Эпический цикл. Троянская война: Утраченный эпос

Песнь пятая. Сбор ахейский вождей

Вестница Зевса Ирида, чьи крылья, как радуга в небе, Ярко сверкали, подобно лучам восходящего солнца, Словно крылатая мысль, от Олимпа, где боги пируют, Быстро помчалась она к берегам многославного Крита, Там, где оливы растут и лозы плоды наливают, Где Менелай светлокудрый по тестю справлял погребенье. Там, где Идейские склоны взирают на влажное море, Встала она пред царём, когда он для Кронида великого Жертву принёс, для владыки бессмертных богов и людей всех. «Царь Менелай, Атреид благородный! — рекла так Ирида, — Слушай меня, повелитель, и воле бессмертных покорствуй, Весть я тебе принесла, преисполненную тяжкого горя. Брось попеченье о Крите, о стадах его тучных и нивах, Горе настигло твой дом, где недавно царили веселье. Гость твой Парис, Приамид, отрасль древнего рода троянцев, Ложе твоё осквернил и увёз богоравную деву, Свет твоих глаз, украшенье Лакедемона и Спарты, Вместе похитив и злато, и брачные ценные дары. Дар Афродиты приняв, он попрал все законы гостеприимства, Словно безумец презрел и священный обычай, и совесть. Ныне над домом твоим и над горем твоим он смеётся В Трое высокой, под сенью отцовских могучих твердыней». Так изрекла и исчезла, как дым над огнём погребальным, Словно зарница ночная, мелькнувшая в сумраке кратко. Вновь возгласила Ирида, эфир рассекая крылами: «Знай же, Атреев сын, не одна тебя скорбь посетила. Кастор, Елены сородич, погиб от руки Афаретида, Смертью сражённый в долине под сенью Тайгетских отрогов. Брат его, мощный душой Полидевк, отомстил за погибель, Но не вернуть из Аида того, кто сокрыт им навеки». Словно скала вековая, что в море стоит недвижимо, Гневом Зевеса пронзённая вдруг — так застыл Менелай. Пал из руки его кубок резной, и вино алое брызнуло, Словно кровь, оросив землю Крита, обет грядущей расплаты. Лик его стал, как мрамор, изваянный в храме забвения, Очи потемнели — как море, когда Посейдон пробуждается. «О, небо святое! — воскликнул он, — о, Зевс, Ксенийский, Хранитель гостей, справедливый судья и покров небожителей! Где твой закон, если честь попирает предатель так низко? Я ли не жертвовал щедро? Я ли не чтил алтарей? Гостя я встретил, как брата, под кровом моим осенённым, Стол разделил, и душу открыл ему, как человеку! Он же, как змей, на груди пригретый, коварно ужалил — Словно закон не был писан, ни страх, ни стыд не держали. Елена! Имя твоё мне слаще амброзии было — Как ты смогла, о лебединая дочь, забыть клятвы брачные, Дом покинуть и честь — ради лести, обмана и ласки?» Гнев разгорался в груди его, как пламя в кузнице Гефеста. С неба спустились тогда к Менелаю Афина и Гера, Видя, как скорбь и обида терзают могучее сердце. «Муж, успокойся! — рекла светлоокая дева Афина, — Будет повержен Илион, и стены его запылают. Мы обещаем победу тебе над врагом вероломным, Снова получишь своё, покарав дерзновенного мужа». Он поклялся — отмстить, сжечь Илион, развеять по ветру Город, что принял измену, забыв благородство и долг. Тотчас корабль свой готовит, смоляной, чернобокий и резвый, Парус пурпурный трепещет на мачте высокой над штормом, И, как весенний плуг, рассекает он валы Эгейского моря, Быстро летит к берегам Лакедемона, к отчизне и мести. Ветер попутный наполнил паруса — дыханьем Борея, Стая дельфинов кружилась вокруг, и играла в волнах. Но не смотрел он — в очах у него была скорбь, не отрада: Месть и обида его заслонили красу вод и неба. В Микены, к брату Агамемнону, он устремился, Царю могучему, вождю ахейских ратей и сил. Сбросив одежду от странствий и соль океанского ветра, В кедровый вступил дворец, украшенный фресками славы, Где поднимаются своды, поддержанные львами и златом, Где на стенах герои и подвиги предков живут, Там Менелай возвестил о позоре, о злом оскорблении, О нарушении чести — и жажде пылающей мести. «Брат мой! — воскликнул он, пав у трона высокого ниц, Слёзы текли по щекам, словно жгучее пламя, Честь моя в прахе! Елена… Парис… О, горькое бесчестье! Дом мой разграблен, жена уведена дерзким троянцем! Нет мне покоя, пока не омою я эту обиду кровью!» Так говорил несчастный, обуянный гневом и скорбью. Гневом воспламенился тогда Агамемнон, вождь аргивян, Скипетр тяжёлый поднял, что Гефест изготовил искусно, Словно орудие рока, сверкавшее блеском небесным. «Горе тебе, Менелай! — воскликнул он, словно утёсный Камень, сорвавшийся с кручи. Но знай: не тебе лишь обида — Это позор всей Эллады, и будет за всё воздаянье! Кровью заплатят Приам и потомки его за злодейство! Всех мы созовём героев, царей и могучих воителей — Тех, что давали обеты тебе, когда деву Елену Ты избирал себе в жёны средь славных сынов Эллады. Флот соберём небывалый и к Трое направимся вместе, Пусть же узнает Парис, каков ахейцев гнев беспощадный!» Так говорил Агамемнон, и слово его было грозным, Взором сверкая, как пламя, предвестник великого боя. На Олимпе в те дни Гера таила замысел тайный, Перстень бросая в серебряный кубок, шептала беззвучно: «Ныне начнётся игра!» — и воззрила на Зевса сурово. Знал громовержец давно, что судьбы уже брошены жребьи. Молча нахмурил чело он, скрывая усмешку провидца: «Вечна игра, о супруга, и боги подвластны ей также». Так он сказал, и Олимп погрузился в великое молчанье, Словно затих перед бурей простор беспредельного неба. Только над Троей витало предчувствие бед неизбежных, Грозной войны предвестница, скрытая в недрах грядущих. Сговорившись меж собою, Атреевы славные дети Путь устремили к Нестору, взыскуя совета и правды. Шёл Менелай, удручённый великою скорбью сердечной, С ним Агамемнон могучий, дабы убедительней слово Было для старца, и скорбь обратилась в союз нерушимый. В Пилос песчаный пришли, где Нестор владычествовал мудро. Там, где Алфей серебристый впадает в лазурное море, Там, где стоят кипарисы на холмах, как стражи бессменны, Правил Геренский Нестор, старейший советник ахейцев, Славный тем, что пережил поколения прежних героев. Ныне же мудрым советом вождям помогал он в тревогах, Словно кормчий искусный ведёт через рифы ладью их. «Нестор, свет ахейцев, твои слова — сокровище Греции!» — Менелай, престолу приближаясь, к старцу обратился, Тот окружён был сыновьями, как дуб могучий побегами. «Горе пришло мне внезапно, как ястреб, срывающий жертву — Парис, гость мой, сын Приама, жену мою увёл дерзко, И с нею — мою же честь, попранную, как прах под подошвой!» Встретил их Нестор с почтеньем, поднялся вдруг с ложа богов, Взгляд его зоркий сверкал, как морская звезда в бездорожье. Жертву приносил он Зевсу на бреге, где волны шептали, Сжигал тучные бёдра быков, вознося благовонье. Над дымом священным слова мудрые молвил старец, Печалью объятый, но с глубокой силой в глазах. «Рад я вам, дети Атрея, хоть горек и тягостен повод, Скорбь великую ты перенёс, Менелай благородный. Дерзость людская предела не знает, богов не страшась, Древнюю честь и законы святые во прах попирает. Вспомним царя Сикиона, что звался в веках Эпопеем, Силою он у Никтея похитил красу Антиопу. Град Сикион, что мы ныне привычным названием кличем, Прежде Эгиалеей назвал основатель великий. Был Эгиалей изначала царём в том краю благодатном. Позже лишь внук Эпопея, по имени славный Сикион, Имя сменил городское, девятнадцатым став на престоле. Буду я звать его так, как привыкли мы слышать и ныне. Эпопей, внук Гелиоса, из дальней Фессалии, сын Алоея, В край Сикиона пришёл, где престол опустел после Коракса. Первым он встретил врагов, на пределы родные дерзнувших, Мощью своей сокрушил их, и слава взнеслась до небес. Стал он великим царём, а когда отошёл Бунос к теням, Власть над Коринфом богатым в десницу свою он воспринял. Храм он Афине воздвиг, о защите моля и совете, Чудо свершилось тогда: потекло золотистое масло. Светлым богам он алтарь сотворил, Аполлону с Артемидой, Но в ослепленье гордыни порой вызывал их на битву. Брал он святыни мечом, сокрушая камни в безумстве, Смертный, желая доказать, что равен он вечным богам. Вспыхнула страсть в его сердце к прекрасной лицом Антиопе, Дочери Никтея, чья красота затмевала сиянье. В город свой тайно увёз её, назвав дорогою женой, Гнев Фив обрушился следом, и войско пришло под валы. Никтей в сражении пал, защищая свой род и жилище, Но и Эпопей был ранен копьём, что несло ему гибель. Рана точила его, пред Афиной он дух свой испустил, В землю зарыт был герой, где когда-то молился богине. Ламедон, новый властитель, отдал Антиопу суровому Лику, Тот же повёл её в Фивы, не зная, что плод в ней созрел. Зевс ли в обличье сатира, иль царь был отцом тех младенцев — Тайна сокрыта во тьме, под покровом минувших столетий. Мир воцарился в Эгиалее, где Ламедон сел на престоле, Лик, уходя, даровал ему власть над притихшим народом. Взял он в супруги афинянку Фено, Клития дочь, Скромность её и покой укротили былые раздоры. Дочь Зевксиппу она родила, расцветавшую в неге, Словно цветок, что в тени укрывается от непогоды. Там, у подножья горы, родила она двух близнецов, Зефа и Амфиона, брошенных Ликом на волю ветров. Пастух их нашёл и вскормил, пока мать томилась в неволе, Дирка, супруга царя, изнуряла её тяжким пленом. Годы тянулись, как вечность, но цепи упали из рук, Бегством спаслась Антиопа, ища своих милых сынов. Зеф возмужал, как охотник, суровый и грубый душою, Брат же его, Амфион, был Гермесом к искусству приучен. Лиру из золота бог подарил ему, струны настроив, Пением дивным певец усмирял и зверей, и каменья. Спорили братья не раз: Зеф смеялся над звуками лиры, Славу в трудах лишь ценил, презирая напевы и струны. Мать прибежала к сынам, но её не узнал старший Зеф, В помощи ей отказал, лишь один Амфион сжалился сердцем. Следом явилась и Дирка, в безумстве велела юнцам К рогам быка привязать Антиопу на лютую гибель. Но старый пастух открыл тайну: «То мать ваша, дети!» Гнев их проснулся, и Дирку саму обрекли они смерти. К диким рогам привязали мучительницу, после же в воды Тело её низвергли — с тех пор тот поток зовут Диркой. Лика-царя сокрушили они, овладев древним градом, Стены воздвигнуть решили вокруг семивратных селений. Зеф надрывался, таская тяжёлые глыбы на плечах, Камни ж под лиру брата сами в порядок ложились. Но Дионис разгневался, разум Антиопы затмивши, Ибо вакханкой была и служительницей ему Дирка. Из её плоти по воле богов заструился источник, В горе скиталась по свету в безумье своём Антиопа, Тенью бродила она средь дорог и пустынных селений, Мира не зная, пока не свершился закон искупленья. Счастье недолго сынам осияло земные жилища: Ниобу взял себе в жёны певец Амфион благородный. Гордость её погубила детей от стрел Аполлона. Сам Амфион пал от бога, и дом его пеплом покрылся, Зеф же, супруг Аэдоны, исчез за пределами жизни, В общей могиле лежат они в Фивах, укрытые прахом. Камни могилы — всё те же, что под песнопенья ложились, Бакид-пророк предсказал, что земля та приносит плодородье. Жители Тифореи крадут её в пору весеннюю тайно, В месяц, когда в небесах Телец над землёю сияет. К праху Антиопы несут они землю святую, Чтобы обильный урожай даровали бессмертные боги. Фок, сын героя, нашёл Антиопу и разум исцелил ей, Стала она ему верной супругой в тиши тех садов. Так завершилась легенда о гордом царе Эпопее, Что воздвигал алтари и в безумстве своём разрушал их. Память о нём сохранилась в камнях и теченье потоков, Урок для живущих о силе богов и о доле земной. Велик был Эпопей, но дерзость его погубила, Смертью своей искупил он гордыню и грех свой былой. Так и Парис твой, о царь, не уйдёт от тяжёлой расплаты, Троя падёт, как пал Сикион под ударом возмездья. Боги не спят, и весы их склоняются к правде священной, Рок неизбежен для тех, кто закон гостевой попирает. Также припомню судьбу Эдипа, сына Лаия древнего, Что, не ведая, кровь отца и ложе матери осквернил. Предначертанный рок совершился, как боги велели, Слепой, он бродил по земле, искупая грехи свои тяжкие. Так рок исполнился, и избежать не сумел наказанья Тот, чья судьба стала людям примером великой трагедьи. Как Лаий Фиванский, презревший вещания вещего бога, Взял Иокасту в супруги, не вняв предсказанию рока. Сын лишь родился — и страх ледяной сжал царёво дыханье: Ноги пронзил он младенцу и бросил в горах Киферона. Там, средь ущелий, где ветер и буря блуждают беспечно, Мальчик оставлен был связанным крепко на гибель и муку. Но не судил ему Зевс умереть под скалою холодной: Пастырь коринфский нашёл его, спас и принёс во дворец свой. Полиб бездетный обнял сироту, даровав ему имя, То, что Эдипом зовётся в краях у ахейцев издревле. В тихой Тенее мужал он, не ведая горя и тайны, Сыном любимым считаясь у тех, кто его воспитали. Только на пире однажды упрёк о рождении тайном Сердце прожёг ему болью, и к Фебу в Дельфы пошёл он. Там у порога прочёл он: «Познай самого же себя ты», Также: «Во всём соблюдай справедливую меру деяний». Пифия в трансе вскричала, что мать он осквернит ложем, Руки свои замарает он кровью несчастного отчего мужа. В ужасе бросил он дом свой, считая Полиба родителем, Путь направляя к Фивам, чтоб рока клейма избежать там. На перепутье трёх троп, где клубилась дорожная пыль, Встретил он Лаия в гневе, и спор завязался жестокий. Царь колесницей на ногу Эдипу наехал надменно, Посохом крепким Эдип поразил его насмерть в то время. Смыл он в источнике кровь, не ведая, чью жизнь отнял, После к воротам пришёл городским, где Сфинкс свирепствовал грозно. Тайну загадки открыл он — и рухнуло злое чудовище, Фивы же в радости возвели его на престол золотой. Взял он вдову Иокасту, не зная, что это мать родная, Дети родились у них, но проклятье уже пробудилось. Мор налетел на страну, словно туча ночная с Олимпа, Боги вещали: «Изгоните ныне убийцу владыки». Правда открылась — и мрак опустился на очи героя. Мать удавилась в петле, не стерпевши позора и боли. Сам же Эдип ослепил себя острым железом в отчаянье, Сынов проклял за презренье, явлённое в дни его бедствий. Дочь Антигона, как ангел, вела его в странствии дальнем К рощам Колона, где Эриний священные духи витали. Там завершил он свой путь, примирившись с афинской землею, Хоть и в Фивах когда-то по нём совершались обряды. Кости его переносили не раз, как залог беспокойный, Но у святилищ Деметры обрёл он последний покой свой. Даже Геракл, сын Зевса, в безумье детей и супругу Сам погубил по наитью богини, несущей смятенье. Много страдал он потом, совершая великие подвиги, Дабы очиститься сердцем и вновь возвратиться к бессмертным. Так настигает судьба попирающих древний порядок, Но не оставим без мщенья мы дерзость троянского дома. Вспомним Тесея, героя Афин, основателя града, И Ариадну, что светом любви озаряла надежду, Путь указав в лабиринте, где жил Минотавр кровожадный. Нитью волшебной вела она смелого мужа сквозь мраки, Дева прекрасная, Крита цветок и владыки любимая дочерь, Зверя сразил он, и ужас покинул сердца горожан тех. Но на пустынном брегу он оставил её, отплывая, То ли забыв обещанья, то ль воле бессмертных покорный. Горько рыдала она, но Дионис, хранитель веселья, В жёны её полюбил и украсил главу ей венцом звёздным. Верность не вечна под небом, и страсти уходят как тени, Пламя костра угасает, когда его ветер остудит. Так говорил им Нестор, потирая седую бородку, Что ниспадала на грудь, серебром отливая на солнце: «Гнев ваш, Атриды, велик, и отмщенье — священное дело, Только поспешность всегда была верным врагом для отваги. Нужно собрать всех царей, что Элладой великой владеют, Тех, кто поклялся блюсти Менелая честь и супругу. В день тот, когда он Елену избрал среди многих прекрасных, Пусть каждый выставит войско, и флот снарядим мы великий. Там, под стенами троянцев, покажем и силу, и правду, Чтобы ахейцы вовек не сносили такого позора». Слово мудрейшего старца в сердцах отозвалось призывом, Блеск предвкушения брани сверкнул в их очах, как зарница. «Мудрые речи твои, о Нестор, почтеннейший старец, — Молвил властитель народов, великий Атрид Агамемнон, — Словно бальзам на больную и тяжкую рану ложатся, Или как звёзды, что путь указуют в ночи мореходам. Так и поступим. Пошлём мы гонцов во все земли Эллады, От итакийских утёсов до нив, где Пелей правит славный». Менелай же добавил, и голос его был суровым, Полный обиды и жажды отмщенья, что сердце сжигала: «Сам я пойду по дорогам, не в силах сидеть на престоле, Сам расскажу о позоре, что пал на мой дом и на Спарту. Пусть каждый царь и герой от меня лишь услышит всю правду, И пусть рассудит, достоин ли верной поддержки и стали». Солнце садилось за горы, залив багряня на закате, Ветер наполнил ветрила судов, что стояли у брега. Клятвы звучали во мраке, и боги внимали им свыше, Зная, что скоро земля содрогнётся от поступи ратей. Так начиналась легенда, что в песнях пребудет навеки, Где за обиду одну поплатилась великая Троя. Вот Агамемнон могучий, из Микен властелин знаменитый, Собирал героев Эллады в союз нерушимый и грозный, Трою разрушить мечтая за дерзость Париса коварства. Слышал он славу о мудром царе, что на скалах Итаки Правит народом своим, как серебряным словом сверкая, Хитростью ум превосходный имея пред многими мужами. Вспомнил Атрид, как в чертогах своих Менелай златовласый Принял Елену прекрасную в жёны под клики народа. В это же время в Итаке, морскою волною омытой, Сам Одиссей Лаэртид, хитроумный в советах и смелый, Взял Пенелопу в супруги, Икария мудрого дочерь, Счастьем наполнив чертоги на круче высокой и дикой. Вскоре родился у них Телемах, быстроногий младенец, Свет для отца и опора для юной его королевы. Мирно текли их часы меж олив и лозы виноградной, Слушал отец смех дитя и супруги дыханье ночное, Море шумело внизу, обещая покой и отраду, Но не дремала Судьба — и скакали гонцы по дорогам. Слуги Атридов с посохом власти к владыкам спешили, Сам Агамемнон пришёл на Итаку со славой и златом, Звали на месть и войну за поруганье великой чести. Только бы флот Одиссей укрепил своим словом и делом. Но Одиссей, дорожа Пенелопой и сыном любимым, Дома остаться решил, не желая кровавой разлуки. На берег вышел с плугом и в ярмо не быков запрягая, Но сочетал он осла с могучим волом не по нраву. Солью засевал борозды, не пшеницей плодящей и доброй, В шапке козлиной ходил он, выкрикивая речи пустые, Будто рассудок оставил его и затмилася мудрость, Цари же гадали: лукавство ли это, иль вправду безумье. Агамемнон взывал: «Одиссей, вся Эллада клялася! Честь Менелая попрана, Парис похитил супругу! Ты же, герой, приносил нерушимую клятву ахейцам, Разве забудешь ты Зевса, внимавшего клятвам героям?» Но Одиссей, будто глух, продолжал проводить борозды солью И лишь смеялся в ответ, не внимая владыке ахейцев. Месяц прошёл, как Агамемнон уговаривал вождя, Обещал ему славу, победы и щедрую долю в добыче, Но Одиссей упорствовал, будто земля отвергла семя. Тяжко вздохнув, царь направил корабли прочь от скал, «Пусть остаётся на острове, пусть сам охраняет свой край, Мы и без хитрости Трою разрушим копьём и отвагой!» Но царь Агамемнон, мудрый властитель ахейских дружин всех, Собрал он других полководцев, живущих в великой Элладе, Многих царей и героев, чьи битвы гремели повсюду. К ним поспешил Паламед, Навплиада разумного отпрыск, Слышал он гнев Агамемнона, слышал о Трои твердынях, Первым на зов откликнулся, неся свою мудрость как знамя. «О повелитель, — сказал он, — не стоит спешить от Итаки. Мудр Одиссей, но его одолеть можно словом и хитростью, Таяньем льда под лучами весеннего жаркого солнца. Дай возвратимся опять и попросим его напоследок: С ним велика наша сила, и опыт его драгоценен, Пусть же и мудрость моя, и твоя завершат начинанье». Снова тогда микенян многовёсельных пристали суда там, Вместе с Атридом прибыл Паламед, Навплиада разумный, Словом своим, как копьём, пробивающий всякую преграду. В гневе шагнул Менелай на прибрежные камни морские: «Царь Одиссей! — восклицал он. — Ведь клялся ты Тиндарею! Честь моя ныне попрана! Где же ты, если не с нами?» В день тот угрюмо стояла Итака, скалами славна. Вышел навстречу им царь Одиссей, но казался иным он: Мрачен был взор у него, и бессвязны из уст его речи: «Троя? Какая война? Мне пахать надлежит побережье! Солью засею поля, и тогда уродится мне хлеб там!» Так притворялся герой, чтоб остаться в пределах родимых. Он в упряжь странную впряг и осла, и быка вместе с волом, К плугу простому ярмо приложил, бороздя каменистость. Соль рассыпал он кругом вместо зёрен пшеницы посевной. Смотрит Атрид, сомневаясь, главою качая сурово: «Зевс поразил его разум! Увы, как велико безумье!» Тщетно хитрец прикрывался личиною тяжко больного. Но Паламед не поверил и так обратился к Атриду: «Нет, повелитель, нередко безумье бывает лишь маской. Я испытаю его, и откроется правда тотчас же, Словно морскую пучину Посейдон усмиряет могучий. Хитрость на хитрость ответит, и ложь разобьётся о камень, Истинный лик Одиссея пред нами предстанет во славе». И, не сказав Одиссею ни слова, направился в дом он, Где Пенелопа-супруга качала младенца на ложе. Вынес он сына, смеявшегося в пелёнках младенца, И положил на бороздке, где плуг Одиссей направлял свой: «Паши, герой, коль безумен ты, — вот пред тобою младенец!» Меч не поднимет отец на дитя, если сердце не стыло. Дрогнул тогда Одиссей, и лицо его вмиг побледнело. Быстро отвёл он ярмо, чтобы сына живым сохранить там. Волов удержал он бичом и предстал без покрова обмана, Сбросив притворство своё, зарыдал, словно смертный обычный: «Нет, не смогу! Я отец и вовек не пойду на такое!» Так восклицал он, и голос дрожал от великой печали. Паламед кивнул тогда, и Менелай подошёл к нему молча: «Видишь, Атрид? Он живёт ещё ясным умом и рассудком. Он не нарушит союз и священного долга не бросит. Верен останется клятве, что дали когда-то ахейцы. С нами пойдёт он на битву, отвергнув покой и сомненья, Ибо велик его дух, хоть тяжка и разлука с родными». Слёзы осушив рукою, Одиссей отвечал им тогда так: «Паламедес, победил ты меня, твоё слово пронзило. Суждено мне покинуть супругу и отчий утёс мой, Сына-младенца оставить и плыть к Илиону далёко. Снаряжайте суда и дружины, вздымайте скорее ветрила, С вами пойду я, хотя разрывается сердце от муки». Он удалился тогда, собираясь в поход многотрудный, Зная: не будет пути без страданий, ни славы без бедствий. Прежде чем в путь удалиться, простился с женой Пенелопой, С той, чьи слезинки, как росы цветов на заре благодатной, Щёки её омывали, а взор оставался печальным. Так расставались они под покровом грядущей разлуки. «Слушай, супруга моя, светлый луч моих дней и ночей всех, Речь мне поведал оракул, вещавший во храме Аполлона: Если под Трою пойду я, то многие годы минуют, Прежде чем снова увижу я дым от родимого дома. И возвращусь я один, неузнанный близким народом, Бедный, на ветхом судне, лишённый друзей и добычи. Так предначертано мне, и не скрыть мне сердечной печали. Знай же: пока Телемах, наш сынок, не войдёт в силу мужа, Пока не вырастет борода и копьё не удержит, Жди меня, верность храня, как её берегут горлицы кротко. Но если время придёт и увидишь, что сын уже вырос, Стал он опорой для дома, а вести не будет от мужа». Значит, судьба свершилась, и кости мои омывает Волнами Стиксовой чёрной реки иль лежат под Троей высокой. Тогда, молю тебя, скорбь позабудь и для блага Итаки Выбери мужа другого, достойного царского ложа, Чтобы народ не остался без пастыря, дом — без опоры». Так говорил Одиссей, и рыдала в ответ Пенелопа. К сердцу его припадая, как плющ обвивает чинару: «О, мой супруг, Одиссей! Как слова твои ранят мне душу! Лучше б мне смерть принять, чем услышать такое веленье! Буду я ждать тебя вечно, хоть все предсказания мира Станут твердить о кончине твоей! Телемах будет помнить Славу отца своего, и молитвы мои к Олимпийцам. «Путь твой осветят во мраке, и бури тебя не коснутся!» Сердце скрепив, Лаэртид покидал родимые скалы, Слёзы украдкой смахнув, чтоб не видели воины скорби. С Менелаем Атридом, чьё сердце пылало отмщеньем, В путь он пустился по морю, где волны лазурные вечно Песню свою воспевали о славе и гибели смертных. Так говорил он и думал, и певцы воспоют этот подвиг, Как оказалось сильнее судьбы его мужее сердце. Тяжкое бремя легло на могучие плечи героя, Войско ждало у брегов, и вздымались высокие мачты. Слава манила его, но душа оставалась в Итаке, Где затихали шаги и рождалась великая песня. К острову Кипру они свой корабль направили быстрый, К острову, медью богатому, где Афродита богиня Вышла из пены морской, красотою своей ослепляя, И где Кинир-царь обитал, наслаждаясь дарами Киприды. Благоухали сады на Кипре, где мирты цвели вечно, Розы алели, как кровь Адониса, любимца богини. Вместе с Менелаем пришли Одиссей и глашатай Талфибий, В залу вошли, где ливанский кедр источал благовонья. Пурпур роскошный сиял на Кинире, владыке богатом. «Царь многославный! — воскликнул Менелай, сокрушённый бедою, — Гость мой, Парис вероломный, Елену увёз из Спарты, Выкрал сокровища, право святое богов осквернив!» Следом за ним Одиссей, чьё слово, как мёд, изливалось, И велеречивый Талфибий, вестник вождей знаменитый, Стали просить за эллинов, к мести взывая суровой. «Царь, не одну лишь обиду Атрида мы здесь представляем, Дерзость троянцев — вызов богам и законам небесным, Если промолчим сегодня, то завтра и Кипр пострадает». Если сегодня один безнаказанно топчет законы, Завтра другой покусится на мир и покой твоего же народа. Просим тебя, помоги кораблями и воиными смелыми, Дабы возмездие свершилось, и правда на свете царила!» Долго молчал царь Кинир, поглаживая бороду пышную, Взвешивал он на весах правосудия просьбу Атридов. Дар драгоценный Кинир преподнёс для вождя Агамемнона: Десять полос тёмной стали на латах его пролегли там, Двадцать из олова, двенадцать из чистого злата сияли; Сизые змеи к самой шее по ним извивались высоко, Трое с боков, словно радуги дивные, что на полнеба Зевс утверждает на тучах, как знак для людей изумлённых. Знал он могущество Трои, и дружбу ценил он с Приамом, Но и богов опасался, что гнев свой являют за клятвы Теми, кто их нарушает, и тех, кто стоит в стороне равнодушно. «Слово моё вам даю, — наконец он изрёк величаво, — Пятьдесят чёрных судов, быстроходных, просмоленных крепко, С воинами меднооружными я под стены Приама отправлю. Пусть же узнают троянцы, что Кипр не оставит в беде справедливых, И Афродита сама да поможет отмстить за поруганный брак!» Так обещал царь Кинир, и с дарами отпустил он героев, Радостны были Менелай, Одиссей и Талфибий верный, Словно орлы, что взлетают над морем навстречу ветрам, Зная, что им предначертан полёт во славу и в битву. Прибыл и грозный Аякс, Теламонов могучий отпрыск, Выше других возвышался, как скала над бушующим морем, Щит его — семь воловьих шкур, обитый сверкающей медью, Словно рассвет отражал он удары Гефеста могучего. Плечи, как дуб вековой, устоявший в грозу Посейдона, Голос его — гром триремы, что волны с размаху рассекала. Аякс Оилид предстал, быстроногий, как вихрь среди теснин, Шлем его с гривою пышной дрожал, как заря над равниной. Копья в могучей деснице сверкали, как зубы Химеры, Метко разил он врагов, возвышаясь над сонмом ахейцев, Сын Оилея великий, в сраженьях не ведавший страха, Слава о нём разнеслась по долинам и горным вершинам. Правил он Киносом гордым, Опунтом и Вессой прекрасной, Знал Каллиар его власть, и Скарф, и Авгеи просторы. Тарфа и Фроний покорно склонялись пред волей владыки, Там, где стремительно мчатся потоки реки Воагрия. Племена эти повёл он на битву под стены Илиона, Верный соратник вождей, чьё величие вечно пребудет. Тевкр, Аякса великого брат, натянул свой лук искусно, Юностью светел лицом, и в сраженьях ещё неискусен. Но на ристалищах часто стяжал он победы почётно, Лучшим стрелком меж ахейцев его называли повсюду. Шепчут в народе: те стрелы — как молнии Зевса священны, Метко разят они цель, словно воля бессмертных небесных. Скоро отправимся мы в океан, беспредельный и бурный, Волны помчат корабли в те края, где скрывается солнце. Тевкр, ещё юный воитель, поправит колчан свой рукою, Сердце его затрепещет пред встречей с великою долей. Ветер наполнит ветрила, и мы устремимся за море, Где за туманом его ожидают победы и слава. Старец Нестор, седеющий мудростью, голос поднял вдохновенный: «Слушайте! Мной были биты и кентавры в юности грозной! Я наблюдал, как рушатся стены, что боги воздвигли руками! Не поспешим в разрушеньи, где терпенье — надёжнейший меч, Лучше в осаде держать, чем упасть, недооценив силу вражью, Время — союзник, когда мудрость ведёт в бой отважный народ!» Встал Диомед, сын Тидея, пылающий жаждой сражений, Молвил: «Довольно нам слов! Пусть корабли несут нас к Трое! Парис трусливый, и Гектор, и прочие дети Приама Скоро узнают Диомеда, и копье, и длань непреклонную. Я, кто не страшится никого, войду в чертоги их дерзко, Даже бессмертных не дрогну ударом спугнуть с их дорог!» Молвил также Идоменей, внук Миноса, царь древних критян: «Крит не останется в тени, и флот наш давно уже стянут, Сто городов мои дали, героев, достойных Эакида! Златом одеты и медью, они жаждут мщенья, как тигры, Я поведу их с собою, и будем сражаться, пока Троя падёт, и Елена вернётся домой — под защиту!» Филоктет, лук державший Геракла, с семью кораблями Вышел с Ахейцами в путь, услышав Атридов призыв. Славой горел он в душе, и оружием острым хвалился, Не ведал тогда, что страдание ждёт его в будущем мраке, Рана коварная выжжет его, и Лемнос увидит изгнанье, Но ещё явит он мощь — и пламя разгорится в боях! Аркадии долы зелёные, где горы к небу вздымаются, Слушали весть, что принесла судьба, как орла предупрежденье: К Агапенору гонец прибыл, возгласил: «Скоро война, царь! Горе постигло Атрида, и Спарта взывает к оружью!» Царь поднялся, как дуб, разросшийся в долах Меналона: «Выставим флот и пойдём, Аркадцы в долгу не останутся!» Из Этолийских пределов, Плеврона, Пилены, Олена, С Халкиды, морем омытой, также из недр Калидона, Рать за собою ведёт Андремонов наследник Фоас. Нет уж в живых сыновей Инея, в битвах прославленных прежде, Смерть Мелеагра взяла, и сам Иней во мраке покоится, Власть над Этолией ныне Фоасу по праву досталась. Сорок судов за собой он ведёт, просмолённых и чёрных, Воины в крепких доспехах, их копья как молнии блещут, Верность обету храня, что на пире когда-то давали. Скалы Плеврона и нивы Элиды остались далече, Храбрые мужи спешат к Агамемнону в гавань Авлиды, Грозный Арей их призвал под высокие стены Троады. К Дулихию весть дошла и к Эхинадам, в море лежащим, Там Мегетес, сын Филея, повёл свой народ на сраженье. Сорок судов снарядил он, смолою обильно покрытых, Воинов сильных собрал, преисполненных местью и гневом. Он не забыл оскорбленья, что тень навлекло на Элладу, Шёл он, как лев, уловивший дыхание вражье в ущелье. Амфимах смелый и Фалпий, душою в бою непреклонны, Сын был Ктеата один, а другой от Эврита родился. К ним Менелай поспешил, призывая исполнить обеты, Гнев на троянцев излить и за честь постоять вековую. Вспомнили клятву они, что давали когда-то ахейцы, Рати свои повели, чтобы меч обратить на троянцев. Следом Диор Амаринкид, герой в ратоборстве искусный, Горькую весть услыхал, что принёс Менелай опечаленный. Царь говорил о позоре, о дерзости гордых дарданцев, Требуя верности слову и мести за кражу Елены. Сердце Диора воспламенилось, дружины свои собирая, Грозно щитами звеня, устремился он к синему морю. Вождь же четвёртый — герой Поликсен, небожителям равный, Доблестный сын Агасфена, потомок Авгея великого. Клятву святую храня, он предстал пред лицом Менелая, Верность свою подтвердил и на битву созвал свои племена. Вместе герои сошлись, под знамёна вождей собираясь, Чтобы разрушить дотла стены Трои высокой и гордой. Родос, где Гелиос правит, и Тлеполем, сын Геракла, Вспыхнул, услышав призыв — и девять судов вышло в море. Гнев его жёг, как огонь, за обиду родного Атрида, Он, изгнанник и герой, шёл теперь за отмщением славным. Родосцев крепких, как скалы, собрал он к знамёнам войны, Сила и гнев направляли их путь по лазури Эгея. Нирей прекрасный с Симе, подобный был самому Аполлону, Красотою затмевал он героев, но силой был хрупок, Три корабля привёл он, но сердце имел неустрашное, Он ради чести Эллады пошёл на решительную битву. Словно цветок среди стали, он был украшеньем похода, И вдохновлял, как заря, среди тьмы непокорной и долгой. К Крапаф, к Нисиру, и к Казосе, скалам далёким, Прибыл призыв — и оттуда два сына Фессала вышли. Антиф и Фидипп, герои, внуки Геракла могучего, С тридцатью судами приплыли, готовые в бой без испуга. Их воины знали искусство сражений в волнах и в ущельях, В каждом ударе — отцов отзвук, звенящий в броне славянской. Сын Ификла отважный, Протесилай из Фессалии дальней, Сорок судов за собою ведёт по волнам тёмно-синим. Знал он вещанье богов: кто на брег троянский впервые Ступит ногою своей, того смерть ожидает немедля. Но не страшится герой, его сердце пылает отвагой, Имя его сохранится в преданиях будущих родов. Рядом Подарк молодой, Ификлид, от Филака рождённый, Младший по крови, но духом не ниже он брата родного. Вместе готовятся в путь, где судьба испытает их строго, Тучи войны поднимаются ныне над Троею гордой. Жребий начертан бессмертными, море зовёт их в дорогу, Слава ахейцев навеки в руках этих воинов будет. Феры богатые также Евмела, Адметова сына, Дали ему колесницы и коней, стремительных в беге. Сам Аполлон их когда-то пас на лугах благодатных, С ним одиннадцать судов, где гребцы и бойцы превосходны. Не устрашился герой ни троянских твердынь, ни сражений, Вёсла звенели под ним, словно медь под ударами грозно. Всех не смогу перечесть, кто пришёл на призыв Менелая, Слишком велико число кораблей и мужей ополченья. Не достаёт и свитка, чтоб подвиги все их прославить, Прежде певец уже славный исчислил суда и дружины. С ним состязаться не смею, почтенье к былому питая, Пусть же умолкнет мой голос пред песнью великого мужа. В Фтию прибыл Нестор, старец премудрый, из Пилоса славный, С ним Одиссей хитроумный, Лаэрта достойный потомок. Кони их, пылью покрыты, дышали тяжко у входа, Слуги открыли врата и провели во дворец белокаменный, Пелей седой их встречал, как подобает царю благородному, В сердце его беспокойство жило о грядущей войне. Встал он навстречу героям, простёрши объятия гостям: «Радость очам моим, Нестор, и ты, Одиссей многоумный! Что привело вас ко мне, в чертоги мирные ныне? Весть ли несёте с полей, где ахейцы сбирают дружины, Меч поднимая за честь Менелая, Атрида героя, Или иная нужда привела вас на землю мою?» Сели они за трапезу, мёдом янтарным наполнены чаши, Мясо быков молодых благоухало на блюдах горячих. Слуги ходили, стараясь угодить господам благородным. Насытившись пищей, заговорил Пелей величаво, К Нестору взор обращая, с надеждой в голосе тихом: «Скажи мне, старец, кто поведёт Ахею на битву великую?» «Ты был на поле, где сражались герои минувших времён, Сынов ты видел, что ныне к оружию тянутся смело. Знаешь ли ты, кто достоин вести корабли за Приамом? На кого уповать нам, кто славу отцов продолжает? Много я слышал имён, но хочу от тебя утвердения. Пламя великой войны не должно быть без вождя разумного». Нестор, усмехнувшись, в усы, отозвался достойно и мудро: «Славен ты, Пелей Эакид, и слова твои справедливы. Много героев взрастила земля плодоносная Греции, Вот Агамемнон могучий, Атрид, властелин над царями, Царствует он в Микенах златых, брат его — светлый Менелай, Царь Лакедемона, славный в пирах и в бою непреклонный. Есть Диомед, порожденье Тидея, в Аргосе славном владыка, Нет ему равного в сече, как лев он в бою неукротимый. Есть Протесилай Ификлид, сияющий славой, как солнце. Есть и Аякс Теламонид, словно утёс нерушимый, Меньший Аякс, Оилеев сын, быстроногий, копьём знаменитый. Критский Идоменей доблестный также ведёт ополченье. Сын Лаэртид Одиссей, на скалистой Итаке владыка, Мудростью равный богам, в советах сильнейший меж смертных. Множество юных мужей о великой победе мечтают, Вместе со мною спешат к Илиона высоким твердыням. Честь мы ахейцев спасём, за обиду позорную мстя им, Ждём лишь знаменья богов, чтоб начать этот славный поход. Слушали старца вожди, затем вещал слова Калхаса, Слава Ахилла затмит имена всех героев минувших. Тихо в чертоге высоком, лишь факел коптит над столами, Мудрый Менетий восстал, на плечо положил сыну руку, Нестор кивал головой, и Лаэрт, и Пелей благородный: «Сын мой Патрокл, ты слышишь, как вещие старцы взывают? Следуй за сыном Пелея, рождённым богиней Фетидой, Силой бессмертным подобным, но сердцем ещё молодым он. Мудрость вложи в его душу и праведным словом наставь ты, Ибо летами его превосходишь и опытом ратным. Если же гнев всколыхнётся, сдержи его пыл безрассудный, В сече и в думе будь рядом: вождей укрепляет приязнь. Слушал Пелей, и душа его в гордости тайной дрожала, Но и тревога вползала змеёй пред бедою грядущей. Взор он направил туда, где шумят бирюзовые волны, Голосом твёрдым, как сталь, он промолвил в тиши наступившей: «Горе Менеля — моё, я помогу, чем сумею в походе, Только Ахилл мой на Скиросе скрыт матерью в женских покоях. Дочь Океана его бережёт от стрелы и кончины, Я же лишь старец земной, исполняющий волю бессмертных. Ты же, Патрокл, чист душою и в помыслах твёрд неизменно, Другом ему оставаясь с младенческих лет и доныне. Имя его да сияет во веки, как солнце над миром, Вместе идите туда, где судьба зажигает костры нам. Так говорили они в плодоносной и солнечной Фтии, Где зарождалась война и надежда на вечную славу. Вскоре пустились они отыскать меж девами сына Славной Фетиды, чтоб вёл он ахейцев к твердыням троянским. Ветер наполнил холсты, предвещая великое горе, Боги взирали с небес, как герои идут к бессмертью. Мать же Фетида, страшась за судьбу благородного сына, Скрыла Ахилла тогда на Скиросе в доме царевом. Там, облачённый в одежды девичьи средь дочерей царских, Юноша жил, укрываясь от зова кровавой Эллады. Море шумело вдали, предвещая великое горе, Рок неизбежный за ним неотступною следовал тенью. А Одиссей, собрав под знамёна уже всех героев, Вспомнил пророчество древнее: без Ахиллесова копья Город Приама устоит, как утёс пред волною морскою. Фетида, зная, что гибель под стенами Трои грядёт, Сына скрывала, с надеждой оттянуть роковую минуту, Мечтая спасти от судьбы, но мольбы не достигли Олимпа. С Аяксом, сыном Теламона, могучим и грозным как лев, И с Фениксом, верным старцем, наставником в доблести ратной, С тем, кто Хирона сменил, обучавшего в рощах Пелиона, К Скиросу путь направляет Лаэртид, сын многоумный. Знал он: Ахилл скрывается где-то средь девиц и пряжи, Сменой одежд ускользая от долга и славы мужской. Остров Скирос блистал изумрудной короной в Эгейском, Скалы его омывал буревестник волны набегающей. Мирты там цвели, и розы, и воздух был сладостен, нежен. Средь дочерей Ликомеда, как будто одна из царевен, Жил Ахиллес, под одеждой пряча огонь своей мощи, Деидамию полюбив, что стала супругой тайною. Плыли они по волнам, рассекая солёную пену, Хитрый Лаэртов сынок направлял их корабль к причалу. Следом Аякс восседал, тяготясь затянувшимся миром, Феникс седой наставлял их разумным и взвешенным словом. Ветер наполнил холсты, принося ароматы прибрежья, Берег открылся очам, где утёсы хранили покой их. Вышли на твёрдую землю и к дому пошли Ликомеда, Словом искусным хитрец услаждал слух привратников бдящих. Грозный Аякс лишь молчал, поправляя доспехи на теле, Феникс же мудрым советом смирял нетерпенье героев. Так перед царским лицом они встали, надежду скрывая, Чтобы найти среди дев того, кто рождён для сражений. «Царь Ликомед, — молвил Одиссей, подходя с даров миром, — Мы не враги тебе, царь, а купцы, ищущие доброй сделки. Слышим, как славен двор твой и как прекрасны твои дочери. Им мы привезли украшенья, достойные глаз богинь». И разложили дары: ткани, злато, каменья, щит медный, Словно случайно положен меж шёлков и браслетов ярких. «Выбирайте, о девы, — сказал он, лукаво взглянув, — То, что по сердцу вам будет, что взор ваш прельстит и утешит». Бросились девы к дарам, смеялись, примеряли наряды, Та ожерелье взяла, а другая — венец из сапфиров. Только Ахилл не спешил, но внимал звону меча за ларцами, И в сердце его заиграла тоска по оружью и брани. Феникс глядел на юнца, и слеза по щеке его катится — Слишком он знал, что укрыться от рока не может никто. И вдруг, по условному знаку, что Одиссей подал тайно, Грянула в башнях труба, и вражеский крик раздался. «Враг у ворот! — закричал кто-то. — Гибель настала для града! Мужей избили у стен — спасайтесь, о девы, бегите!» Царские девы в испуге бежали, рыдая, в покои, А Ахилл, не медля, одежды с себя сорвал, как из плена. Гнев загорелся во взоре, как молния в небе грозовом, Не к ожерельям он ринулся, но к щиту и к мечу боевому, Медное копьё подняв, он встал, как сам Арес во славе, Грозно вращая очами, взывая к богам за решимостью. Громко в тени засмеялся тогда Одиссей хитроумный: «Вот он, Пелид Ахиллес! Не обманешь ни слух мой, ни зренье! Знала душа: ты скрываешь от мира великую славу, Дух твой в одеждах девичьих не спит, усыплённый лишь песней!» Рядом Аякс Теламонид стоял, усмехаясь сурово: «Славный Пелид! Не пристало средь дев от сражений скрываться». «Если Эллада зовёт за собой на великую битву!» — Феникс же старец, рыдая, обнял его крепко руками: «Ученик мой, Ахилл! Таков рок твой, начертанный Зевсом. Слава в троянских полях тебя ждёт, но за нею — погибель. Помни уроки мои: будь отважен, но мудрым останься, Честь соблюдай и богов почитай, не забудь и о друге!» Смолк Ахиллес, покраснев от досады и грусти внезапной, Но в то же время в душе затаился и отблеск отрады. Взгляд его встретился с взором печальной тогда Деидамии: Всё поняла без речей, и слеза по щеке покатилась. «Вижу, Лаэртид, что хитрость твоя превзошла все уловки, Голос Аякса и Феникса сердце моё поразили». Скирос покину теперь, мой удел — и сраженье, и слава, Вместе со всеми на Трою пойду по веленью судьбины. Пусть мирмидонцы готовят доспехи и острые копья, Пусть Деидамия помнит, подруга души моей нежной: Жди и надейся — вернусь я, любовью тебя озаряя». Так снарядился Ахилл, и восторгом объялись ахейцы. Знали теперь, что бессмертная сила за них будет биться. В стане Авлидском, где флот необъятный стоял у прибоя, Агамемнон-властелин, словно туча тяжёлая, мрачный, Созвал вождей на совет: ведь войско роптало от жажды. «О, ахейцы могучие! — молвил он, тяжко взирая, — Сила и храбрость у нас, и сердца пламенеют отвагой». «Но как насытим мы тысячи ртов, что идут на возмездье? Где нам найти пропитанье для войска в далёком пределе? Боги молчат, и лишь ветер холодный колышет знамёна. Нужно решенье принять, чтоб не сгинуть в бесславии моря. Слушайте слово моё, о вожди, и внемлите совету: Жертву великую требует небо за путь наш далёкий!» Море не вечно нас кормит, а суша сурова к пришельцам, Если же голод придёт, то и храбрый воитель погибнет». Тут Одиссей хитроумный, Лаэртов сын, голос возвысил: «Слушай, о царь Агамемнон, и вы, повелители ратей! Есть на Делосе, острове Феба, где храм его светел, Аний, жрец Аполлона, с тремя дочерьми благородных». Их Дионис одарил даром, что нет ему равного в мире: Эно, старшая, в вино превращает всё, что коснётся. Спермо же хлеб порождает из праха и камня сухого. Элаис, младшая, масло дарует, касаясь ладонью. Если бы были они с нами, весь флот мы бы накормили Без затруднений, и все б на Трою пошли с новою силой!» «Если бы с нами они были — не знало бы войско нужды!» — Так завершил Одиссей, и сверкнули глаза Агамемнона, Словно молнии Зевса в горах пред грозою небесной. «Слово твоё, Лаэртид, как бальзам моему утомленью! Если правдивы рассказы твои — отправляйся немедля К светлому Делосу, где Аний жрец с дочерьми проживает! Хитростью, лестью, дарами, а если потребно — насильем Вывези дев, ведь пища важнее, чем гнев Аполлона!» Одиссей поклонился и молвил: «Исполню, владыка! Боги мне будут в подмогу, и ветер наполнит мой парус!» Чёрный корабль он снарядил, просмолённый и крепкий, И на закате отбыл в лазурные волны Эгейского моря. Остров священный сиял, словно жемчуг, в просторах небесных, Храмы белели на склонах, а кипарисы тянулись К свету лазурному, кверху, как если б молили Олимп. Аний жрец жил средь них, посвящённый Фебу-Стреловержцу, С дочерьми, чья красота и дары их былы несравненны, Каждая в дар получив от Диониса силу волшебства. Подойдя к дому его, с видом купца Одиссей заговорил: «О Аний, славный и мудрый, жрец Феба, дарящий свет людям! Царь Агамемнон, владыка мужей, посылает приветствие. Просит он дочерей славных твоих послужить в тяжком деле: Войско его голодает и к Трое идёт без припасов, Девы твои бы смогли утолить потребности рати». «Где же сокрыл ты их ныне?» — спросил Одиссей велеречивый. Аний ответил тогда, затаив своё хитрое слово: «Дочери ныне мои на Эвбее и Андросе дальнем, Там они мирно живут под защитой бессмертных богов всех». Вспыхнул надеждой Лаэртид и поднять паруса приказал он, К дальним пределам направясь в надежде добыть пропитанье. Долго по волнам блуждал он, Эвбею и Андрос обыскивал, Гнев возрастал в его сердце, когда осознал он коварство: Пусто в чертогах стояло, лишь ветер гулял по покоям. Девы же тайной тропою вернулись на Делос священный, К дому отца воротились, укрывшись под сенью алтарной, Прежде чем хитрость врагов их настигла в обители Феба. Вновь Одиссей возвратился на Делос, исполненный гнева, Видит: у дома девицы, которых скрывал их родитель. Тщетно пытался старец укрыть их под сенью святыни, Грозно предстал Лаэртид и потребовал выдать беглянок. Речь он повёл о нужде, что терзает ахейское войско, Словом суровым грозя за обман и упорство отказа. Аний промолвил: «Останьтесь на Делосе, воины, ныне. Девять годов мои дочери будут кормить вас обильно, Голод не тронет суда, и нужда не коснётся ахейцев. Мирно дождётесь поры, что назначили вечные боги». Но Одиссей возразил: «Не потерпит промедленья дружина, Троя не станет нас ждать, и мечи заржавеют в покое». Молча жрец выслушал речь, но тревога сверкнула во взоре: «Гость мой, слова твои лживы, ты правду скрываешь обманом! Дары моих дочерей не для брани и крови дарованы, Не для сражений жестоких — для дел мирных служат они лишь. Делос не выдаст тебе моих чистых, небесных дочерей!» Но Одиссей подал знак, и ахейцы рванулись к жилищу. С криком, как коршуны с неба на стадо, пасущееся мирно, Выскочили ахейцы и дев увели от святилища Феба. Эно коснулась меча, обращая в вино сталь убийства, Спермо пыталась из праха хлебами засыпать пришельцев, Элаис щиты покрывала маслом своим благодатным, Но увели их силой на чёрные быстрые суда. Аний стоял на скале и к богам возносил свои вопли: «Феб, посмотри! За поруганный храм отомсти им по праву! Пусть их погубит нужда, и во прах обратятся надежды!» Но Одиссей лишь смеялся, и ветер наполнил ветрила, В тёмную ночь унося на судах дорогую добычу, Тихо скользили они, не гадая о горестной доле. Сёстры молились богам, особенно — сладостному Дионису: «Ты, кто нам дал этот дар, не оставь нас в беде и в позоре!» И, когда ночь их покрыла, и корабль уснул без тревоги, Узы ослабли, и цепи соскользнули сами собою. Эно к воде прикоснулась — и вино заиграло волною, Спермо касалась досок — и хлебом покрылась вся палуба. Маслом Элаис окропила корму корабельную тайно, Трепет пронёсся по трире — она завыла, склоняясь, Воинов ужас объял: крен и гуденье смутили сердца их. Сёстры, как стая голубок, из силков вырвавшись остро, Бросились в пенный прибой, и волны укрыли их нежно, Говорят, сам Дионис вознёс их на спинах дельфинов. Или же в белых голубок они обернулись внезапно, Крыльями воздух пронзив, улетели в небесную просинь. Стихли седые валы, лишь перья над морем кружились. Боги сокрыли девиц, не отдав их во власть аргивянам. Птицами мира они унеслись от погони поспешной, Вольно паря над волнами широкого шумного моря. Или в лозу их он обратил, чтоб укрыть от позора, Спрятав навеки в виноградниках стран, неведомых людям. Сон оставив, Одиссей взревел, будто лев пробуждённый: «Видно, не всё покорится уму, не всё укрощается словом!» Палуба зёрнами полнилась, маслом текли все дощечки, Словно на поле в пору жатвы валялись колосья и зёрна. Он возвратился в Авлиду, с сердцем опустошённым, Словно не было смысла в пути, ни добычи, ни славы. Агамемнон лишь вздохом ответил на это молчанье: «Что ж, значит, рок изменился, и путь наш иною проложен. В Трое мы хлеба найдём, и еду, и победную славу, Там нас уж ждёт Приамид, а судьба — у врат Илиона». В гавани Авлиды, где море лежало спокойно и тихо, Словно лазурное поле, безмолвное, гладью сверкая, Стягивались корабли чернобокие, сотни и сотни, Мачты вздымались над бухтой, как лес над широкою долом, Крики гребцов раздавались, и гул топоров не смолкал, Воины щиты начищали, копья точили для брани. Те, кто Елене клялись, избирая супруга когда-то, Все, кто бессмертную славу мечтал обрести под Илионом, Шли на призыв Агамемнона, вождя аргивян многославных, Кровь принести за поруганье и древнюю клятву святую. Лишь Кинир не спешил, повелитель богатого Кипра, Медью прославленный в мире, но сердцем не жаждавший брани. Агамемнон же, мрачный, по стану шагал, как буря в горах, Хмурил чело своё, и к Нестору молвил с тревогой: «Где же суда киприотов? Пятьдесят он клялся послать нам, Чайки пусть будут они, но пока что не видно ни перьев. Может, богатства свои он ценит сильнее союзной клятвы, Может, решил он, что боги забыли про дело ахейцев?» Нестор, мудрейший из старцев, качал головой, отвечая: «О Агамемнон, владыка, не всё нам открыто заранее, Может, буря его задержала, и ветер был встречен, не встречен, Кипр — земля не прямая, и волны предательски блещут. Но и хитры киприоты, в обмане они мастера, Боги, быть может, суд справедливый явят в ответ ему сами». Виден корабль одинокий, как лебедь, блуждающий в море, Сын Мигдалиона сошёл пред ахейским собранием славным: «Вот я от старца-отца и киприотов отважных явился. Чтит Менелая Кинир, но и с Приамом в дружбе он старой. Флот задержали лишь волны морские и буря ночная, Ждите прихода судов, коль утихнет разгневанный Понтий». Но Одиссей хитроумный, познавший немало коварства, Взором пронзил корабельщиков, слову чужому не веря. К братьям Атридам воззвал он: «Владыки, дозвольте проверить, Что за дары от Кинира сокрыты в судах привезённых». Сорок и девять горшков извлекли они, полных насмешки, Глины куски, что суда и мужей повторяли по виду. Агамемнон вскричал, и пламень во взоре его засиял: «Так вот каков царь Кипра! Насмешка над честью ахейцев! Он посылает игрушки, а требует места за столом! Пусть его медь обратится в прах, а позор его — в песню! Пусть воспоют его воины, как он глиняным флотом сражался!» Сын Мигдалиона стоял, молча сгорая от стыда и страха. Но вот с юга явился флот — как буря из Кносса древнего, Сотня судов чёрнобоких, и во главе Идоменей, Сын Девкалиона, славный потомок Миноса судии мёртвых. Вышел он гордо на берег, и броня его пела под солнцем. «Вот тебе Крит, Агамемнон! — молвил он твёрдо и ровно. — Сотня судов, сто героев, и каждый из них не дрогнет!» «Я не пришёл как вассал, не склоню я главы пред тобою, Я поведу своих критян и в совете, и в битве открытой. Если ты — царь, то и я не последнего рода и славы, Вместе пойдём мы на Трою, но равными быть мы обязаны». Агамемнон сурово молчал, но шепнул ему мудрый Нестор: «Лучше иметь союзника, чем гордого врага под боком». Слово его было мудро, и Атрид протянул свою руку: «Так тому быть, Идоменей! Пусть Зевс будет нашим свидетелем!» Так поднималась армия, как облако в летнем полдне, Сильная, грозная, верная зову и правде Эллады. Только ветер был встречный, и волны шумели упорно — Флот ожидал в Авлиде, глядя на даль небосвода. У алтаря вознесённом стоял величавый платан многолетний, В листьях густых, словно в царственном ризе зелёной лазури. В кроне его, недоступной глазам, воробьиное гнёздышко было, Там, в тишине, птенцы жёлторотые требовали пищи, Мать их кружила над гнездом, заботясь, храня от напасти, Словно хранилище верное крыльев бессмертных хранитель. В тот же момент, как Агамемнон, вознесясь к Аполлону мольбою, Жертву принёс и возжёг благовонный огонь на каменном ложе, Выполз из-под алтаря чешуйчатый змей, страшный и гибкий, Пёстрою спиной он блестел, а глаза полыхали, как угли. Ветви платана он выбрал, стремясь к гнезду беззащитному, Вниз обвивался, как лавр Посейдона, в безмерной пучине. Мать-воробьиха кружилась, взывая пронзительным криком, Билась в змею, но чешуй его не трепетала от боли, Он же, жестокий, схватил её первой, и кости хрустнули ясно, Скоро, один за другим, всех девятерых птенчиков сглотнул, Скрыл в себе жизни невинные, в пасть поглотив, как безжалостный демон, А после камнем застыл он, недвижим, бессмертным обличьем. Ужас сковал тогда каждого: Аякс, Одиссей и Диомед, Даже Атрид, закалённый в сражениях, сдвинулся с места, Глядя, как медный извивавшийся ужас в статую серую превратился. Молвил тогда Агамемнон: «О Калхас, пророк вдохновенный! Что означает сей знак? Что скажешь ты, голос богов? Весть нам открой, коль она от Зевеса и Феба ниспослана с неба!» Калхас провидец, чело озаривши, воздел свою руку: «Радуйтесь, ахейцы! Не страх сей знак вызывает — надежду. Мать и птенцы — девять лет, что мы будем вести осажденье, На десятый лишь год Илион падёт, как пророчит нам небо. Змей же, что стал каменём, — непреложная воля Кронида, Так победа свершится, коль стойко пройдём девять лет ожиданий». Тяжко вздохнул кое-кто, предвкушая походные беды, Громко вскричал же другой: «Илион пред Элладою рухнет!» Клики по стану неслись, преисполнены веры и силы: «Слава тебе, Аполлон! Мы дождёмся победного часа!» Рухнет Приамов чертог, как Кронидом давно предречённый, В день предназначенный слава ахейцев вовек не увянет.