Время возвращаться

«Слушала и слушалась», – запомнил Глеб, как начинающий райтер.

– Ага, кроме ночных часов, когда все вроде бы спали, она готовила по утрам с Митей, слушала, как я болтаю – это моя известная слабость, – рисовала в альбоме Глеба. Что-то по хозяйству делала для бабы Нины. Это всё. Есть какие-нибудь версии, что это было?

Версий не имелось.

– Миша, а ты чего такой тихий? Не хочешь рассказать про ваши отношения, с небольшим количеством подробностей, достаточным для понимания дела? – спросил дядя Митя.

– Ничего не было.

– Ну, она к тебе приставала, или ты к ней? Зачем ты спишь на пыльном диване вместо дома?

– Не приставала. Не более, чем к другим.

– При этом ей нравилось проводить с тобой время. И не только с тобой, со всеми нами, – сказал Глеб.

– Да, обрати внимание, как бы поздно ты ни закончил писать, она приходила ночью, чтобы разрисовать, и такие рисунки делаются не за полчаса, она всю ночь рисовала. Кстати, откуда у нее такие карандаши? – спросил Миша.

– Я подарил, – ответил дядя Митя, – она сказала, что у нее денег нет, а рисовать «Кохинором» – это себя не уважать, а она себя уважает.

– Но они же самые дорогие!

– А что, ребенку надо все плохое дарить? – сказал дядя Митя и сделал попытку покраснеть.

Глеб высказал общее мнение.

– Господа, вам не кажется, что история содержит тайну, которую мы хотели бы раскрыть? Давайте по порядку, кто заметил что-то интересное? Дядя Митя, твои впечатления.

Дядя Митя вытянул губы, что, по его мнению, показывало работу мысли.

– По-моему, вы зря ей давали водку пить, она малолетка.

– Да с чего ты взял? – обиделся Миша.

– Я-то? Да разбираюсь немного, – запыхтел Митя.

– Я же сказал, что паспорт видел, там, в кафе.

– А ты прямо сам видел?

Михаил Львович посмотрел в пространство, перебирая память.

– Ну как, официант видел. Да и не показала бы она паспорт, если бы там не было восемнадцать лет. Логично?

– Логично, – ответил Митя. – То есть не видел.

Глеб примирительно поднял обе руки, останавливая поднимавшуюся волну обид, отчего стал похож на того, чье рождество недавно отпраздновали.

– Ладно, давайте о другом. Будет рассуждать последовательно. Что мы знаем еще? Фамилия, где учится?

– Нет, – ответил смущенно Михаил Львович, – но я завтра узнаю в деканате фамилию и что за группа.

– Молодец ты, дядя Миша, – ехидно сказал Митя. – Из дома вылетел, в соседних комнатах жил, в университете лекции читал ей, а как зовут, не выяснил. А Катя почему-то все про тебя знает, даже твоё питейное заведение. И куда переехал. И, наверняка, еще что-то. Вот молодец какая!

– Еще бы не молодец, – подтвердил Глеб. – Ее нет, а два взрослых мужика из-за нее ссорятся. Сейчас еще драться начнут.

– Да не стану я его бить, ты что, – засопел дядя Митя и пошел вынимать гуся.

В поднимающемся от утятницы паре, опережая время, слышался стук ножей и вилок о тарелки, который наступит через одну минуту. Сходили за Нинель Ильиничной.

– Баба Нина? – профессионально громким голосом доктора спросил Глеб.

– Тебе чего? – баба Нина сделала вид, что хорошо слышит.

– Скажите, до какого времени Катя снимала комнату?

– Ничего не понимаю.

– Ну, девушка у нас жила в комнате у двери, она до какого числа заплатила? – вопил доктор.

– Стрекоза эта? Не платила она. У нее и денег-то никаких не было.

Наступила понятная тишина. Глеб зашел с другой стороны.

– Ну, хорошо, баба Нина, ключи она вам когда отдала?

– Да господь с тобой, не было у нее ключей. Где я на всех столько ключиков напасу, видал какой замок мудреный? Сейчас такие не делают. И ключ не сделают. Я в 1965-м их просила, и то не сделали, а тогда мастера были о-о-о, ого-го!

Следующий вопрос у всех вертелся на языке, но его не задали.

– Ладно, с товарищем профессором все ясно. Давай теперь к тебе, Глебыч, ты что можешь поведать компании? – это уже спросил дядя Митя.

– Вы мои рассказы читаете в альбоме?

– Я нет, – быстро сказал Михаил Львович, соврав до ужаса неловко.

– Я картинки смотрю, – сказал Митя.

– Ты заметил, что там только ты нарисован? – спросил Глеб.

Все стали вертеть альбом, отодвинув тарелки. В самом деле, кроме Кати в романтичном и загадочном виде, там был Митя для каждого из рассказов. На последнем, про бога Любви, где Митя был изображен со стопкой водки в руке, толще и старше, чем на самом деле, от Кати были только ноги, вытянутые в железнодорожном купе с одной скамейки на другую.

Перевернули страницу и увидели записку на большом пустом листе.

«Дядя Глеб. Вы взрослый человек, а пишете про секс. Вы озабоченный. И все ваши рассказы – выдумка. Если вам так нравится сочинять, напишите мне книжку про меня настоящую, и чтобы там были ведьмы, любовь и приключения. Ну, и чтобы конец был не грустным»

– Вот, значит, вернется, – сказал повеселевший Митя.

– Да, – поддержал его Миша, – однозначно только так можно интерпретировать.

– Но я же не настоящий писатель, – возразил Глеб с жалобной интонацией. – Как я роман напишу?

– Ты смотри на ситуацию оптимистичнее, – ответил Митя. – Какому начинающему писаке сразу заказывают роман? Напиши детскую книжку. И смотри, чтобы без секса. Секс Катю пугает.

***

Мужчины не решили, кто из них главный сыщик, но каждый пошел выполнять свое задание. Глеб должен был найти художественную школу и спросить, не знают ли там Катю. У нее была очень красивая подпись из двух букв «КК» парадным шрифтом Павла Первого. Кто видел, запомнил бы сразу.

Дядя Митя долго смотрел в окно и потом сказал:

– Давайте мыслить логически. Катя всегда знала, что кто-то есть дома. А как она это могла узнать? – прищурился он хитро.

– Да, как?

– Она смотрела, чтобы окна горели. Окна должны быть видны из дома, где она живет.

– И?

– И такой дом тут только один. Вон тот. Я пойду и расспрошу людей, они ее наверняка знают.

– Думаешь, так тебе и скажут?

– Скажут. Я обаятельный, – сказал дядя Митя, и не соврал.

– Ладно, иди, – отпустил Глеб.

– Ну, а я в деканат, – сказал Михаил Львович, быстро собираясь.

– Ну да, тебе самое простое.

Друзья разошлись.

Вечер, тем не менее, оказался полон неожиданностей.

Так как никто не рвался с докладом, первым о своих поисках рассказывал Глеб Александрович.

– Я действовал точно, как учат в детективах, поднял воротник и пришел в магазин для художников. И очень тонко выспросил, где тут учат рисовать. Оказалось, что в доме напротив. Я был настроен серьезно, сделал абсолютно решительное лицо, прошел мимо охраны и попал в какую-то важную комнату. Я полистал альбом перед восторженной дамой с опытом, стараясь листать побыстрее, чтобы она не прочитала текст. И спросил, кто, по ее мнению, мог это нарисовать? Показал буквы «КК». Дама сказала, что так букву «К» писали графья Кутайсовы в своей подписи. Ну и всё. «А как же рисунки», – спросил я? – «Она училась рисовать»? Дама ответила, что позанималась бы с ней, но вообще девочка еще не училась рисованию. Рисует по наитию. В общем, в школах и студиях искать ее нет смысла. Теперь давай ты, дядя Митя. Опросил дом?

Дядя Митя не то, чтобы рвался рассказать, что при его темпераменте означало, что новостей хороших не было, а то бы он давно уже поделился.

Он утерял напор и жизнерадостность голоса-праздника и просто сказал:

– Да, нашел консьержа. Посидели мы с ним. Хороший мужик. Он меня сушками угостил, я его «Егермейстером». Попробовали мы его. Перечислил консьерж всех девочек от двух до тридцати лет, никто не подошел по описанию. Все как-то попроще. Одежду ее тоже не узнал, лисьего жакета нет ни у кого. Не живет она там.

– Ну, слушай, как-то она должна была входить сюда, если нет ключа. Не могла же она на улице стоять и ждать нас. А тем не менее, у двери мы ее за эти полтора месяца не встречали. Баба Нина! А точно у Кати ключа не было?

Баба Нина пришла послушать и во все вникала, сидя у края стола на табуретке.

– Точно не было.

Все помолчали, думая.

– Так у меня тоже нет ключа, – сказала внезапно Нинель Ильинична.

– Это как? – хором воскликнули мужчины. – А как же вы входите?

– Так дверь не запирается, там давно язычок сломан. Ключ крутится, а без толку.

– А зачем тогда ключ?

– Так положено. А то как?

Все выдохнули. Первые две версии оказались несостоятельными, ну да ладно. Михаил Львович сейчас расскажет всем правду.

Львович сидел тихо, мешал ложкой чай, вылавливал ею же чаинки, черные в черном чае.

– Ну, что вы смотрите так? Наверное, если бы мне было что рассказать, я бы первый и сказал.

– Тем не менее, Михаил, – Глеб взял на себя роль ведущего.

– Мне было трудно. Вы же понимаете, что в деканате все про нас знали. Я выглядел крайне бледно, когда пошел в учебный отдел и попросил список студентов трех групп. Думаю, дал повод таким сплетням, какие войдут в историю учебного заведения. Я посмотрел списки из шестидесяти студентов, которые ходили на лекции и увидел там трех Екатерин.

– И какая же наша? – нетерпеливо спросил дядя Митя.

– Никакая. Этих трех я помню. Они ж тесты сдавали. Одна – староста, вторая – мышь полевая, третья – мышь летучая, вся в черном и думает, что очень загадочная. Нашей нет.

– То есть?

– То есть она не учится в университете. Ну, и поэтому зря я ее ждал на экзамене.

– Но погоди, она ж ходила на лекции? – уточнил Глеб.

– Ходила. У нас несложно пройти.

– И она учила эти лекции тут на кухне, я ж видел. Тетрадь в одной руке, котлета на вилке – в другой.

– Это была не котлета, – обиделся Митя. – Это были натуральные бифштексы, мой абсолютный шедевр на этой кухне. Вы не пробовали? Нет? Ну, конечно, потому что она их все съела.

– Тем не менее. Не учится.

– То есть она ради тебя ходила? – задумчиво спросил Глеб.

– Да не знаю я.

– Что ж, мои сыщики. Никуда мы не продвинулись сегодня. Странно, у нас были такие хорошие версии. Если бы мы были в детективе-бестселлере, мы бы ее уже нашли, – сказал Митя.

– Да, но мы, похоже, не в детективе, а в комедии, которую освистали на провинциальной сцене, – ответил Миша, видимо приободренный тем, что не получилось не только у него.

На этом расследование решили отложить и ждать новых данных. Катя заказала книжку, она должна была появиться рано или поздно.

Глава 25

Часть 2

Алиса за границей

Откуда вообще взялась Элис и как она оказалась в Антверпене? Ее легко представить в шерстяном вязаном свитере под горло, малиновом или голубом, а также в классическом пальто с поясом и в берете дождливой зимой. Из-под берета видны тонкие, но густые волосы цвета каштанового ореха. Глаза тоже карие и насмешливые, готовые все воспринять шуткой. Иначе придется вспыхивать, как Д'Артаньян при каждом неудачно сказанном собеседником слове, и краснеть всем лицом от избытка эмоций. Глаза из всего образа Элис оставались самыми выразительными, тому имелись задокументированные жертвы мужского пола. И не только.

У нее был талант пародировать любой акцент, оставляя только славянские шипящие, отчего фламандцы, известные знатоки языков, сбивались и гадали, откуда она такая. Она часто приходила в кафе, где сидела знакомая компания, ломала общий разговор, все замолкали, и тогда она просто рассказывала, что было смешного или интересного сегодня в академии. Многие слушали сериал из жизни Элис и приходили послушать нарочно. Смешное каждый день случалось почему-то только у нее, хотя кто-то сидел в той же аудитории все утро и ничему не смеялся.

Она училась в Королевской Академии Изящных Искусств, и этим летом ей надо было сдавать дипломную работу.

А начиналось все случайно. Пустяк, шалость, баловство. Хотя, кто знает.

Честно говоря, Элис не была готова к новой жизни. Проведя в разных больницах Петербурга и Москвы почти год, она олицетворяла собой много присказок и поговорок одновременно, вроде «дунешь – рассыплется» или «в чем только душа держится». Кожа ее тогда и в самом деле была очень белой, не видевшей солнца год, даже случайного, все вены на руках и шее были заметны, как синие линии под матовым стеклом. Мышцы плохо держали спину, особенно у шеи, и Элис была сгорбленной, как старушка. Но длинные ноги вполне успешно ее перемещали. На излишне худом лице карие глаза с длинными гнутыми ресницами казались фотошопом, будто их увеличили вдвое и перекрасили цветом vivid brown сверх меры. На губах образовывались трещинки, и она привыкла к боли. Она научилась курить в больнице совсем недавно, прилипающий к губам фильтр делал ей больно, и начинала снова идти кровь. Чтобы справиться с проблемой, она пила дорогие витамины Womens Health. Неизвестно, помогали ли витамины, но очень плавно она привыкала к жизни на воле и набиралась сил, будто скупая мачеха давала их ей, следя, чтобы не баловать.

С какими-то малознакомыми студентами она каталась этим летом по Европе, считая не очень многочисленные синие и оранжевые купюры. Студенты в ней быстро разочаровались, потому что пить и гулять до утра сил у нее не было. Элис, которую тогда еще звали Алиса, отставала от всех, сидела в каком-нибудь кафе и смотрела на красоту. Уже тогда для нее красота была во всем, поэтому ей не было скучно. Она купила блокнот, чтобы писать в нем впечатления. Но слова как-то не приходили, поэтому она рисовала. Делала она это лениво и для себя. Ей нравилось, как скользит японской шарик в ручке для каллиграфии, делая линию толще при нажиме.

То, что в тот момент она рисовала юбку, было чистой случайностью. Иногда на Алису нападало беспокойство, и ей начинали сниться сны, будто она одна видит город, как второй ярус, возвышающийся над видимым всем городом. Или будто очень красивые мальчики и девочки одеты не просто во что-то им подходящее, а одеты все вместе как единый ансамбль. Эти фантазии она зарисовывала как умела. Достаточно, чтобы сохранить.

Так сейчас, на людной площади, в штиль, в летний день, она занимала целый столик на четверых, а люди оформлялись в волны и прокатывались между серьезно пьющими и легко выпивающими, оседая, где можно, но чаще откатываясь без успеха назад. Ей показалось, что кто-то стоит у нее за спиной и смотрит, как она рисует откровенную юбку мечты из города будущего, будто в двенадцать лет в детском альбоме между анкет одноклассников. Рисунок запоздал на десять лет, что ж, это не повод не рисовать его. Так считала Алиса. До превращения в Элис оставалась одна минута.

Красивый, стройный, как танцор балета (конечно, бывший), старик с вызывающе белой головой потрогал ее за плечо ладонью, и когда Алиса повернула назад и вверх голову, показал ей большой палец. Понимая, что перед ним иностранка, он без слов, но выразительным актерским жестом указал на стул рядом, показывая, что он очень хочет сесть, что он хороший и умоляет разрешить. Пантомима была смешной, и Алиса засмеялась, а старик сел.

Он заговорил на очень отчетливом английском, медленно и внятно. Алиса, как будущая учительница английского языка, решила, что так и надо, и отвечала ему в той же манере, медленно и отчетливо, выбирая слова попроще. Старик смеялся так, что слезы показались в голубых глазах. Он был одет в клетчатый кажуальный пиджак, подобного которому Алиса никогда не видела, явно от портного. При этом неизвестный был в белой рубашке и сложном галстуке, проколотом булавкой с изумрудным шариком.

– Пьер. Пьер Дюваль, – старик подержал пальцы Алисы в мягкой ладони.

– Элис. Аистова, – ответила бывшая Алиса.

Старик бурно извинялся за то, что подумал, что Элис плохо его понимает, он отловил официанта и что-то ему грозно приказывал, тыча пальцем в стол, и официант сразу принял его всерьез.

– Элис, вы будете пить люксембургское вино с красивым названием, пока я не узнаю все, что мне хочется.

Ее немного удивило то, что она услышала. Пьер же не мог ей интересоваться как женщиной при такой разнице в возрасте? Но он уселся капитально на стуле с подушкой и всем видом готов был провести так много времени и более одной бутылки. Сменялись закуски, оливки закончились, и принесли какие-то сырные галеты, потом чесночных улиток с булавками, а Пьер всё рассказывал Элис про город, про площадь, про каждое кафе, и его несло на крыльях красноречия. Наконец она спросила:

– Почему вы мне это рассказываете?

Пьер что-то ответил, не сильно смущаясь откровенной неправды. Наконец, и он спросил, как о чем-то несущественном:

– Вы давно рисуете в этот альбом?

– Дней десять.

– Дайте посмотреть. Не бойтесь, я не читаю по-русски и ваших тайн не узнаю, – он, конечно, соврал. По-русски он читал плохо, но тайны узнавать как раз собирался.

Элис отдала ему альбом.

Он медленно листал его, наблюдая детали неловких рисунков. Дойдя до конца, он стал листать в обратную сторону.

– Что вы собираетесь делать в жизни? – спросил он, подняв свои синие глаза северного француза до линии взгляда бывшей Алисы.

– Я? Честно говоря, ничего. Я долго болела. Теперь просто живу. Прогуливаюсь. Потом, наверное, буду учить детей.

– А вы не хотите?

– Не хочу.

Старик привычным движением достал из кармана визитку, положил ее на стол значительно, как игральную карту, козырной туз.

– Я работаю в Королевской Академии Изящных Искусств. Там как раз творческий экзамен сейчас. Выдерните все картинки с юбками вашей мечты из блокнота и отдавайте мне. И не забудьте пойти подать заявление завтра, вот тут адрес.

– Keizerstraat?.. Это?..

– Да, там несложно. Но вы должны обязательно сходить.

– Пьер, но я не собиралась нигде учиться! Мне уезжать послезавтра.

— Это не важно, что вы там собирались. Вернетесь, почитаете про Академию, будет время подумать. А пока подавайте!

Он был настолько энергичен и обаятелен, так было видно, что он уверен в успехе, и ему очень этого хочется, что Элис согласилась попробовать.

Они помолчали.

– Почему я? – Элис, наконец, задала тот вопрос, который оба ждали, как звон часов собора, рядом с которым они сидели.

– Я буду тебя учить.

– Но почему именно я? – теперь Элис боялась, что это ошибка, и что ее выбрали зря, а это обидно, если так. – Я не верю, что вам так понравились мои рисунки.

– Понравились.

Они еще посидели. Пьер вдруг взял бокал изящными сухими пальцами и отпустил над булыжной мостовой. Раздался звон, стекло брызнуло, как капли. Кто-то обернулся.

Алиса взяла свой бокал и тоже отпустила, тем же жестом. Пьер вытянул ладонь, показывая официанту, что подходить не надо, но злой кельнер все же обмахнул вокруг них щеткой с совочком, заведенным на такие случаи.

– «БМВ» или «Мерседес»? Ты кто?

– «Мерседес».

– Я знаю. Но почему ты так решила? Он комфортнее, дороже, красивее?

– Я не могу сказать. Честно говоря, я в них еще не ездила.

– Но выбрала. А сейчас я расскажу, почему. Люди могут соревноваться в измеряемом. Можно пробежать быстрее всех, можно забить гол бразильцам, можно иметь самый большой счет в банке. Можно купить призовую болонку, лучшую на улице. Всегда понятно, кто выиграл, потому что правила объявляются сначала, а потом начинается поединок. Можно стать президентом, можно стать олимпийским чемпионом, можно стать Мисс Мира, можно стать ректором академии.

– Вампиров?

– И их тоже можно, – Пьер так махнул ладошкой, что было понятно, что можно. – Быстрее, выше, сильнее. Это «БМВ». А можно ни с кем не соревноваться. Такие люди обычно говорят, что соревнуются с Богом. Такие могут станцевать и унести голову Иоанна Крестителя, написать: «Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет», обыграть казино на рекордную сумму, нарисовать «Ночной дозор». Эти люди не участвовали в гонке, но они произвели что-то необыкновенное из ничего. Это «Мерседес».

Одно – соревнование, например, у кого больше всего наград, кто герой войны. А другое – экстра в этом мире. Новое и невиданное, эксклюзив.

Да, я знаю, что и БМВ и Мерседес – всего лишь симуляция, ширпотреб. Но они используют эту идею. Маршал Мюрат – это «БМВ», всегда есть лучший маршал. А вот Наполеон есть не всегда, он «Мерседес». Вы скажете, что хороший военачальник необходим, иначе Наполеон не сможет стать великим, свита делает короля, «БМВ» определяет скорость, Мюрат важнее. Я отвечу, что без Наполеона воевать не с кем, и любой маршал останется паркетным генералом.

Вот и вы, Алиса, есть не всегда. Я не заводил себе протеже каждый год, вы просто первая, потому что я этого и не чувствовал раньше. Трудно ли удивить такого, как я? Я вам когда-нибудь расскажу, и вы увидите, что трудно.

Глава 26

Поступление в Академию

Есть люди, с которыми постоянно происходят чудесные события, они ничего для этого не делают. Элис была из таких.

Она сидела в аэропорту Zaventem и вспоминала белого старика, который ее уговорил на какую-то авантюру. Вспоминала Pinot Gri из страны с красивым названием, думала, можно ли ей столько пить. Решила, что можно. Альбом ее похудел на двадцать листов, теперь там были только тени стеклянных голубых домов над старыми ратушами, угловые Мадонны, некоторые вывески. Остальное старик унес с собой, свернув трубочкой и вставив в карман пиджака. Листы вылезали более, чем наполовину, Алиса думала, что он их потеряет.

Пьер листы не потерял. Как раз в ту минуту он раскладывал их перед шокированной приемной комиссией. Вчера какая-то странная девочка написала заявление ничего не понявшей секретарше, а сегодня за нее заступался на финальной стадии творческого конкурса сам Пьер Дюваль.

Глава комиссии Стив Ван Тендело, мужчина с максимально выразительным и весомым голосом и огромным подбородком, хотел отмахнуться от проблемы прямолинейно, налегая на сроки, форму и параграфы. Приемный марафон подошел к концу, и все места были давно расписаны, честно или не совсем, разбираться не надо. Пьер, однако, был готов. Он редко выступал, редко высказывал свое мнение. О приеме кого бы то ни было он не просил никогда. Сейчас был его выход. В минуты действия он трогал галстук за узел, будто тот его душил, и дергал шеей. В этот раз он проделал все то же, но еще и приложил платок ко лбу.

– Господа. И дамы, разумеется, – он поклонился единственной даме.

– Господа! Мне шестьдесят восемь лет, и я никогда не хотел с вами работать, – он оглядел притихших коллег, и только пара человек смотрели ему в глаза, а другие не смели. – Меня держало одно – возможность прикасаться к чему-то настоящему, живому, видеть, как рождается новое, как происходит искусство, своими глазами.

По мере разворота спича голос его креп.

– Я не могу создавать искусство. Да, я многое о нем знаю, но я не могу. Я не написал картин, не сочинил музыку, я даже не придумал ни одного театрального костюма. Более того. Вы все, заслуженные люди, тоже ничего не смогли. Вы очень эрудированы, вы – настоящие профессионалы и лучше вас нет. Но вы не смогли. Две сотни наших студентов каждый год ничего не могут, кто-то со страданиями, кто-то без. Единицы вырываются вверх, как ракеты ПВО. Ну или просто, как ракеты. Как салют. Возьмите Элис. Она – салют.

Линда, наиболее молодая и любопытная из всей заслуженной бригады экзаменаторов, поддалась.

– Ну, покажите ее рисунки. Давайте посмотрим. В конце концов, хорошие студенты нам нужны. Она же может и в Париж уехать, не забывайте, там прием позже. Вы же не хотите, чтобы Париж у нас увел лучших?

Пьер очень артистично разложил рисунки Элис на столе. Принес он их в самой дорогой кожаной папке семнадцатого века, чтобы подчеркнуть их высокую ценность. Эту папку все знали. Ван Тендело считал ее ворованной из музея.

Комиссия молча изучала юбки.

Стив тяжело улыбался, но не смог отказать себе в удовольствии пошутить.

– А носки она умеет рисовать?

Было заметно, что Пьер обиделся.

– Пьер, это отличная шутка, но не в этот день. Кондиционер не работает, мы все на пределе, мокрые, как плотва в Схельде. Давайте подпишем итоговый протокол и разбежимся. Нас еще дипломники ждут.

– Подпишем. Впишите имя. Элис Аистова. Со стипендией. И подпишем.

По интонациям было понятно, что вписать лучше.

Линда еще покрутила рисунки.

– Рисовать она не умеет, конечно. Но… академия для того и нужна, чтобы учить. Если Пьер что-то увидел...

– Стив, давай, соглашайся. Дайте мне сотворить чудо. Я хочу с ней работать. Я не отстану. Я хочу чудо.

– Пьер! – по голосу было понятно, что глава комиссии сломался.

Когда все разошлись, Пьер позвонил Элис и сказал, что конкурс она прошла. Так началась новая жизнь, которую Элис жила потом почти четыре года, до самой открытки.

Глава 27

Элис в Париже