Время возвращаться

Эта поездка в Париж была не запланирована. Дрожащий огромным синим телом автобус «Евролайн» был единственной опцией, и все равно дорогой в ее обстоятельствах. Про скоростной поезд TGV думать было грешно. Грешно было даже думать о кока-коле. О банке кока-колы с капельками влаги, о том, как пузырики обжигают рот и невозможно сделать третий глоток, о том, как ставишь ее, эту банку, чуть помятую и на семь одиннадцатых пустую, в сетку напротив. Как стекают капельки, как выдыхается газ, как теплеет в противную кола, в сладкую невкусную жидкость, никому не нужную. Но допитую перед самым выходом из автобуса.

Элис тряхнула головой, и видение дисциплинированно исчезло. За окном пошла равнина с сельскими модерновыми видами, с тракторами Van Hool с большими колесами и стеклянными кабинами, с фермами из кирпича под старину, но не старыми. Элис поражали стога соломы, над которыми время не властно. Зачем им солома, думала она. О чем-то надо было думать всю длинную дорогу.

Пьер редко общался с Элис, но она привыкла чувствовать, что он где-то рядом. Его присутствие было чем-то от ощущения зонтика в солнце или дождь, погоду не изменит, но с ним лучше. Обычно Элис его видела за обедом. Он подсаживался к студентам и разговаривал сразу со всеми, наравне, а иногда молчал и просто ел. Один на один они не виделись, и его роли в академии она не понимала. Преподаватель истории костюма. Ну, хорошо. Фламандская живопись – это тоже все знают. Откуда бралось то уважение, с которым к нему относились другие профессора, было неясно. Загадка.

Пару дней назад они столкнулись прямо на улице. В таком маленьком городе это не то, чтобы очень удивительно, тем более на улице магазинов. Элис смотрела в витрину на себя в обновках. Там были светлые джинсы, хорошо севшие, свободная футболка, делающая грудь таинственной и обещающей многое, что спрятано в складках оверсайз. И ко всему – бейсболка, которую непонятно, как носить, козырьком вперед или назад. Ее она и крутила, пока не заметила Пьера в отражении. Она ожидала восхищения, к которому успела уже привыкнуть.

– Пора с тобой начинать работу, – сказал Пьер просто. – Приезжай ко мне в Париж в субботу, я тебе покажу что-то интересное.

– Вам нравится, что я купила? – спросила она уходящую спину. Пьер махнул рукой – что вопрос глупый, потому что, разумеется, нет.

— Ну, это же не на бал, – сказала она про себя. – По-моему, не так и плохо.

Но было довольно понятно, что мнение Пьера важнее, а она его слушается. Она сняла бейсболку и сунула ее в пакет.

***

Автобус знал свое дело и выпустил птенцов рядом с Gare Du Nord. Куда же еще беднякам может быть надо? Подобное к подобному, так устроен мир.

У Элис был тёплый сентябрьский день, чтобы впитать этот город, о котором она не мечтала. Так вполне бывает. Она вообще не любила путешествовать, она любила жить. То есть в каком-то новом месте надо пожить, в первую очередь, сбросить свою скорость и примерить иную, как платье. Если это Нью-Йорк, тебе придется бежать, даже если ты из огромного города, как Москва. Бежать – это не значит, что там больше дел, это все бегут – и ты бежишь. В Париже Элис даже сбавила ход, здесь важно иное: желтые и сухие листья каштанов, теплая мостовая (Алиса присела и потрогала ее руками), непонятный язык. Она помнила город Дюма, она помнила город Хемингуэя. Бальзак и остальные рисовали картины интенсивной мясной жизни, которой уже не могло быть. Но кто-то назвал Париж городом любви, надо найти и понюхать, что это такое. Все, что не имело запаха – не имело смыла. Это было самое интимное убеждение Алисы, про которое она не рассказала никому до самой своей смерти.

Сакре-Кёр. В самую жаркую минуту дня она шагала по ступеням. Вид сверху поражал мельтешением крыш, старых и под старину. Улочки рядом, прибежище проституток из литературы девятнадцатого века, привлекали туристическими ресторанами. Алиса хотела свой луковый суп с горбушкой, но не была столь наивна, чтобы за пять оставшихся евро претендовать на что-то эквивалентно прекрасное супу или на него. В восемнадцать лет в Петербурге она бы подсела к одинокому мужчине и попросила бы купить ей этот суп. Это работало за улыбку. Но сейчас она стала стесняться, она уже не девочка. Алиса ушла с Монмартра, не заметив художников, которые там были.

На метро сэкономить было невозможно, потому что на него нечего было потратить. Пройдя Плас Пигаль, она погрузилась в переулки с общим направлением на юг. В переулках часто была тень, там жили люди, и их мелочная бедность выделялась неприятнее, чем в Италии. Да, великое стадо кафе, пасущееся на теле города, прекрасно. Цены на напитки на похихикать. Париж как никакой другой город давал ощущение, что либо тебя разведут, как приезжего лоха, либо ты платишь дань за право жить в этом городе. Ты ничего не покупаешь за деньги, ты платишь. Здесь надо быть богатым и не замечать цен и мелочной наживы лавочников.

Рыбные рестораны поражали даже без захода внутрь, вот там была любовь к себе, откровенно выложенная как есть, в ящике со льдом у входа. Если ты не увлечен собой, то покупать такие устрицы – преступление, а запивать холодным белым вином – умышленное преступление. Если бы Элис прошла мимо, то любви в городе не обнаружила бы, но были устрицы.

Алиса не знала, богата ли она, стипендию ей еще не дали. Свои первые в жизни деньги она заработала только что, дав урок английского языка по интернету для богатого иностранца из России. Она притворилась ирландкой, это добавило плюс пять фунтов к обычной цене. Хватило на билет в Париж, да и только.

В любом случае, город – городом, но Нотр-Дам – это не про Париж, это другое. Она дошла за час. Собор оказался похож на огромную старинную книгу, обрамленную дорогим переплетом из кожи и золота и лежащую плашмя. Башенки и свод крыши были отдельно, не из этой истории. Бесчисленные скульптуры, горгульи, химеры и прочая нечисть не так впечатлили Алису, как толщина стен. Это здание ей показалось самым прочным на свете, самым капитальным и самым вечным. Будто все времена делились на до написания этой книги и после. Внутри все соответствовало. Витражи, синие с красным, а какие бы тут еще подошли? Какая-то женщина-волонтер провела экскурсию для Элис, не спрашивая ее согласия, но впечатления испортить не смогла. Это была сильная задумка, и это было хорошо исполнено. Ради этого стоило съездить. Соборы, созданные в годы истинной веры, всегда такие. Размеры камней разные, размер веры одинаковый. Картины, сокровища – это, с точки зрения Алисы, тут ничего не могло добавить. Она вышла уставшей и переполненной. Спустившись на набережную Сены, она обнаружила, что можно сидеть как в девятнадцатом веке, и также рядом помещаются самые настоящие бомжи. Вот только рыбаков нет, хотя еще сто лет назад кто-то кормился уловом напротив собора. Какой-то русский (определяем по глазам) сидел на парапете и пил вино из горлышка бутылки. В другой руке он держал багет, засыпавший его сухими крошками. Алису поражало, как быстро молодой хлеб старился и переставал быть манящим уже к полудню.

В целом, красота этого роскошного, как кленовый букет, дня, не перебивала ощущения, что жизнь здесь была, а прошедшее время – главное в высказанном предложении. Алиса то сидела на медленно остывающих после полудня камнях, то брела вдоль реки к Эйфелевой башне. Башня оказалась до того ничтожной по впечатлению, что Алиса даже прошла, но вернулась, поздно ее заметив. Надувательство. Восхититься башней можно, если и так безмерно счастлив, и тебя радует что угодно. Это не ее случай. Где-то в этот момент она купила местный бутерброд, намазанный тонкой пастой оранжевого цвета с запахом тунца, и бутылку «Sanpellegrino». Деньги кончились.

В зашедшем солнце она перешла на правильную сторону реки.

Ноги болели уже мышцами бедер, что означало высшую степень утомления. Элис подумала, что если она не найдет дом, или консьерж ее не пустит, то она узнает и последнее про Париж, что еще не пробовала – ночевать под мостом. Причем без помощи бомжей ей придется замерзнуть ночью.

Дом, похожий по описанию, был найден в сумерках. Пьер сказал, что на первом этаже будет за стеклом сидеть рыжий кот и смотреть на нее, что ей в тот подъезд, квартира 26-б. Пока Элис думала: а что, если кот ушел? Кот не ушел. Он смотрел на нее. Теперь ошибка исключалась, и девушка нажала на кнопку звонка, собирая в уме начальные навыки языка, который она учила две недели. «Эс кэ Пьер абит иси?» Или не так? Она все забыла.

Однако делать ничего не пришлось, через открытую дверь она вошла в коридор, умеренно, но достаточно освещенный. Консьерж, плотный мужчина лет шестидесяти, в униформе, которую он сам придумал и которая походила на уланскую, разве что без эполет, был предупрежден о появлении незнакомки. Он мычал, зная, что язык его не поймут, но мычал понятно. Потом сказал: «Уи» – и дал ключ.

Элис не догадалась, где лифт, и забралась под крышу по лестнице пешком. Потом оказалось, что дверь лифта ничем не отличается внешне от двери в квартиру. На верхнем этаже жилье было одно, и это было роскошно.

Уже в сизых сумерках Элис бродила по квартире, которая выходила на две улицы, одной стороной – на реку, другой – в переулок. К переулку полагался огромный балкон, хотя стоять на нем было не очень уютно из-за близости окон напротив. Все видно, всё слышно. Но красиво.

В квартире было два уровня, и часть к реке была ниже. Приходилось ходить по ступенькам вверх и вниз. Всюду был мощный, капитальный паркет столетней давности, вытертый, как старая шкура, по которой ходят, только деревянный. Много нефункциональной мебели, про которую Элис не могла понять, как Пьер мог ее купить и собрать вместе. Потом она догадалась, что мебель досталась новому владельцу вместе с квартирой, и что она там просто образовалась еще очень много жизней назад. Тем не менее, пыли не было, кто-то аккуратный ходил недавно с метелкой, и Элис подумала, что это должна быть французская горничная. Потом она узнала, что это была центральноафриканская негритянка.

Далеко не сразу Элис нашла на столе записку, написанную поверх квитанции оплаты за газ.

«Дорогая Элис, я буду слишком поздно. Надеюсь, ты не голодна, потому что еды нет. Есть икра. Пьер». Алиса была так голодна, что полезла в бездонный американский холодильник смотреть на икру. Она повертела в руках фунтовую банку Caviar de Beluga и засунула ее обратно. Пришлось напиться воды из-под крана и искать, где можно уснуть. Диван в комнате без окон ее устроил. То, что на нем можно лежать, было уже достаточно. Элис уснула прямо в одежде, на мысль, уходящую в темноту сна, что надо что-то снять и сложить, тело не ответило. Оно не успело, потому что уснуло.

Глава 28

Работа Пьера

Утро началось внезапно и очень рано, часов в шесть. Высокий женский голос пел арию Виолетты. Элис три раза перевернулась, как блинчик у хозяйки, и поверила, что это в самом деле. Арию она узнала бы из тысячи – ни слова непонятно, но звучит как по-русски. Встать ей пришлось, потому что крайне хотелось есть и пить. Походив по рассветной квартире, Элис краем глаза увидела на балконе девушку с богатыми кудрявыми волосами до попы, стоящую лицом к переулку и поющую голубям, котам и ошалелым заспанным лицам за окнами.

Пьер сидел на складной табуретке, какие бывают у кинооператоров и помощников режиссеров. На уровне его головы поднималось прикрытое пухлым облаком солнце-младенец. Когда девушка закончила петь, а окна напротив открылись, чтобы что-то сообщить, Пьер скомандовал:

– Давай! Пора!

Девушка набрала полную грудь воздуха, чтобы крикнуть, но не крикнула, а повернулась после затянувшейся паузы. Брови ее, абсолютно черные и похожие на арабскую каллиграфию, взлетели вверх в мольбе, большие черные же глаза выражали страх, ужас, просьбу и требование. Капризные глаза любимой жены. Таким не отказывают. Элис даже показалось, что она топнула ногой, но именно что показалось. Сцена была беззвучной.

– Та-а-ак. Повернулась и крикнула! – сказал Пьер голосом насильника из женского романа. Элис такого никогда не слышала. Французские окна открылись, по крайней мере, три, а из одного плотная дама в ночнушке с рюшами уже сообщала свое мнение, отдававшееся эхом в переулке.

Девушка повернулась к окну и крикнула звонким голосом с избыточным грассированием:

– Я – самая грязная шлюха Парижа, и я всегда думаю о сексе с твоим мужем (это той, в ночнушке). Я хочу ебаться!

– Уходи медленно, как принцесса.

Красотка медленно повернулась, тряхнула кудрями и пошла с балкона.

– Воздушный поцелуй всем от двери!

Часто дыша и с красным лицом, она ввалилась в комнату и упала на стул, Пьер подхватил свой складной стульчик и последовал за ней.

Элис перестала подглядывать, чтобы ее не заметили, и пошла на кухню. На кухне на разделочном столике находился рваный багет в крошках. Ее банка икры из вчера лежала с распоротым брюхом, как самка белуги. Нож, которым ее вскрывали, упал на пол. Было видно, что кто-то отрывал хлеб пальцами и мазал икрой. Рядом стояла литровая бутылка Perrier, наполовину пустая. Элис подняла нож, помыла его и стала делать маленькие бутербродики и медленно их есть, и запивать минералкой из зеленой бутылки. Судя по звукам из гостиной, Пьер, как учитель музыки, диктовал задание. Ученица, очевидно, записывала его в тетрадь. Потом она ушла. Открытая дверь вызвала на секунду сквозняк, и Элис почувствовала запах духов, и, когда Пьер, видимо истощенный, вошел на кухню, это был ее первый вопрос.

– Да ты эти духи знаешь, это винтажный Opium.

– Да, – ответила Элис, – он как соболя. Ты их не видишь, но они здесь, с обратной стороны сосны.

– Ну, – Пьер задумался, – я бы не был так категоричен, но да, это доминирование непобедимой красоты. Не вызов, но констатация. Тебе не подойдет.

– Я знаю. Но я бы так, немножко на запястье и нюхать для себя.

– Это пожалуйста.

Пьер сел рядом с Элис на обеденный стол, его ноги тоже не доставали до пола, и он ими поболтал в такт. Немного подумал, решая, да или нет, и решил – да.

– Ты, наверное, хочешь спросить, что это было и зачем я тебя позвал? Это связано, я хотел, чтобы ты посмотрела и сказала, нравится ли тебе. Хочешь так же?

Элис, хоть и решила не волноваться, понимала, что эмоции сейчас выплеснутся через край, как у неудачно сдвинутой кастрюли с очень горячим борщом.

– Что мне должно нравиться? Кричать, что я трахну весь Париж?

Пьер улыбался сладко, как медовый пряник. Выдержав нужной длины паузу, он сказал:

– Нет, девушка понравилась?

Алиса озадаченно ответила:

– Ну да, яркая такая, живая. Ничего не боится.

Пьер не смог сдержать радостного хихиканья.

– Это Ясмин, ее отец без ума от Leon Tolstoi, поэтому воспитал ее как Natali Rostova. Платья, французский учитель танцев и гувернантка. Отличный прононс, да?

Элис губами показала, что не разбирается, сложив их трубочкой и сдвинув брови.

– А кто у нас отец?

Пьер сделал вид, что не расслышал.

– Пойдем вниз, есть круассаны. Уже семь, у Элизы должны открыться.

Внизу дома, но не там, где заходила в подъезд Элис, а со стороны переулка, в самом деле открылось кафе размером с мышку, с двумя столиками внутри и двумя снаружи. Несмотря на утреннюю прохладу и даже росу на стекле витрины, было понятно, что впереди день, который утянет Париж за +30, как болонку на поводке репрессивная хозяйка.

Никого не было. Они заняли круглый столик и заказали что-то настолько банальное, что описывать это не стоит. Элис оттопырила мизинец и отпила капучино.

– Не бойтесь, рассказывайте.

Пьер уже не боялся, он, скорее, думал, стоит ли рассказать. В конце концов, он никому этого еще не рассказывал.

– Вы поняли, как я зарабатываю на жизнь?

– Вы учитель пения?

– Нет. Я не умею петь. Я продавец.

– И что же вы продаете?

– Я продаю любовь.

Элис очень готовилась делать вид, что ее ничего не может удивить. Это не пригодилось.

– Это как? – спросила она с круглыми глазами, роняя плоские крошки с круассана и не замечая голубя, который эти крошки заметил.

– Ну, а на что я живу? На зарплату преподавателя? Это вообще не деньги.

– Я думала, вы делаете экспертизу картин.

– Нет, – Пьер смотрел очень синими глазами, очень серьезно. – Нет. Я просто говорю, какие картины настоящие. Но это очень грязный криминальный мир, а я жить хочу. Я работал экспертом, еще в девяностые, так меня два раза чуть не убили. Последний раз меня спас какой-то сербский турист, подрался с бандитом, нож отобрал. Потом в участке объяснял, что у них так принято, защищать. Полицейский удивлялся и жал ему руку. Меня так трясло, что я говорить не мог. Пока успокоился, он уже ушел. Я даже имени его не помню, студент-медик вроде бы. Больше я экспертиз не делал.

Пьер достал из кармана телефон и начал листать фотографии.

– Вот, это Шона. Шона Шильштейн. Он – владелец бизнеса.

Алисе из телефона улыбался человек на фоне бардового вертолета. Улыбался так, что было понятно – вертолет его, земля его, а голубое небо на паях с Господом. Седые волосы и шальные глаза роднили его с Пьером, возрастом он был лет около семидесяти на вид.

– Он тоже продает любовь? – спросила Элис, рассматривая лицо.

– Нет, он делает деньги.

На улице восходящего знойного солнца было по-прежнему пусто, и Пьер заговорил громче и распаляясь. Он взял салфетку, достал из кармана пиджака перьевую ручку с, как показалось Элис, изумрудом в колпачке, и начал чертить привычную схему.

– Представь себе молодого человека по имени Рахим. Представила?

– Да.

– Он молод, мускулист, учится в университете в Лондоне и приезжает к семье на выходные. Ну, или как папа захочет с ним поговорить. Чтобы было понятно, Рахим учится за деньги, не очень понимает, зачем ему это все надо. Он любит погонять по пустыне на дутых Porsche. У него есть Lamborgini и даже свой конь для скачек. Еще он любит выпить, хотя у них дома это запрещено. Травку любит, любит женщин. Первые два года учебы в Лондоне были скучными. Несмотря на деньги, как-то особо развлечься не удавалось, однако недавно у Рахима появился друг Артур, с которым все стало получаться. Настоящий друг, впервые в жизни. Он Рахима уже и из полицейского участка доставал, и даже врача нашел, чтобы триппер вылечить тайно, папа ничего не узнал. Ты думаешь, Артур как рыба-лоцман, крутится вокруг парня с деньгами? А вот и нет, у него и машина не хуже, и все остальное. И учится он на мастера администрирования бизнеса. Просто они с Рахимом как братья. Нашли друг друга, общие интересы, понятно?

Элис думала, как лечат триппер и медленно сказала, что ей понятно.

– Ну так вот, все началось год назад, когда свои люди сказали, что папа плох. И осталось ему не так много времени. Шона за информацию заплатил, дело взял и понял, что нам нужен Артур. Хороший парень, притворяется армянином, хотя было время, он у нас за араба выступал. Как он на верблюде скакал, мы все чуть не померли со смеху. Ну, он в Королевской школе учился на актера, он тебе хоть пингвина сыграет так, что закачаешься. Каламбур.

– Так, а что у нас с Рахимом? – Элис слушала во все уши.

– С Рахимом у нас у папы восемнадцать танкеров и дядя – генерал ВВС. Ну и еще по мелочи, заводы какие-то, бочки, цистерны, солидол, порт средних размеров. Фьючерсы. Нормально?

– Нормально.

– Ну, ты догадалась или надо все, как маленькой, разжевывать?

Алиса не догадалась, выбрала разжевывать.

– Да жениться ему надо! Как без жены с таким хозяйством?

– Так, а эта, – Алиса не знала, как назвать девушку и показала вытянутой ладонью в воздух.

– Да! Это его любовь.

– Рахим в нее влюбился? – Элис все еще не понимала.

– Ай. Ты совсем в жизни ничего не понимаешь, ты очень глупая. Давай я тебе как маленькой объясню один раз, но ты ничего не слышала.

– Ничего, – подтвердила честная Элис.

– Следи за ходом сюжета. Шона показывает мне Рахима, я получаю задаток и начинаю работать. Будущий Артур вступает в дело, а я понимаю, что в Иране мне искать нечего. Папа Рахима про Иран все знает. Остается Ливан. Там не так много людей, кто сможет оплатить гонорар, у них не так много дочерей, неделька кебабов и шиши под парусиновыми тентами, и я всё знаю. Ливанцы мне вообще нравятся, они более прямые, чем хитромудрые персы. В общем, Ясмин. Прекрасна, девственна, темпераментна. Она об этом еще не знает, я знаю. Если у девушки на каждую фразу меняется выражение глаз, это хороший знак, это порода.

– С чего бы Рахиму в нее влюбиться? Он гуляет и не будет себя ограничивать.

– Разумеется. Вот в этом и заключается моя работа. Он влюбится, да так, что у него снесет крышу, и она вернется очень нескоро, многократно обогнув Землю. Он женится, несмотря на давление, против воли отца. Ну, или почти против воли, тут тоже надо поработать. Скорее всего, тот согласится, но после бури. Я должен зажечь огонь, раздуть и спалить всю округу. Это должна быть любовь, о которой будут слагать саги и сказки в духе «1001 ночи».

– Она его будет любить?

– Да нет, зачем это? Ее чувства меня не волнуют. Скорее всего, не будет. С чего бы ей любить первого встречного?

– А как тогда?

– Мы делаем Рахиму идеальную девушку. Сегодня она училась быть в центре внимания, и плевать, это хорошее внимание или злое. Она должна торжествовать над врагами, стоять в софитах и знать, что ей все можно. И что она подчиняется только одному. А в остальном – все можно.

– Как собачку тренируете?

– Ну, зачем так говорить? Просто тренируем. Как актрису. Процесс уже не остановить. Колин Редгрейв ее уже пофоткал тайно в городе и на вечеринке. Слышала о таком?

– Слышала. Vouge, Elle. Он?

– Тот самый. Все лучшее мы перевели в дурно отпечатанные карточки в альбоме, который Артур уже показал своему другу. Типа он с друзьями в Иордании на фестивале фалафеля. Ну, на те фоточки только убежденный гей не клюнул бы.

Элис думала, картинно наморщив лоб, будто она уже тоже была в деле.

– Дальше, ты думаешь, они просто встретятся? Нет. С Ясмин случится беда. Над бедой думаем. Артур полетит помогать, Рахим с ним. Так выйдет, что именно Рахим и поможет в последний момент, Артур упадет с верблюда, как он не раз делал в прошлой роли, или в крайнем случае с мотоцикла. Чтобы было не так страшно. Рахим останется один и совершит подвиг. Далее слезы благодарности – дядя не очень далеко будет, чтобы не случилось чего ранее срока. Тут должна возникнуть любовь. И, если я не зря ем свой хлеб, она возникнет, и такая, что затмит и звезды, и солнце. Рахим, хоть и избалованный парень, но вполне эмпатичный и не чужд привязанностей, у нас на него досье в восемьсот страниц уже. Все, чтобы его чувства были какие надо, когда Ясмин зальет его бицепс слезами благодарности. У нее слипаются длинные ресницы, когда она плачет, это неотразимо. Мне пришлось ее обидеть, чтобы посмотреть, красиво ли она плачет.

– Красиво?

– Ух! Бомба!

– Но почему вы думаете, что она сыграет свою роль хорошо? Она ж не актриса. Да и актрисе нелегко было бы.

Пьер засмеялся.

– Ну, Элис. Кто ж ей даст все запороть, такой дуре. Беда будет настоящая, ее испуг, переживания – все натурально. Так что она ничего не сможет испортить, – Пьер был розовый от удовольствия собой. – И вот когда Рахим идет говорить с отцом о свадьбе, моя работа закончена, и я получаю гонорар. У Шоны работа сложнее, ему надо будет получить с отца Ясмин после свадьбы. Ну, он умеет. Вот такой бизнес. Ты шокирована?

Элис задумчиво наклонила голову и так же задумчиво сказала:

– Продали Ясю, как козу.

Пьер не обиделся, просто пожал плечами.

– Смотри на эти вещи проще. Ее вообще без любви бы замуж выдали, да за старика. А я ей любовь дал, как у Ромео была. Да еще от молодого и богатого. Нормально. Мы ж не пиратам ее продали.

– Все равно как-то…

Видя, что вокруг начали проходить люди и соседний столик занял старик с палкой и газетой, Пьер засобирался и только спросил:

– Будешь со мной заниматься?

– Буду.

Глава 29

Первый сон Элис в автобусе, едущем из Парижа в Антверпен в конце сентября в солнечный полдень.

Любовь – это всегда узнавание. Это – ветер, доносящий издалека запахи и звуки. Это мелодия, обрывающаяся на полуноте, которую хочется дослушать, поймать и напевать потом.

Если девушка вертит головой в потоках ветра, и не знает, кто она, это ничего, ветер приведет. Узнать свою мелодию, остановить ее, запрячь и лететь с ней вместе очень важно. Она выходит на пригорок, где дует сильнее, держит юбку и волосы и вдыхает запахи жизни. Она не знает, какой она зверь, она ничего про себя не знает.

Вокруг весело. Ты кто, спрашивают озадаченные спутники, ты не похожа на кошку и зайчика. Я не знаю еще, кто я, я не могу ответить, мне еще не рассказали. Может, ты скажешь?