Эпический цикл. Троянская война: Утраченный эпос

Афродита же, видя почтенье, улыбнулась светло,

Словно заря, что восходит, разгоняя туманы ночи.

«Радуйся, сын Приама, - молвила нежно богиня, -

Помни: я рядом всегда, скрытая в тени облаков.

В трудное время вспомни мои тебе речи, герой,

Ищи меня в каждом вздохе, в каждом луче солнца.

Я дам тебе силу, чтоб выдержать все испытанья,

Что на пути к великой славе судьба уготовила.

Но помни: война неизбежна, и кровь прольётся рекой.

Мужество нужно тебе, чтоб выдержать всё впереди».

Так говорила она, и свет озарил всю округу,

Словно заря, что восходит, разгоняя туманы ночи.

Парис внимал ей, и сердце забилось от счастья,

Но в глубине души тень легла, словно туча пред бурей.

«Что ждёт меня?» - думал он, но не мог найти ответа,

Ибо грядущее скрыто от взора бессмертных и смертных.

«Ныне же, только скроется Гелиос в волнах широких,

Путь свой направлю к Трое, к стенам её богозданным,

Дабы предстать пред отцом, старцем почтенным,

Дабы пред матерью встать, что слёзы лила понапрасну.

Их обниму я, утешу печали, что сердце терзали,

И докажу, что достоин я званья царевича Трои!»

Молвив так, обернулась богиня облаком лёгким, душистым,

Что ароматом наполнило воздух, как будто весна наступила.

И вознеслась на Олимп златоверхий, где боги пируют беспечно,

Радуясь выбору смертного, что принёс ей победу надменно.

Гера ж и дева Паллада, окутаны тучами мрака густого,

Прочь удалились, питая в сердцах своих месть и вражду к Илиону.

Долго стоял Александр на вершине горы молчаливой,

Посох пастуший сжимая, что стал бесполезным отныне.

Нет золотого плода, но ладонь его тяжесть припомнит,

Тяжесть грядущей судьбы, что легла непомерною ношей.

К мирным стадам обернулся, что вновь на лугах безмятежны,

Тяжко вздохнул он, поняв: жизнь пастушья на Иде угасла.

Словно как тень меж деревьев скользит в тишине безглагольной,

Мысли неслись его к Трое, где ждала великая доля.

«Кто я теперь? - он гадал. - Сын царя иль пастух заурядный?

Как же примут меня те, кто не знал меня долгие годы?

Будет ли рад мне Приам, или встретит он взором холодным,

Скажет, что чужд я дворцу, хоть и кровь нас связала едина?»

Ветер шептал меж ветвей, отвечая на думы тревожно,

Листья шуршали кругом, словно древние повести пели.

Долго стоял он в раздумье, сомненьем томимый глубоким,

Медленно тьма опускалась, окутав покровом всю землю.

Звёзды зажглись в небесах, точно очи богов беспристрастных,

Взгляд их почуял Парис, пронзающий душу до бездны.

Духом собравшись, пошёл он по узкой тропе каменистой,

Сердце стучало в груди, предвещая великие бури.

Там, позади, лишь стада - его прежний мирок одинокий,

Путь впереди пролегал к неизвестности тёмной и светлой.

Так начиналась судьба, как река, что из русла выходит,

Чтобы нестись по камням, куда рок неизбежный направит.

Песнь четвертая

Парисиада

Муза, воспой же мне вновь, как Парис, Александром зовомый,

Богоподобный Приамид, чей лик красотою сияет,

Дар получив от богини Киприды, любви владычицы,

В Трою священную, град крепкостенный, назад возвратился,

Где Дарданид Приам, убелённый годами и скорбью,

Скиптром державным владел, почитаем народом троянским.

Долго блуждал Парис с горы Иды вниз, по дебрям и тропам,

Мысли его всё о той, что должна затмить всех земных дев,

О Елене прекрасной, супруге царя Менелая.

С каждым шагом в душе его зрела отвага безумца,

Что готов вызвать гнев бессмертных, похитив супругу чужую,

Но о том песнь иная, теперь же о встрече с родными.

Слушай же далее, друг, как судьба направляла героя.

В Трое справляли торжественно игры по сыне пропавшем,

Мёртвым считали Париса, в горах средь лесов позабытым.

Главным призом был телец, что сиял белизною чудесной,

Бык, что для всех оставался тайной, вскормленный Парисом,

Лучший в стадах, его гордость и радость в пастушеской жизни.

Так как Парис был привязан душою к быку дорогому,

Сам он решил повести его в Трою на игры священны,

Чтобы принять в них участье и вновь завоевать его честно.

Множество было наград, что блистали на солнце победно:

Чаши узорные, полные злата, и медные треножники,

Ризы, тканные искусно руками троянских красавиц,

Копья с наконечником острым и луки упругие, гладкие,

Щит круговидный из семи бычачьих кож наслоённых.

Люди стекались со всех переулков троянского града,

Гул их речей разносился над площадью, словно над морем.

Старцы, мужи и отроки - все собрались для совета,

И среди них, на престоле высоком, сидел старец Приам.

Трои народ многолюдный сходился к священным игрищам,

Гул их речей разливался кругом, как поток водопадный.

Старики, юноши, дети - все были здесь, кто чтит обычаи древних,

И среди них, на высоком престоле, сидел старец Приам,

Словно дуб, что стоит над равниной, ветвями касаясь небесных,

Скорбь его сердце терзала, как ветер листья с древесных вершин.

Гекуба, мать его, плакала тихо, склонившись к ступеням,

Слёзы текли по щекам, как роса на траве поутру:

«Где ты, мой сын? Ведь я знала, что смерть тебя ждёт на Иде!

Брошен младенцем в горах, Агелаем оставлен на гибель...»

Но в этот час, невидимый очами пока, уже близился тот,

Кого они оплакивали, чья судьба изменит их жизнь навсегда.

Парис же, ступая по тропам, чувствовал близость родного,

Словно сердце его знало дорогу, как знает голубь свой дом.

Ветер играл его кудрями, будто его благословляя,

Солнце склонялось к закату, заливая землю светом янтарным.

Впереди уже виднелись стены Трои величественные,

Крепкие, словно щит, воздвигнутый богами для защиты людей.

Вот уж и Скейских ворот достигает он, пылью покрытый,

Долгой дорогой утомлён, но душою к отчизне влекомый.

Взор его ищет знакомые лики, но робость им движет:

Вдруг да узнают его, осуждённого волей Приама?

Скрытно вошёл он под своды, где гомон толпы нарастал уж,

Смешан с дыханием праздника, что ожидал Илион весь.

Слышит ликующий гомон толпы, что на площадь стекается густо,

Видит арену для игрищ, где юноши силой померяться

Ныне готовы пред всеми, снискав себе славу и почесть.

Кровь в нём взыграла пастушья, но царская вспыхнула ярче,

Дерзкий замыслил он план: в состязаньях принять участье,

И доказать всем богам и троянцам, чего он достоин.

Праздник уже начинался, народ собрался великий,

Старцы на креслах из камня, в венцах, ожидали зрелища.

Юноши, стоя вокруг, шумели, как волны морские,

Жёны прекрасные с веретён нить отложив ненадолго,

Девы в одеждах струящихся, с лентами в косах душистых,

Все устремились на игры, что даст им отраду от горестей.

Трубы звучат, возвещая начало состязаний славных,

Первыми выезжают возницы на колесницах блестящих,

Каждый четвёркой коней управляет, натянуты вожжи.

Дрожью дрожит колесница, возница весь в пене конской,

Пыль от копыт столбом поднимается к небу высокому,

Крики несутся вслед бегущим, народ волнуется часто.

Вот уж на финиш пришёл Полидор, Приама отпрыск младший,

Первый средь равных, ему достаётся треножник литой.

Но уж глашатай зовёт на состязания новые, прочие,

Где победитель получит награду достойно деяниям.

Вдруг на арену выходит пришелец, прекрасный обличьем,

Юноша стройный, чьи кудри темнели, как гроздья гиацинта.

Был то Парис, но никто не узнал его в пышном наряде,

В беге он всех превзошёл быстротою божественных ног.

Брата Гелена он вмиг обогнал, изумлённого бегом,

Словно Борей ледяной, что листву по равнине гоняет.

Ноги едва ли земли у него прикасались подошвой,

Локоны вились чернее смолы, словно грива коня.

Пот на челе выступал, как роса в час полночный на розах,

Дивный сей юноша ликом затмил всех мужей Илиона.

Станом прекрасен он был, точно тополь в долине зелёной,

Взором сиял, как звезда, что предвестницей солнца встаёт.

Сила и грация в нём сочетались в союзе чудесном,

Смертный по виду, но богом казался он взору толпы.

Лук изогнутый взял он, украшенный златом блестящим,

Целил в голубку, что к мачте высокой была пригвождена.

Метко стрела полетела, верёвку в мгновение сбила,

Птица рванулась на волю, в лазурное небо взлетая,

Только напрасно Парис ожидал безусловной победы -

Хоть и попал он в летящую, первенство было за иным.

Громко народ ликовал, видя птицу, упавшую в прах свой,

Но по закону игры не достался венец молодому.

Слишком поспешным был выстрел, хоть в воздухе цель и настигнута,

Слава ушла от него, лишь коснувшись крылом на прощанье.

Так и в судьбе: не всегда тот, кто точен, уходит героем,

Горький урок получил он под крики толпы равнодушной.

В метании тяжкого диска, отлитого искусно из меди,

Все уступили ему, заслышав свист диска в полёте.

Дальше всех он отправил снаряд свой могучей рукою,

Так что диск, просвистев над головами толпы изумлённой,

Пал на поле далёком, подняв столб пыли высокий,

Крики восторга вызвав в сердцах сынов Илиона.

После вступил он и в бой кулачный, где сила решает.

Крепко обвил он ремнями запястья могучие рук,

Вышел навстречу противнику грозному, сыну Ареса.

Долго сражались они, раздавались удары глухие,

Но Александр, направляем незримо богиней Кипридой,

Сбил с ног соперника мощным ударом, победу снискавши.

Тут поединок вольной борьбы объявили глашатаи,

Где соперники, телом нагие, умащенные маслом,

Спину и грудь противника ищут обхватом могучим.

Вышел Парис, и к нему Деифоб, Приамид крепкорукий,

Не ведавший, что с братом родным придётся сражаться.

Стали кружиться они, как львы молодые в пустыне.

Ловкость свою показал тут Парис, неземной и отважный,

Раз обхватив Деифоба за стан напряжённый, могучий,

Силой своей приподнял его и на землю низринул,

Так что песок взметнулся вверх от падения тяжкого.

Трижды бросал он брата, и трижды тот был побеждаем,

В прахе лежал Деифоб, удивляясь силе пришельца.

Тяжко дыша после боя, поверженный сдался Деифоб,

Голову низко склонил пред безвестным и сильным героем.

«Кто ты, скажи, чужеземец?» - спросил он, исполненный тайны.

Но промолчал победитель, лицо закрывая плащом лишь,

Шёпот пошёл по рядам, словно ветер в лесу зашуршал вдруг,

Все лишь гадали, откуда пришёл этот дивный воитель.

Сердце Гекубы забилось, когда на него посмотрела,

Слёзы застлали глаза, словно тучи на небе весеннем.

«Как он похож на того, кто потерян был нами когда-то!» -

Тихо шептала она, не решаясь поверить надежде.

Старый Приам подошёл, но молчал незнакомец сурово,

Тайну свою сохраняя под взглядом толпы и владыки.

И вот пятиборье - искусство, что силу и ловкость являет:

Бег, прыжки, метание диска, борьба и копья полёт.

В каждом из них без сомнений Парис выделялся особо,

Стал он победителем, славу добыв для всего Илиона,

Юноша, богоподобный, явил свою силу народу,

Весь народ торжествовал, видя доблесть в Парисе.

После затеяли бой на мечах, щитами прикрывшись,

Где искусство и сила сплетаются в танце смертельном.

Против Париса встал Гектор, надежда и слава троянцев,

Брат его старший, ещё не узнавший пришельца младшего.

Долго мечи их скрещались, гремя, как гром в поднебесье,

Искры летели от стали, как звёзды во мраке полночном.

Равными были они в поединке, богами храняемы,

Ни один не мог одержать над соперником верх окончательный.

Видя сию невиданную отвагу и силу чудесную,

Старцы дивились, глядя на пришельца безвестного.

Кто сей юноша, спорили старцы, что дерзко сражается

С самим Гектором, вождём армады троянской могучей?

Тут Кассандра-пророчица, дева с очами безумной,

Что наблюдала за играми с башни высокой дворца,

Вскрикнула громко, узнав в победителе брата родного:

«Брат мой! Парис! О несчастный! Зачем ты вернулся на горе?

Вижу я гибель твою и погибель твердыни троянской!

Прочь изгоните его, иль постигнет нас кара богов!»

Голос её пронёсся над площадью, словно гром внезапный,

Стихли мгновенно толпы, замерли в ужасе люди,

Смолкли глашатаи, трубы свои опустившие медные,

Ибо известно было всем, что в безумных речах Кассандры

Феб Аполлон иногда глаголет правду грядущего,

Хоть никогда ей не верили люди - то кара от бога.

Гектор, услышав слова сестры, отпрянул от юноши,

Пристально вглядываясь в лицо пришельца прекрасное.

Вдруг узнал он черты, что с детства хранил он в памяти,

Видит он брата младшего, что врагом считал в поединке.

Опустил свой меч Гектор могучий, к Парису приблизился,

Два героя стояли недвижимо, взоры скрестивши.

«Брат ли мой ты, Парис?» - прервал молчание Гектор.

Дрогнули губы пришельца, и слёзы блеснули в очах его,

«Да, я Парис, сын Приама и Гекубы, отец твой - отец мой».

Бросились братья в объятья, забыв о поединке ратном,

Слёзы текли по ланитам, мешались с потом сражения,

Брата к груди прижимал Гектор, как мать младенца родного.

Словно река, что разливается в поле после дождей,

Так их чувства переполнились радостью встречи долгожданной.

Но тень печали легла на сердца, как туча пред бурей,

Ибо слова Кассандры всё ещё звучали в ушах людей.

«Что ждёт нас впереди?» - думал Гектор, сжимая руку брата,

И не мог он найти ответа, ведь судьба уже шла своей дорогой.

Но не поверили ей и на этот раз скорбные люди.

Царь Приам старый и Гекуба-мать, проливая слёз потоки,

Сына признали, обняли, ввели во дворцы златоглавые.

Радость великая в Трое настала по сыне обретённом,

Голос Кассандры звучал одиноко, как вой ночной совы,

Предупрежденья её утонули в ликующем шуме народа.

Гнев запылал в Деифобе, обидой тяжёлой терзаемом,

Брату он первенство в играх отдать не желал добровольно.

Долго в душе он носил недовольство и горечь раздора,

Но, увидав ликованье отца и родимой Гекубы,

Сердце смягчил он своё, позабыв про былую вражду вмиг,

К брату пришёл и обнял его, мир утверждая навеки.

На всю ночь зажгли очаги, и свет факелов озарил город,

Жертвы богам приносились, вина лились рекою бурною.

Песни звучали о подвигах славных и прошлых деяньях,

Трои сынов знаменитых, что Зевс породил от смертных.

Пировали троянцы, забыв на время о тяжких трудах,

Счастливы были все, кроме Кассандры, тьму грядущую зрящей.

В зале высоком дворца, где колонны к своду стремятся,

Где мозаика пола блестит, затейливо выложенная,

Где на стенах златотканых картины битв и сражений,

Там расспрашивал Приам о судьбе давно потерянного сына.

Лиру взял тут Парис и песнь затянул звонкогласную,

Чтобы поведать отцу и всем собравшимся правду свою.

Молвил Приаму Парис, и румянец покрыл его щёки:

«О мой родитель, троянцев властитель, чьё слово священно!

Три небожительницы предо мною предстали в сиянье:

Гера сулила мне власть над Азией всей необъятной,

Славу в сраженьях кровавых сулила Паллада Афина,

Но Афродита любовь обещала прекраснейшей девы.

Я лишь исполнил обет, что давал в час великого спора.

Знай же, отец, что с тех пор стал я вечным рабом своей страсти,

Ради любви я готов принимать все невзгоды и муки».

Тихо внимал ему старец, и сердце его вдруг смягчилось,

Словно бы воск под лучами небесного солнца растаял.

«Сын мой, - сказал он, - пусть боги решают земную судьбу».

Но в глубине души старца тень тревоги легла,

Словно туча, что скрывает свет солнца перед грозою.

Кассандры голос всё ещё звучал в его мыслях,

И хоть никто не верил пророчице, страх оставался.

«Что ждёт нас впереди?» - думал он, сжимая скипетр,

Ибо неведомы смертным пути, что назначены Мойрой.

Молвила так Киприда мне: «Сын Приамов, внемли мне!

Дам я тебе не богатства несметные, скипетр не дам я,

Но подарю я любовь белокурой Елены прекрасной,

Той, что как лебедь плывёт по палатам в Лаконии дальней,

Дочери Леды и Зевса, что тучи сбирает над миром».

Яблоко ей протянул я, её предпочтя перед всеми.

Царь Приам, слушая речи прекрасного сына Париса,

Тяжко вздохнул, и морщины легли на чело его скорбно.

Голосом тихим, в котором забота с печалью сплелись,

Так он промолвил, взирая на сына с отцовской любовью:

«Сын мой возлюбленный, Александр, сердцу отрада и мука!

Сладок был дар Афродиты, но горек к нему путь лежащий.

В Спарту далёкую плыть через понт винноцветный и бурный,

Где Посейдон, колебатель земли, насылает валы.

Много опасностей ждёт мореходца в пучине солёной,

Гнев Менелая-царя, крепкостенной Лаконии мужа,

Славного внука Атрея, чей род проклят богом бессмертным.

Но коль бессмертные так порешили, как смертным противиться?

Словно река, что стремится вперёд, разливаясь широко,

Так текут мысли наши, наполненные страхом и болью.

Знай же, мой сын, что судьба, как стрела, неизбежно летит,

И если боги решили, то нам лишь принять их веленье.

Будь же храбр, как герой, что идёт навстречу своей судьбе,

Но помни: за сладкий дар любви платят кровью и слезами».

Приам умолк, и тишина воцарилась в чертогах высоких,

Словно тень, что скользит меж деревьев в вечерней прохладе.

Парис стоял недвижимо, и сердце его билось сильно,

Как будто предчувствуя бури, что грянут в далёкие дни.

«Что ждёт меня впереди?» - думал он, глядя в очи отца,

Ибо никто не прозрит, что готовит грядущее людям.

Сам же Парис, обещанием сладким богини волнуем,

Духом летел уж за море Эгейское, к брегу чужому,

Где, по рассказам, сияла красой несравненной Елена.

Он отбирал для поездки дары драгоценные, ткани

Пышные, злато чеканное, кубки искусной работы,

Дабы владыку Спарты склонить и явить своё знатство.

Воинов храбрых призвал он, испытанных в играх и схватках,

Верных друзей, чтоб делили с ним тяготы долгой дороги.

Зорко следил, как смолу собирают для быстрых кораблей,

Как натирают до блеска оружье, что медью сверкает,

Как паруса белоснежные шьют для попутного ветра,

Всё помышляя о встрече, что рок предначертал ему властно.

Так он изрёк и велел созывать на совет немедля

Старцев троянских, чьи кудри давно серебром забелели,

Мудрых советников, чьи размышления всегда были вески,

Чтобы решить неотложно, как строить суда быстроходны,

Чёрные струги морские, просмоленным пахнущие боком,

Для путешествия сына в далёкие земли ахейцев.

Тут же предстал пред собраньем Ферекл, Гармонида потомок,

Муж, чьи искусные руки из дерева диво творили,

Зодчий прославленный, знающий тайны лесов и морей.

Молвил он так, обращаясь к Приаму, владыке народов:

«О повелитель великий, чьё слово для нас нерушимо!

Знаю я дело своё, корабли возводить быстрокрылы.

Там, на горе многолесной, на Иде, обители нимфы,

Сосны стоят вековые, прямые, как стрелы для лука,

Крепкое дерево их – вот основа для нашего флота.

Дай мне лишь срок, и рабочие руки, и волю твою,

И поплывут по волнам корабли, как летящие птицы,

К брегу ахейскому прямо, где царствует славный Атрид».

Слово его одобреньем встретили старцы седые.

Тут поднялся благородный Эней, сын Анхиза героя

И Афродиты самой, что с Олимпа на землю спустилась.

Голосом звучным и смелым сказал предводитель дарданцев:

«С Александром-Парисом и я разделю путь опасный,

Ибо того пожелала богиня, родившая меня от смертного.

Словно тень, что следует за путником в час полуночи,

Так я готов следовать за другом, что зовёт меня к славе.

Думаю я гнев Менелая и мощь его воинов грозная будет,

Но не страшусь я ни бури, ни стрел, ни копья острия.

Если судьба нам уготовила встречу с врагами,

Будем стоять до конца, как скалы против волн океана.

Пусть же Ферекл воздвигнет суда, а мы, собравшись с отвагой,

Выйдем в море винноцветное, где Посейдон правит волной.

Если боги благосклонны, то путь наш увенчается славой,

А если нет — то погибнем, как герои, достойно и честно.

Крепко сожмём мы щиты, не дрогнув пред ликом Аида,

Ибо бессмертье стяжает лишь тот, кто не знает сомненья.»

Тихо внимали ему старцы, и сердца их смягчились,

Словно воск под лучами солнца, что тает безмолвно.

«Сын мой,» — сказал Приам, — «пусть боги хранят вас в пути,

И да поможет вам воля Киприды, что выбрала Париса.

Но помните: за сладкий дар любви платят кровью и слезами.»

Так говорил он, и радость наполнила сердца всех присутствующих.

Будут суда мои крепко сбиты и густо просмолены,

Легко гладь рассекут они волн в Эгейском просторе,

Славу неся и Приаму-царю, и Киприде прекрасной!

Так рек Ферекл — и работа под Идой вмиг закипела,

Там, где в лесной тишине вековые скрываются нимфы,

Блещут секиры, и сосны ложатся во прах перед ним.

А Александр и Эней, не гнушаясь труда простого,

Рядом стояли, сердца их горели огнём нетерпенья.

Падали сосны с тяжёлым гуденьем, как воины в битве,

Эхо неслось по ущельям горы, пробуждая кентавров.

Стружки вились золотые под тёслами плотников ловких,

Воздух наполнился запахом свежей смолы и древесной.

Киль заложили тяжёлый, как будто хребет исполина,

Рёбра-шпангоуты гнули огнём, придавая им форму.

Доски ложились одна за другой, прилегая друг к другу,

Щели смолою пахучей мазали, чтоб влага не шла.

Мачты, как копья гигантов, вонзились в небесную синь,

Белые ткали из льна паруса, что ветра уловили бы.

Но средь трудов и надежд раздавался и голос печальный –

То Кассандра-пророчица, дочь Приама-владыки,

Дева прекрасная ликом, но скорбная духом глубоко,

Видя суда, предрекала грядущее горе отчизне.

С расплетённой косой, и с очами, горящими дико,

Так восклицала она, простирая дрожащие руки:

«Горе, о Троя! О город великий, твердыня святая!

Горе тебе, мой отец Приам, и всему поколенью!

Вижу огонь я — багровое пламя уже подступает,

Что поглотит Илион наш, и башни, и храмы навеки!

Слышу я стоны и плач матерей, потерявших сынов,

Вижу я смерть копьеносца великого, Гектора-брата!

Вижу, как ты, Александр, виновник беды неминучей,

Падаешь, сражённый стрелою, в кровавую пыль под стенами!

Вижу Энея, бегущего прочь с богами родными!

Прах и руины останутся там, где стояла держава!”

Так прорицала она, вдохновлённая Фебом-стрелком,

Но проклял бог её дар, и никто не внимал её крикам.

Братья смеялись, отец лишь вздыхал, отводя свои очи,

Думая: “Бедная дева, рассудок её помутился”.

Ибо таков был удел Кассандры — вещать только правду,

Но не иметь никогда и нигде никакой веры к слову.

В это же время Гелен, брат-близнец Кассандры несчастной,

Тоже провидец, но чтимый народом за мудрость и ясность.

Сыну Приама предрёк, хоть и мягче, но столь же печально:

“О Александр, послушай меня, твоего брата-вещуна!

Путь твой лежит через море, и Спарты достигнешь ты брега,

Там Менелай светлокудрый тебя примет с честью радушной.

Будешь ты гостем желанным в палатах Атрида богатых,

Но лишь похитишь Елену, жену его, Леды потомка.

Гнев пробудишь ты ужасный в сердцах у ахейских героев.

Тысячи чёрных судов соберутся под знаменем мести,

Десять кругов совершит Гелиос над землёю широкой,

Прежде чем кончится брань под стенами Трои высокой.

Много падёт храбрецов, и троянцев, и быстрых данаев,

Кровь обагрит берега Симоента и Ксанфа седого.

Город падёт наш великий, сожжённый огнём беспощадным.

Так предрекаю тебе я, и слово моё непреложно”.

Но не проникли слова эти в душу Париса юные,

Сердце его затмил туман любви, что навела Киприда.

Мысли его устремлялись лишь к Спарте, к Елене прекрасной,