Эпический цикл. Троянская война: Утраченный эпос

Образ её затмевал все предсказанья и страхи любые.

Троянцы же, внемля речам, усмехались в душе беззаботно:

«Сын Приамов, уйми же тревогу и смутные думы.

Зевс громовержец над миром владычествует благосклонно,

Гектор могучий хранит нас, и крепки твердыни Илиона.

Там за морями бушуют лишь волны и тёмные бездны,

Не совершится вовек предсказанный ужас тобою!»

Той же ночью, когда тьма скрыла землю под покровом,

Парис, лежа без сна, услышал шепот среди деревьев.

“Александр,” — прошептал голос, — “твой путь предначертан судьбою.

Не противься веленьям богов, ибо их власть неизбежна.

Елена ждёт тебя в Спарте, её красота — как заря,

Что разгоняет тьму, освещая пути человечьи.

Но помни: за сладкий дар любви платят кровью и слезами.

Троя падёт, но слава твоя останется вечной.

Выбор за тобой, сын Приама, но знай — нет пути назад".

Голос смолк, и Парис остался один с мыслями горькими.

Звезды холодно мерцали, как глаза богов-наблюдателей,

И он понял: судьба уже ведёт его к берегам далёким.

Вскоре Парис, побуждаемый волей богини Киприды,

Той, что любовь обещала Елены ему белокурой,

Стал собираться в дорогу, в Амиклы, что близко от Спарты.

Сердце его устремлялось за море, к награде желанной,

Забыл он горы родные и жизнь пастуха безмятежную,

Но не забыла его нимфа горная, нимфа Энона.

Дева прекрасная, дочь Кебрена, речного потока,

Что обитала на Иде, в тенистых лесах и долинах,

Нежно любила Париса, делила с ним ложе и думы, в браке сочтеном

Рея сама, мать богов, научила её прорицанью,

Видела нимфа грядущее ясно, как день пред очами,

Знала, что гибель несёт Александр из поездки далёкой.

Прежде ещё Аполлон, златокудрый владыка искусства,

Деву за кроткую душу почтил он божественным даром:

Травы целебные ведать и врачевать тяжкие раны,

Боль укрощать и недуги от смертных домов отвращать ей.

Сам врачеватель великий открыл сокровенные тайны,

Чтобы могла она жизни спасать, отгоняя погибель.

Вышла навстречу ему, когда он снаряжал корабли,

Слёзы текли по щекам её бледным, как горные струи.

«О Александр, мой возлюбленный, стой! Не стремись за пучину!

Вижу я пламя войны, что поглотит Илион наш священный,

Вижу я смерть твою страшную, стрелами злыми пронзённым!

Ради любви нашей прежней, останься со мною на Иде!»

Так умоляла Энона, цепляясь за плащ его белый,

Но Александр, ослеплённый мечтою о Леды потомке,

Слушать не стал предсказаний печальных влюблённой нимфы.

Воля Киприды влекла его мощно к брегам Пелопоннеса,

Нежно отстранил он руки Эноны, всходя на корабль,

И отплыл вдаль, навстречу судьбе и великой войне.

Вот уж готовы девять судов, просмолённые, чёрные смолой,

Паруса белые ветру навстречу трепещут упруго.

Сын Приамов Парис и Эней, благородный потомок Анхиза,

С верной дружиной взойдя, оттолкнулись от брега родного.

В Спарту далёкую путь их лежал, через синее море,

Где ожидала судьба их в лице белокурой Елены.

Муза, поведай, как Парис, сын Приама, достиг Лакедемона,

Где Менелай, копьеносец, правил народом, как лев средь долины.

Трон его — солнца сиянье, а слава — как гром средь утёсов.

Там Киприда, богиня, чьё яблоко златом пылало,

Пламя в груди Елены зажгла, что судьбы перевернет.

Так начался раздор, что сожжёт и Трою, и Элладу.

С розоперстой зарей, когда Эос, сметая росы,

Встала над морем, троянцы к песчаным брегам причалили.

Паруса, словно крылья, свернули, якорь — к пучине,

Вышли на берег в нарядах, что ярче злата сияли.

Парис же, сын Приама, в диадеме, что Гефест ковал,

Шёл, как бессмертный: умащенный елеем, в плаще багряном.

Следом Эней выступал, словно дуб средь кустарников низких,

В ярких доспехах медных; дружина несла за ним дары:

Ткани узорные, чаши чеканные, сталь закалённую в горне.

Шли они к Спарте славной, что гордо стояла средь долов,

Дивным казался дарданцам тот край, изобилующий травами,

Гера ж с Олимпа взирала и тихо рекла: «Начинается…»

В Лакедемон многославный Приамов сын прибыл вскоре,

Гостя радушно встречали Атрея потомки могучие.

Башни вздымались высоко, подобно вершинам Олимпа,

Медью окованы были врата и сверкали под солнцем.

Стражи стояли на них, копьеносцы в косматых шеломах,

Зорко взирая вокруг, охраняя покой Лакедемона.

После направился он в многобогатую Спарту Атрида,

Где Менелай обитал, повелитель народа ахейцев.

Тотчас отправили вестника к славному царскому дому

С вестью о том, что чужеземцы прибыли с щедрым дареньем.

Царь же, услышав о том, что пришли долгожданные гости,

Сердцем возрадовался, почитая обычай священный.

Двери раскрыл он широко дворца белокаменной твердыни,

Сам же навстречу пошёл, облачившись в хитон драгоценный,

Тканный искусно руками умелиц из нитей пурпурных.

Рядом с царём выступали проворные слуги дворцовые,

Золотом ярким сияли запястья на дланях служителей,

Готовых тотчас исполнить любое веленье владыки.

Вышел навстречу гостям Менелай, улыбаясь приветно,

И, протянувши десницу могучую сыну Приама,

Так обратился к нему со словами крылатыми царь тот:

«Радость великая мне, что прибыли вы в Лакедемон,

Гости желанные! Кто вы и с каких берегов появились?

Море великое знает немало опасностей грозных».

Тут отвечал Александр, склонив златокудрую голову:

«Царь Менелай, повелитель воинственных ратей спартанских!

Мы из Дардании славной, где правит Приам седовласый;

Я - Александр, его сын, а со мною Эней благородный.

Прибыли в Спарту твою посмотреть на прославленный город

И укрепить договор между нашими древними родами».

Царь ахейский гостей приветил радушно и ласково,

Вёл их сквозь двор, где под стопами плиты звенели литые,

Мимо колонн величавых, достойных чертогов бессмертных.

Следом рабы за пришельцами несли драгоценные дары:

Пурпур сидонский, кратеры с чеканным узором сражений -

Всё, что привёз Александр из-под стен Илиона священных.

У порога палат, где сияла, как звезда в час ночи,

Елена, рождённая Ледой от громовержца Зевеса,

Пряла она, на станке вышивая судьбы узлы —

Пурпурный плат, где битвы, корабли и кентавров бег.

Пальцы, что стройней кифары, пряжу свивали в песнь,

Солнце ж, целуя прядь её, спорило с золотом кос.

Парис же, едва узрев её, рукоять меча сжал,

Словно олень, что чует волка за сосной вековой.

«Сердце! Зачем ты рвёшься, как пёс на цепи?» — шептал,

Но взор устремил, где лик той, из-за кого рухнет мир —

Белее снегов Олимпа кожа, глубже моря сапфир очей…

«Так вот она — яблока златого кровавая мякоть!»

Склонилась царица, как кипарис под ветром Эвроса,

Шёлк её пеплоса шелестел, как крылья совы ночной:

«Гости благородные, будьте ж как дома в чертогах этих!

Я — Елена, чьё имя вам ведомо, наверно, с пелён.”

Голос её аргивянам показался звоном цитр священных —

Сладок, но полон той мощи, что рушит башни и троны.

Феб-Аполлон между тем на кровле дворца восседал там,

Взор обращая на смертных, которых вели предначертанья.

Будто стрелу золотую о мрамор он остро точил там,

Скрытой улыбкой храня на устах неизречённую тайну:

«Сердце троянца уже разгорается пламенем страсти,

Смертных сердца воспылают, покорные вечному року».

Парис же, глядя на деву, не мог произнесть ни слова,

Ибо Киприда-богиня его поразила любовью —

Стрелой огненной пронзила сердце его беззащитное.

Только Эней, величавый герой, сохранял хладнокровье,

Он преклонил колено пред дочерью Зевса могучего,

Так говоря: «О владычица Спарты, прекрасная ликом!

Слава о красоте твоей разнеслась по всему миру земному,

Как свет зари, что рассеивает тени ночи холодной.

Глаз твоих синь подобна небесным далям безбрежным,

А улыбка твоя — как весенний цвет в долинах Иды.

Душу твою благородную славят герои и пастырь,

Имя твое на устах у всех, кто восхищён тобою!»

Дева зарделась лицом, как цветок под лучами Гелиоса,

Очи потупила долу, подобно пугливой оленице юной.

Но Афродита уже расстилала незримые сети,

Тайно вливая в её сокровенное сердце желанье,

Чтобы, едва лишь узрев Александра, она восхитилась,

Ибо судила судьба ему обладать ею вечно.

Менелай между тем приказал готовить пир самый славный,

Дабы почтить гостей по закону святому Зевеса.

Слуги немедля столы расставили в зале просторной,

Покрыли скатертью белой, что снега альпийского чище,

Расставили блюда злата и кубки серебряные рядом,

В кратеры налили вина душистого, сладкого вкусом.

Жрец приступил к очищенью — водою омыли все руки,

Вслед приступили к закланью тельцов, что без пятен родились,

Жертву воздали богам, как велит им обычай священный.

Мясо же сочное слуги искусно на вертелах жарили,

Хлеб разложили в корзинах серебряных, пряности рядом,

Мёд благовонный в златых сосудах поставили царских.

В час, как устроено было всё к пиру вечернему пышно,

Место на троне занял Менелай, многомощный владыка.

Справа от мужа Елена воссела, богиням подобна,

Слева же сел Александр, и взор его, страстью томимый,

Жадно ловил красоту и сияние лика царицы,

Думы скрывая в груди и смущенье в душе затаённой.

Эней же, скала среди волн, восседал меж пирующих, рядом

С сынами Диоскуров — Кастором, чей жребий был смертен,

И Полидевком, рождённым от громовержца бессмертным.

Братья, хоть Ледой вскормлены, разной судьбой разделились:

Первый — дитя Тиндара, второй — от перунов Зевеса.

Чтили их в Спарте богами, ища в них защиты от бури.

Тут Александр, боговидный, как лань, что манит охотников,

К ложу Елены подступил, рок неся под хитоном пурпурным.

Чаши узорной эмали и ткани, что блещут зарницей,

Склал у ног её, жарко шепча: «Дарю тебе Трою!»

Взор же его, словно факел, скользил по челу той царицы,

Что рождена Немесидой иль Ледой от птицы небесной.

Вспомнил он, как бежала богиня, мелькая чешуйкой

В водах Еврота, как рыба, что бьётся в невидимых сетях,

Ланью дрожащей в дубравах… Но Зевс настигал её вихрем,

Крыльями лебедя бил и когтями орла рвал дорогу.

Слил их тела он в клубок — и Елена на свет появилась,

Искра, что Трою сожжёт в долгом пламени горьких пожаров.

Шёпот по зале пополз, как змея, между чаш и застолья:

«Помните ль, как Тесей дерзкий дочь Леды из храма похитил?

В крепости Афидн держал её дева, железом сковавши,

Думал — не справятся братья с защитой ворот семикратных.

Бурей они налетели и стены те в прах обратили.

Где же Тесеев престол? Тлен и прах. А Елена сияет».

Бровью Кастор повёл, из чертога в окно посмотрел он,

«Парус вдали — не к добру», — но слова его в смехе тонули.

Там Немесида незримо плела из обманов и клятв

Кружево горьких измен. Аполлон же, взирая на пир,

Лук натянул, направляя стрелу в тень того корабля,

Что на песке рисовал роковое своё предзнаменованье.

Так Полидевк говорил: «Подступили они многолюдной

Ратью к стенам Афидн и вели там жестокую битву.

Храбро сражались вожди, и тогда многославный сын Тиндарея,

Кастор могучий, в бою получил тяжелейшую рану.

Так возвратили сестру, но недуг тот остался надолго».

Видел Энея Паррасий с Тиндаридами в светлых палатах.

Пир продолжался весь вечер, и кубки с вином осушались,

Слуги носили блюда с мясами и сладости разные.

Сочные яблоки, финики с мёдом, оливки и смоквы

Расположились на столах, источая ароматы благие.

Пело ласкающе ухо звучание флейты пастушьей,

Пели аэды о славных деяниях мужей и героев.

Те повествовали о битвах былых под небом Эллады,

О Персее, что голову Медузы сразил беззащитной,

О Геракле, чья мощь сокрушила владык подземелья,

О Тесее, что Минотавра сразил в Лабиринте жутком.

Слушали гости внимательно, сердцем восхищаясь рассказам,

Ибо в них дух героев древних оживал перед ними.

Пировали в чертогах высоких, веселье царило у смертных,

Притчи сказывал им Менелай о далёких, неведомых землях.

Много он стран повидал, скитаясь по бурным морям и горам.

«Слышали ль вы, — говорил он, — как бушует царство Посейдона,

Где исполинские волны встают, сокрушая деревья и скалы,

Киты огромные в пене играют в пучинах бездонных?»

Парис же сказывал им о Трое, великой твердыне священной,

О Приаме, царе седовласом, и сыновьях, что как боги,

О Илионе, святыне богов, вознесённой над миром.

«Троя, — вещал он, — звезда средь вершин Идейских и снегов,

Крепость её неприступна, и стены до неба воздвиглись,

Боги хранят её славу, бессмертие ей даровали.»

С Крита стоградного плыл Идоменей, многославный воитель,

Судно его чернобокое волны секло в Эгеиде широкой.

Медною кормой рассекая хребты седовласого моря,

Быстро неслось к Лакедемону, ветром попутным гонимо.

Вот показалась Лакония, край Менелая державный,

Спарта предстала вдали, где царил многославный Атрид там.

Тихо к причалу пристало судно, и сходни спустили,

Вышел герой Идоменей, за ним меднодоспешные мужи.

В дом Менелая вступил он, высокий, с колоннами к небу,

Где ароматами кедра и мирры дышали палаты.

Встретил владыка его, светлокудрый потомок Атрея:

«Радуйся, Идоменей, Девкалиона славного отпрыск!»

«Чем я обязан визиту столь знатному? Сядем за трапезу!»

Руку пожал он герою и в зал повёл меж колонн пышных.

Там, на престоле резном из слоновой кости, воссела

Елена — прекрасней богинь, что вкушают нектар на Олимпе.

Взор её тихо сиял, как звезда, открывающая вечер,

И осенял благодатью чертоги, где пир был устроен.

Рядом с нею, на лавке драгоценной, воссел иноземец,

Тот, кто прибыл недавно из Трои, из дома царевича древнего.

Парис, боговидный юноша с кудрями, вьющимися как пламя,

Взор его мягко светился, и голос звучал, как у флейты,

В пышной одежде сидел он, фригийской, с узором богатым,

И удивлял красотою и статью, достойной бессмертных.

Молвил Атрид Менелай, указывая на гостя Париса:

«Вот он, Парис, сын Приама, владыки великой Трояны,

Гость наш, из дальнего края, прибыл недавно к чертогам.»

Кивнул Парис головою, сияя приветливой лаской,

Критский вождь наблюдал за ним, видя и стать, и манеры,

Словно Аполлон в одеждах, богов озарением полный.

Стол накрывали рабы проворные, щедро и быстро:

Мясо быков молодых, и вепрей, добытых в Тайгете,

Птицу пернатую, рыбу, и сыр из овечьего молока,

Пенилось вино прамнийское в чашах из чистого серебра,

Мёд золотистый струился, благоуханный и сладкий,

Ели герои с беседой и тостами, весело, мирно.

Молвил Идоменей о богатстве и силе критян воинов,

О стоградовом Крите, и стенах его медью блистающих,

Менелай же рассказывал о Лаконии — тихом царстве,

Парис же славил Трою — твердыню, хранимую божеством,

Иногда взгляд его вдруг скользил на Елену прекрасну,

Словно пчела, что летит к ароматному цвету весеннему.

Елена ж, опустив глаза, вышивала пурпурной тканью,

Редко роняла слова, но звучал её голос, как песня,

Мягкий, как ручей горный, весной пробуждённый к движенью,

Пальцы её вышивали узоры, где бог был с героем,

Ткань оживала, как будто божественной нитью водима,

Тихо, но светло, жила Елена в чертогах Менелая.

Афродита смеялась, играя зеркальною гладью лучистой,

Где отражалась Елена, чей взор, словно быстрая стрелка,

Сердце Париса пронзил и зажёг сокровенное пламя.

«Ты будешь его», - прошептала богиня, таящая козни, -

То, что пожрёт корабли и в пепел обратит твердыни.

Так начиналась судьба, но сгущались над Спартой тени.

Дни протекали в пирах и беседах, охотах весёлых,

Но Идоменей, Девкалиона потомок, к отчизне стремился.

Дело звало его, на Крите народ ожидал и законы.

Так обратился к Атриду, когда закатился Гелиос:

«Друг Менелай, благодарен тебе за приют и за щедрость,

Но возвращаюсь на Крит, где народ мой нуждается в правде».

Опечалился сильно Атрид, но держать не решился друга.

Щедрые дары принёс он: сосуды из злата и серебра,

Ткань узорчатую, меч в ножнах с рукоятью слоновою.

Идоменей же в ответ преподнёс ему лук свой критский,

Стрелы калёные, верные, в цель устремлявшиеся прямо,

Что не минуют её, исполняя веленье судьбины.

Снова к пристани вышли, где судно готово к отплытию,

Ветер попутный надувал паруса, как грудь у бойца,

Руку пожал Идоменей Менелаю в прощальном молчаньи,

Слово промолвил Елене, желая ей счастья и мира,

На Париса взглянул и заметил предчувствие темное в сердце,

Словно орёл в высоте предвещал небывалое горе.

Взошёл на корабль Идоменей, и гребцы ударили веслами,

Судно отчалило быстро, пронзая лазурь бесконечную,

Прямо к родному Криту направился царь и воитель,

Где его ждали заботы, дела и решенья народные.

Спарта ж осталась позади, в свете вечернего неба,

Словно виденье, ушедшее в сны, но не стёртое в памяти.

В светлых покоях Елена, длинноодежная, с дочерью милой,

Гермионой златокудрой сидела, трудясь за работой.

Рядом дитя её нежное, словно птенец беззащитный,

К матери льнуло своей, ища в ней любовь и отраду.

Может, слеза покатилась с ресниц её светлых, как небо,

Или ручонка к ладони тянулась, защиты желая.

Матерь обняла дочь, положив на колени с улыбкою тихой,

«Что ты, дитя моё милое? — молвила нежно Елена, —

Игры наскучили, ль грусть посетила душу твою?»

Пальцы коснулись волос её мягких, как мёд и как солнце,

Словно цветок берегла, опасаясь дыхания ветра,

Шёпотом сказку вещала про нимф и пастухов Аркадии.

Взор свой вливала в глаза Гермионы — подобной рассвету,

Сердце наполнилось светом, неведомым даже бессмертным,

«Спи, моя радость, — шептала она, — пусть Олимп тебе сны ниспошлёт,

Яркие, как лепестки, безмятежные, словно лазурь Эгея.»

Гладила дочь, забывая о том, что беда предвещается вскоре,

Только любовь её жила в тот миг, неизменная, чистая, вечная.

Лишь воротился в чертоги свои Идоменей из Спарты,

Горькую весть он узнал: Катрея дыханье пресеклось.

Тотчас гонца снарядил он, быстрейшего в беге, к Атриду,

Чтобы поведать о скорби, постигшей великое царство.

Вестник помчался стрелою, не зная ни сна, ни покоя,

К дому царя Менелая, где пир затевался богатый.

Но меж веселья и пира в чертоги вбежал вестовещий,

Весть он принёс от Критского царства: Катрея не стало,

Критский владыка почил, и готовят обряд погребальный.

Радостно встретил Атрид Менелай гонца быстроходного,

Щедро кормил его мясом и сладким вином из сосудов,

Долго внимал он речам, сокрушаясь о горестном роке.

С тяжким сердцем Атрид покидал Илионского гостя,

Дом и супругу Елену оставил, доверив заботам

Братьев её, а затем на корабль чернобокий поднялся,

Мощно гребцы налегали на вёсла, и море шумело,

К острову Крит направляли они свой бег безотложный,

Катрею отдать погребальный обряд по чести высокой.

Парис же, богоподобный, как лис меж колонн притаившийся,

Ждал, когда Геспер зажжёт вечернюю звезду над землею,

Чтобы тьма, как покров фиалковый, скрыла чертоги Спарты.

Сердце его колотилось, как птица в силках птицелова,

Мысли летали, как пчёлы весной, собирая тревогу,

Всё предвкушая тот миг, как похитит супругу владыки.

Сын же Приама, Парис, чьи речи - как мёд и отрава,

Смущал героев простых, лишённых небесной премудрости.

Крадучись, встал у собрания, где добыча делилась,

И, точно змей, проскользнул он меж них, сея спор и раздоры.

Каждому словом лукавым он разум затмевал и сердце,

Чтобы отвлечь их от тайного замысла хитроумного.

Братья Диоскуры, Кастор-конеборец и мощный Полидевк,

Дети различных отцов и прекраснейшей Леды земной,

Огненным взором объяты, узрели дев Афаретидов -

Идаса с Линкеем славным, роднёю им близкой по крови.

Пламенем жажды горели их души, и вскоре с отвагой

Дев из-под самого брачного крова герои похитили.

Идас был силой велик, а Линкей зорким взором прославлен,

Видел сквозь землю и воды, но ночь ослепляла героя.

Вместе на вёслах «Арго» они к берегам дальним стремились,

Идас с Гераклом сидел, рассекая солёные волны.

Фебу с Гилайерой нежно ласкали в объятиях герои,

Тех, что у братьев отняли, забыв про былые обеты.

Гнев охватил Афаретидов, в их сердце змеёй зашипело,

Но уступили они воле дерзкой и силе бессмертных.

Свадьбы сыграли герои, и вскоре супруги родили

Каждому сына-наследника, радость в домах распростёрлась.

Время летело, и раны былые в тумане забылись,

Мир заключили герои, о прежних раздорах молчали.

Феба сияла лицом, словно месяц в полночном покое,

Косы её золотились, как колос под солнцем палящим.

Станом стройна Гилайера, очами как небо лазурна,

Счастье познали они, позабыв о разлуке невольной.

Сына родила одна - Мнасилея, другая - Аногона,

Радость отцов превзошла все земные былые тревоги.

Но в глубине затаилась обида в сердцах уязвлённых,

Идас с Линкеем во мраке коварные думы питали.

Месть, словно пепел остывший, под ветром опять разгоралась,

Мир их казался лишь тенью, обманом для взора людского.

Злоба змеёю вползала в их души на пиршествах шумных,

Ждали они лишь мгновенья, чтоб долг свой кровавый исполнить.

Вместе однажды пошли они в край Аркадии тихой,

Где на лугах под дубами паслись золотые быки.

Много добычи угнали и сев под зелёной листвою,

Стали делить меж собою добычу, как водится людям.

Быка большого рассекли на четыре отдельные части -

Кто первым съест, тот получит полстада по клятве взаимной.

Идас, могучий, чья сила превыше сил многих смертных,

Первым сожрал он свой жребий, пока остальные дремали,

Брату помог Линкею, чьи очи пронзают и сумрак.

Так Афаретиды добычу забрали и всё своё стадо,

Смех их звучал в Мессении, родине их и гордости края,

Где под охраной селений богатство своё унесли.

Братья Диоскуры, пир завершив, разгадали коварство,

Гневом вскипев, запрягли быстроногих коней и помчались.

В земли Мессении прибыли, в край, где пастухи Посейдону

Жертвы свершали в покое у горы Ифомы зелёной.

Громко взывали к народу, что древний обычай нарушен,

Что Афаретиды весь скот захватили обманом бесчестным.

Те же как раз на алтарях Посейдону палили жертвы,

Пламя вздымалось, и дым к небесам возносился высоким.

Этим мгновеньем воспользовались Диоскуры отважно,

Взяли не только быков, но и прочий скот с пастбищ обширных,

И повернули назад к Лакедемону славному снова,

Зная, что вслед за обидой придут и погоня, и мщенье.

Скрылись они в дупле величавого дуба лесного,

Что простирал свои ветви высоко к пределам эфира.

Но Линкей, чьё зрение видело сквозь все преграды земные,

Первым узрел там Кастора, таившегося меж листвою.

«Вижу их, Идас! - вскричал он. - Вот воры добычи угонной!»

Так началась между ними великая грозная сеча.

Копья летели, как молнии Зевса, со свистом и гневом,

Щиты загремели, мечи рассекали и воздух и тело.

Кровью обильно покрылись поля у дороги широкой.

Кастор пал первым, копьём поражённый Линкея могучим,

Пал он, как кедр вековой, сокрушённый дыханием бури.

Идас же стелу огромную бросил в Полидевка с гневом.

Но Полидевк, порождённый бессмертным Кронидом-владыкой,

Удар отразил и Линкея поверг молниеносно.

Идас остался один, но не дрогнул душою могучей.

Зевс же метнул с высоты огневицу, пылавшую ярко,

И испепелил Афаретида, дерзнувшего спорить с богами.

Выжил один Полидевк, над телом рыдая Кастора.

Плакал он, брата обняв, как герои рыдают над павшим,