просто говорил, но я почувствовала то же самое. Такой восторг.

– Ну да, он мастер говорить.

– Нет, это другое. Это тембр голоса, делающего мужчину мужчиной. Ну, так мне тогда казалось. Я хотела слушать еще и еще, как он говорит: «Здравствуйте, уважаемые коллеги» – это было улётно. Вы не сочтите меня больной, но я лекции записывала на диктофон и потом слушала, вот так.

Глеб не счел, он вполне понимал. Несколько рассеянно подумал о том, красиво ли он говорит, но не решил.

– Слушай, – вспомнил Глеб рассказы профессора, – скажи, а зачем ты ходила в мини-юбках рядом с ним?

Катя вопросительно посмотрела на Глеба, припоминая.

– Не помню. Наверное, потому что только что их купила.

– А потом перестала.

– Ну да, стало холодно. А что, это так важно?

«Да, детка, это оказалось чертовски важно, Михаила Львовича из-за твоих юбочек из дома поперли», – подумал Глеб, но промолчал.

– Ладно, а что было дальше?

– Я поселилась у вас, и все прошло.

– Что прошло?

— Ну это… ну, я перестала так чувствовать. Стала просто жить. И голоса перестали нравиться, и Синатра надоел. И даже Дин Мартин, хотя еще месяц назад казалось, что это навсегда.

– А зачем ты тогда с нами оставалась?

– С вами ух как интересно. Вы взрослые, сильные, умные. А у меня дома только мама и две сестры. И одна комната. Мне такой альбом, где вы писали рассказы, даже положить негде. Но я не могла с вами быть маленькой. Пожив так месяц, я вдруг поняла, что хочу домой, ничего не решать, ходить в школу и получать свои пятерки. А пить водку не хочу.

– Но ты же не ушла. Почему? Ну, не из-за меня?

– Нет.

– Дядя Митя?

– Ага.

– Ну да, он же Бог любви.

Катя отмахнулась.

— Это у вас, в вашем мире. А мне он подарил карандаши и научил готовить. А еще с ним ничего не страшно, и я его понимаю, – она задумалась. – И, главное, он понимает меня! А вы и дядя Миша говорите чаще о своем, а меня не замечаете. А дядя Митя всегда меня замечает.

Глеб хотел сказать, что всё они замечали, просто она их смущала до невозможности. Наконец он задал вопрос из их детективного расследования.

– Слушай, Миша нам все рассказал. Скажи, как ты провернула трюк в баре с паспортом? Ты заранее договорилась с барменом?

– Не. У меня же старшая сестра есть. Настоящий паспорт был. Мы довольно похожи. Глупый был поступок, – сказала она с легким раскаянием в голосе.

– Ну, это ты сейчас понимаешь, потому что уже так поступила.

– Да, я уже так поступила, – сказала Катя философски и было видно, что она не очень жалеет и еще много как поступит.

Глеб не мог не улыбаться. Это как раз те приключения, которые в воспоминаниях выглядят лучше, чем в жизни.

– Мне пришлось уйти, я не хотела. Но этот экзамен... Что мне было делать? Я же не могла прийти на экзамен. А если бы и пришла, я не могу это все запомнить. Столько всего!

– И как тебе, после таких приключений, оказаться снова в своем классе, среди сверстников?

Катя закатила глаза, как делают дети в фильмах по просьбе режиссера. Сами в жизни они так не делают.

– Ну как. Вот пятерку по литературе получила за эту экскурсию. Училка сама ничего этого не знает.

– Ну, знаешь, Михаил Львович все же лучший лектор по истории искусств, а ты его столько слушала. И теперь твое зрение искажено. Остальные люди остались прежними. В этом опасность знаний. Ты меняешься, а вокруг все меньше тех, с кем можно поговорить.

– Не, это опять ваши непонятные слова. Просто училка дура, а я уже нет.

Глеб шел рядом, смотрел на ее кожаные сапоги с высоким каблуком и думал, как удивительно в ней сочетается инфантильное детство с врожденной женщиной, которой нечему учиться. Она просто решила, что еще не хочет ничего решать и вернулась назад, в мир петушка на палочке, и мама сказала надеть шапку. Но очень ненадолго, ведь в этом мире уже все дураки, а пятерки не имеют настоящей ценности. А вот в шесть утра потрошить рыбу, которую дядя Митя принес с рыбалки – ценность имеет. Она это уже поняла. Кто-то не поймет этого за всю жизнь.

Так странно, что настоящим женщинам никогда не надо учиться, а настоящим мужчинам надо учиться всю жизнь.

Глава 42

Проводы Элис

Пьер, на правах старого друга, всегда участвовал в посиделках перед выпуском, если там не было тех, кто ему не нравится. Скорее всего, это потому, что умел быть незаметным и мудрым. Он слушал своих бывших студентов, чуть надвинув шляпу на глаза, иногда кивал, как бы удивляясь точной метафоре. Надо было провести с ним много больше времени, чем четыре года, чтобы понять, что это ничего не значит. Он просто любил быть с людьми. Или он не любил быть один – возможно, это одно и то же.

Хельга, как воплощение германской некрасивости и основательности председательствовала. Она была чертовски талантлива и так же трудолюбива, так что успех был заслуженным. Сначала она привлекала внимание фантастической асексуальностью, такой, что на нее смотрели изучающе. Потом все попадали под пресс силы, силы духа и интеллекта, и, так как неловкость, какая бывает в общении с молодой женщиной, не могла возникнуть, Хельга легко строила связи, дружеские или деловые.

Кореянка, которую все звали Ким, потому что, наверное, так ее и звали, только никто не помнил, смотрела во все глаза на приближающуюся Элис, свою тайную любовь. Они и целовались-то всего один раз, но это не важно.

Пьер слегка коснулся шляпы и улыбнулся морщинами глаз. Ким протянула меню.

В академии над Ким долго смеялись. Она упорно занималась украшениями на базе распятия, вписывая его во все элементы одежды, обуви и аксессуаров. Это было глупо и некрасиво. Главное – совершенно некрасиво.

Однажды Ким пришла сияющая и всем показала телефон. Кроме иероглифов, никто ничего не увидел. Она пояснила, что отец снова с ней разговаривает. Эта драматическая история началась еще в Сеуле. Бунт на семидесятом этаже вышел шумный и полный грозовых взглядов. Папа сказал, что Ким – не его дочь, и что все, что он вложил в нее, пошло прахом, кроме того, она неблагодарная. Выписал чек на миллиард вон и выгнал. А недавно Ким выслала ему чек на два миллиарда вон и вот эту майку (она показала папу в майке). Теперь оба виртуально обливаются слезами и ждут встречи. Папа был неправ, но и Ким тоже была неправа. Однако ее коллекция не просто в тренде, три магазина ввели интернет-запись на вход. Эта новость потрясла студентов, но, несмотря на страшные приступы ревности, они справились с собой и решили, что Ким не виновата, просто ей повезло. К тому же это Корея, кто их там разберет.

Элис достала сигарету и посмотрела на всех радостно.

– Ну, рассказывай, – предложил Пьер.

– А что рассказывать? Я еду домой, в Санкт-Петербург.

– Ты нашла там работу? – сразу строго спросила Хельга.

– Нет.

– А зачем едешь?

– Жить.

Кореянка обычно улыбалась и молчала в поле зрения объекта своей любви, но в этот раз так огорчилась, что спросила:

– Что, насовсем?

– Да, Ким. Я так и хотела всегда.

Все помолчали. Пьер снял шляпу и положил ее на стол.

– Вы удивлены? Посмотрите на нее внимательно. Вы должны были заметить, что Элис уехала от нас давным-давно. Вот вы все, что вы делаете в свободное время?

– Э-э-э, у меня нет свободного времени. Наверное, работаю над другим проектом, – неуверенно ответила немка.

– Вот именно. А Элис? Посмотрите на ее тело. Вот ее проект. Вы помните, какой мы ее увидели впервые? Посмотрите на ее глаза. Послушайте, как она говорит.

Элис изучала пепельницу и думала, краснеют у нее уши или нет.

– Девочка, я знаю, что ты тоже работала, и честно, мне нравится, что ты делала, хотя это и не продается. Но согласись, я прав. Больше всего тебе хотелось стать такой, какая ты сейчас. Больше, чем успеха, денег, больше всего.

Элис кивнула.

– Значит, ты не нашего круга, – сказал Пьер, и улыбка его была в восхитительном противоречии с жестокостью слов. – Мы посвятили себя искусству.

– А я – любви.

Молчание было бы гробовым, если бы не шум улицы.

– Ты уверена, что это необходимо? – спросила Хельга с лёгким вызовом в голосе. Ну или просто голос у нее был напористым.

– Конечно.

– Что, вот все эти пробежки, плавание каждый день так необходимы для любви? – Хельга готова была одержать победу в споре, и голос ее окреп для праздничного торжества древнегреческой логики.

– И еще танцы, они больше всего сил отнимали.

– Но зачем? Неужели... Неужели ты хочешь, чтобы тебя любили за тело?

– Конечно, нет.

– Но тогда зачем? Ведь Урбано с тобой познакомился, когда каждый прохожий хотел купить тебе сосиску в тесте и поднести пакет из магазина. И совсем ему это не мешало. Мне кажется, это какой-то невроз, уж извини.

Пьер потирал внутренние руки, так ему нравилось происходящее. Ким молчала и слушала по обыкновению.

– То есть вас всех это удивляет? – Элис даже растерялась.

Все закивали, кроме Пьера, который приложил палец к губам, когда на него посмотрели.

– Хорошо, – Элис затушила сигарету. – Я объясню. Я не хочу случайностей при встрече с человеком, который мне дорог.