Эпический цикл. Троянская война: Утраченный эпос

Тотчас Афина, и Гера, с Кипридою нежной вступили в раздор,

Споря о том, кому яблоко то по заслугам должно быть вручено.

Первою Гера, супруга Зевеса, надела венец лучезарный,

Весь из злата литой, украшенный дивными самоцветами,

Что сияли, как звёзды ночные на тверди небесной безоблачной;

Ризу она облачила, расшитую звёздами яркими, блещущими,

Словно созвездья на небе, когда уж Селена сокрылась за горы,

Ночь наступила глубокая, и небеса засияли огнями.

Стан свой она опоясала поясом златотканым, чудесным,

Где самоцветы блистали, подобно очам василиска смертельным,

Что поражают всех, кто дерзнёт на них бросить взгляд неосторожный;

Власы свои заплела в косы длинные, тяжкие, пышные,

Что ниспадали до пят, как волны морские в день бурный,

Когда вздымает их ветер могучий до самых высот поднебесных.

Лик её сиял величаво, как полная луна в небе чистом,

И каждый жест говорил о власти, данной ей браком с Зевсом.

«Кто же сравнится со мною?» — казалось, вещал её облик,

«Я — царица богов, чья слава несётся, как буря по миру.

Жёны склоняются предо мной, и венцы на челе их сияют

Лишь тенью той короны, что мне возложил властелин Олимпа.»

Вмиг Афродита явилась, любви и желаний царица,

Дивной красою сияя пред взором людей и бессмертных.

Словно лучи Гелиоса, улыбка её расцветала,

Свет разливая кругом и сердца заставляя томиться.

Тело её, что нежнее, чем пена морская у брега,

Кожей сияло, как месяц в полночном небесном просторе.

Тело богиня одела в наряд, что Хариты соткали,

Оры украсили ткань, напитав её вешним дыханьем.

Там гиацинт и шафран, и фиалка в цвету распустились,

Розы прекрасной бутоны, нарциссы, напитаны нектаром.

Каждая складка одежды бессмертной весной благовонна,

В этом уборе сияет в веках Афродита благая.

Волосы, в дивную убраны тщательно ей причёску,

Словно из золота были искусно Гефестом откованы.

Взор её полон был силы, а также живого очарованья,

Что покоряло и смертных, и даже бессмертных Олимпа.

«Разве найдётся другая, чья красота превзойдёт мою?» -

Будто шептали глаза её, полные гордой уверенности.

Так шествовала Киприда, богиня любви, краса Олимпа,

Что покоряет сердца не только людей, но бессмертных.

Так что и Арес, войны кровожадной владыка суровый,

Ниц пред нею склонялся, забыв о сраженьях и славе.

Кротко смирялся воитель, сражённый её красотою,

Мир обретая душой, где бушевало лишь пламя.

Афина же, дочь громовержца, явилась в доспехах блестящих,

С мудростью в ясных очах, что сияла, как факел во мраке.

Шлем её был украшен высоким конским султаном,

Щит же, где лик Горгоны Медузы застыл устрашающе,

Тени бросал на собравшихся, трепет внушая бессмертным.

«Я - и защита, и мудрость», - вещал её облик могучий.

Статью высокой она возвышалась над сонмом бессмертных,

Крепкие плечи её белизною сияли, как мрамор.

Грудь молодая под панцирем твёрдым вздымалась свободно,

Силу являя и девственный блеск в каждом жесте и шаге.

Длинные ноги, привычные к битвам и быстрым походам,

Скрыты одеждой, но грацию львицы в себе воплощали.

Все три богини предстали пред сонмом бессмертных на пире,

Каждая в блеске своём затмевая звёзды и солнце.

Каждая яблоко требуя себе, наградой достойной считая.

В гневе метали они друг на друга взгляды палящие,

Каждая клялась дарами и карами тем, кто осмелится

Отвергнуть её в состязанье, судом несправедливым.

Спор разгорался всё жарче, и вот уже стала невмочь

Пиршеством править богам, когда раздор затеяли женщины.

Зевс, восседавший на троне, взирал на беду, им посланную,

Ибо Эрида лишь волю его исполнила скрытую.

Знал он давно, что судьбы решение скоро исполнится,

Что десять лет под стенами должны сражаться потомки Эллина.

«Жёны, умерьте ваш гнев! – возгласил громовержец могучий. –

Не подобает на пире разлад и вражду затевать непристойную!

Яблоко чести достойно тому, кто его заслужил по праву,

Но не решать нам здесь меж собой вопрос столь тяжёлый.

Пусть рассудит вас смертный, чей взгляд незамутнён пристрастием,

Пусть он решит, кому из богинь принадлежит яблоко злата!»

Так возгласил им Кронид, облаков собиратель великий:

«Муж, наделённый душой и судом справедливым и мудрым,

Спор ваш рассудит честно, не взирая на гнев или милость.

Чужд он коварной хвалы и пред властью земной не трепещет,

Взором бесстрастным окинет он лики богинь вечносущих,

Честь присуждая лишь той, чья краса всех превыше на свете».

Рёк так родитель богов, и бессмертные, гневом пылая,

Воле его покорились, царю над землёй и над небом.

Долго рядили они, кто предстанет судьёю достойным,

Чьё бы решенье они без обиды и спора приняли.

Вспомнил тогда вестник Гермес о юном пастухе,

Что на отрогах Иды пасёт белорунные стада.

«Есть, – он сказал, – пастух на склонах Иды лесистой,

Юный Парис, Приамид, что славится мудростью взгляда,

Знает красоту он земную, собою являя прекрасное.

Пусть он рассудит трёх богинь, пусть скажет, чей образ

Больше пленяет сердце, чья стать совершеннее прочих,

Кто заслужил из троих золотое яблоко Эрис!»

Зевс одобрил решенье, кивнув своей мощной главою,

Так что Олимп содрогнулся от силы его соизволенья.

«Будь по сему! – сказал он. – Пусть юноша станет судьёю.

Ты же, о Гермес, будь проводником в сём деле нелёгком,

Вниз низведи прекрасных богинь к пастуху молодому,

Пусть он не знает боязни, свободно чело своё вскинет!»

Так порешил громовержец, и тотчас смолк шум пиршественный,

Стихли все боги, внимая решенью владыки Олимпа;

Только Фетида, невеста, чей праздник был ныне нарушен,

Тихо вздохнула, предчувствуя бурю и беды грядущие,

Беды, что сына её, Ахиллеса, постигнут в сраженьях,

Беды, что век сократят ему тот, что судьбою отмерян.

Гермес же тем временем, ловкий посланник воли Зевеса,

На ноги быстрые сандалии свои возложил золотые крылатые,

Что над землёю его возносят, подобно птице парящей;

Шлем окрылённый надел он на кудри свои золотистые,

Жезл кадуцей, подаренный Аполлоном светлым, возвышенным,

Взял в свою длань, которым смежает очи он смертных усталых.

Так устремился Гермес к земле, рассекая эфиры,

Быстро, как мысль, пролетая над морем и сушей пространной,

Словно орёл, что со скал на добычу стремительно мчится,

Зоркими очами её за великие дали провидя.

Рядом летели вослед и богини, красою блистая,

Споря меж вечных о том, кому яблоко злата достанется.

Полдень горел золотой, и лучи Гелиоса пылали,

Стадо в прохладной тени под листвою густой отдыхало.

Пастырь, окончив труды, на траве почивал благодатной,

Там, где на склонах горы вековые шумят присно рощи,

Где из расщелин скалистых ключи выбегают на волю,

С шумом стремясь к ручейкам, что блестят серебром по долине.

Юный Парис, что воспитан был нимфами горными нежно,

Стадо овец белоснежных водил по отрогам лесистым.

Там, где прохлада дубов укрывает от зноя и пыли,

Ветер солёный с морей приносил облегченье герою.

Сердце его веселилось, взирая на мирные пашни,

Слушая рокот воды, что течёт из глубин каменистых.

Под вековым он дубом лежал, созерцая приволье,

Думы свои затаив о судьбе, что богами дарована смертным.

Царский он сын, порождённый в чертогах великого Троса,

Но по веленью богов и по сну, предрекшему гибель,

Был он изгнанником в горы, покинув Приама палаты,

Чтобы пасти здесь овец, не узнав о короне и славе.

Вдруг задрожала земля под стопами богов вечносущих,

Воздух вокруг заблистал, словно звёзды в сиянии полдня.

Пред очи встал лучезарный Гермес, вестник быстрый и светлый,

В златосандалиях он, и в деснице - жезл дивный, священный.

Души умерших ведёт он в Аида обитель глухую,

Сон посылает на смертных и мысли внушает благие.

Шлем на кудрях его крыльями блещет в сиянье нетленном,

Солнца лучи затмевая собою в тот полдень палящий.

Рядом три девы стояли в своём неземном величанье,

Краше которых не видел никто средь людей земнородных,

Ни среди нимф, что в лесах и потоках приют обретают,

Ни средь богинь, что Олимпа чертоги населяют златые.

Вскрикнул от страха сперва Александр, отступив в изумленье,

Редко ведь боги являются смертным в обличии ясном,

Чаще под видом зверей или странников, птиц быстрокрылых.

Но, увидав их улыбки, подобные солнцу весеннему,

Что прогоняет туманы и греет поля пробуждённые,

Мужество в сердце призвал он, что билось, как птица в ладони.

Медленно с земли восстал он и, вечным богам угождая,

Низко главу преклонил пред нежданно явившимся сонмом.

Так он приветствовал их, как велит благочестие предков:

«Радуйтесь, гости небес, снизошедшие с высей эфирных!

Милость да будет полна, как поток многоводный Скамандра,

Счастье да будет бессмертно, как вечные в небе созвездья!»

Сердца волненье смирив, вопрошал пастух дерзновенно:

«О, пришельцы богов с олимпийских высот лучезарных! -

Молвил Парис, чья речь была лире искусной подобна. -

Чем удостоен я чести, что вы, о бессмертные боги,

К пастырю стада сошли, что пасёт их в горах одиноко?

Иль преступил я закон, навлекая гнев Зевса-владыки?

Иль, напротив, стяжал я милость его бесконечную?

Правду молю возвестить, чтоб я знал, как явленье встречать мне:

С трепетом страха пред карой иль с сердцем, исполненным счастья?»

Так он в мольбе говорил, взирая на вестника Зевса,

Что превосходит людей хитроумьем и речью медовой,

Дарует смертным успех и торговлю везде направляет.

Станом высок Александр, подобен он древу лесному,

Плечи широки его, словно щит, на Крите искусно созданный.

Лик красотою сиял, как из мрамора высечен был он.

Нимфы лесные вослед из-за веток вздыхали украдкой,

Глядя, как юноша смел в ручьи погружается хладны,

Дивной красе изумясь, что богам лишь одним подобает.

Кудри чернее крыла у ворона пали на плечи,

Очи сияли во тьме, словно звёзды на небе полночном.

Брови изгибом своим на троянские луки похожи,

Губы - Эрота завет, что сердца у девиц поражает.

Прям его нос и тонок, а кожа от солнца смуглеет,

Сила и младость в чертах, как в изваянии искусном.

Выя точёная, словно из мрамора дивно изваянна,

Руки, что дуб вековой вырывают из почвы глубокой,

Ноги, быстрее оленя, бегущего в дебрях лесистых, -

Так был прекрасен пастух, порожденье царей знаменитых,

Роком суровым на жизнь обречённый в горах отдалённых,

Где лишь стада он пасёт, позабыв о величии предков.

Тканый хитон из овечьей шерсти, заботливой создан рукою,

Стан облегал его стройный, ремнём из тельца подпоясан.

Зверя, которого сам он копьём поразил на охоте.

Крепко сандалии ноги от терний и скал защищали,

Кожей оленьей до самых колен обвиваясь искусно,

Посох же гладкий в деснице держал он из древа лесного.

Рядом паслись его овцы, белее, чем пена морская,

Та, что на берег летит, когда море волнуется бурно.

Агнцы играли, чьё руно нежнее, чем пух лебединый,

Овны крутыми рогами стада охраняли отважно.

Пёс же, помощник надёжный, у ног господина покоился,

Чутко стоял, внимая и зова его ожидая мгновенно.

Дивный и сильный пастух, для великой судьбы порождённый,

Чтобы во веки веков его имя в народах гремело.

Взором спокойным сиял он, исполнен души благородной,

Воле бессмертных богов покоряясь без страха и тени.

Молвил Гермес: «Не страшись, о Парис, ты избранник великий,

Подвиг свершишь ты, героям былых поколений подобный».

Продолжал Гермес, и голос его потёк, словно река:

«Юноша, страх отложи, не за местью пришли мы сегодня.

Спор рассуди ты богинь, что за яблоко бьются златое,

Той его в руки отдай, кто прекрасней других тебе станет.

Дар ты получишь за то, что с небесной наградой сравнится,

Волю богов исполнив и суд совершив справедливый».

То ли на склонах Иды, где ветры поют в поднебесье,

То ли в чертогах души, где рождаются дивные грёзы,

Сон опустился на очи Париса, как облако свыше.

Мир притаился, и море вдали замолчало в покое,

Там, у залива, что люди зовут Адрамиттским издревле,

Явится скоро богинь нагота пред очами героя.

Сбросили ткани земные, предстали в смиренье пастушьем,

Зрел он нетленную славу, не гимны слагал в их почтенье.

Вестник Гермес их привёл, Громовержца веленью послушный,

Чтобы в тиши пасторальной решился их спор вековечный.

Блеск наготы ослеплял, и не знал он - то явь или морок,

Но красота их была тяжелее, чем скипетр и злато.

Всё пред Парисом предстало, в дубраву введённое богом,

Ждали богини его, несказанной красою сияя.

Каждая дар обещала, коль выбор её он увенчает,

Жаждала яблока каждая, что для прекраснейшей свито.

Трепетом сердце забилось у Дарданида при вечных,

Ибо не часто очам человека являются боги.

Первою Гера предстала, супруга Зевеса, царица Олимпа,

Высью подобна платану, что в храме растёт, орошаемый жрицей.

Власы её золотые струились вкруг лика державного, строгого,

Очи сверкали величием царским, как звёзды на своде полночном.

Пеплос сверкал, отливая огнём самоцветов и златом червонным,

Ступала она величаво, как лебедь по глади озёрной спокойной.

«Слушай, о смертный! - воскликнула Гера, богиня престола высокого, -

Если меня ты сочтёшь достойнейшей яблока злата бесценного,

Властью безмерной тебя одарю над всею Азией плодородной.

Будешь ты царь над царями, как я - госпожа над богами Олимпа,

Под скиптром твоим преклонятся народы от моря до моря,

Имя твоё прогремит по земле, как гром Зевеса по небу широкому.

Лидия, Фригия, земли обильные станут твоими владеньями,

Рабы без числа прислуживать будут тебе, словно богу земному.

Чертоги твои затмят красотою дворцы Миноса критского,

Сады твои будут пышнее, чем те, где гуляет сама Персефона.

Всё это дам тебе я, коль признаешь, что Гера-царица

Всех превосходит красою средь жён, населяющих выси Олимпа».

Так говорила богиня, сверкая очами, как грозные молнии,

Что рассекают небесный простор, устрашая и смертных, и вечных.

Парис внимал ей, не смея поднять свой взор на богиню державную,

Думой объятый о счастье, что власть и богатство сулят человеку.

Но не успел он ответить, как выступила дева Паллада,

В блещущей броне своей, с главой, увенчанной шлемом блестящим.

Так обратилась Афина к Парису, сверкая очами лазурными:

«Что тебе власть и богатства, о смертный, когда ты не ведаешь славы?

Если меня изберёшь, я вложу тебе мудрость в сердце глубоко,

Доблесть в бою тебе дам я, что Арес лишь избранным дарует.

Слава твоя вознесётся к Олимпу, подобно дыму жертвенных туков,

Имя твоё не погибнет в веках, но пребудет в устах поколений.

Что есть власть, что Гера сулит, перед славой бессмертной героя?

Всё обратится во прах, когда сойдёшь ты в обитель Аида.

Слава же вечно живёт, как живут на небе боги бессмертные.

Я научу тебя тайнам искусств, что известны лишь мудрым титанам.

Станешь ты равен героям древним, что с богами трапезу делили,

Память о подвигах сохранят века, покуда стоит мирозданье.

Так говорила Афина, потрясая копьём своим острым, могучим,

Из-под шелома взирая на смертного взором пронзительным, мудрым.

Парис внимал ей, не смея поднять свои очи к богине воинственной,

Думой объятый о славе, что выше богатств и сокровищ тленных.

Но не успел он ответить, как третья богиня явилась пред ним -

Рождённая из пены морской, прекрасная, нежная Афродита.

Лёгкой стопою ступала она, не касаясь травы изумрудной,

Словно плыла по воздуху, как лебедь по водам лазурным спокойным.

Власы её золотые текли до колен, как мёд светозарный, тягучий.

Кожа сияла белее, чем снег на вершинах высоких нехоженых.

Очи её лучились любовью, как звёзды во тьме полуночной,

А от улыбки её расцветали цветы на лугах заповедных, пышных.

«О Дарданид прекрасноликий! - промолвила нежно Киприда. -

Что тебе власть над народами? Что тебе слава пустая?

Сердце твоё томится иным - объятьями девы прекраснейшей.

Я не о власти, не о славе реку, но о большем сокровище:

Если меня изберёшь, то в жёны получишь ты деву чудесную,

Что среди смертных жён блистает, как месяц меж звёзд полуночных.

Это Елена, что Спартой владеет совместно с супругом могучим,

Дочерь самого Зевса-отца и Леды, царицы прекрасной.

Лик её славится всюду, где только восходит Гелиос лучезарный,

Стан её гибок, как тростник у реки, колеблемый ветром прохладным.

Очи глубоки, как море лазурное в полдень безоблачный, ясный,

Кожа нежней лепестков, что роняет шиповник в долине цветущей.

Будет она твоей, лишь скажи, что Киприда всех краше,

Будет любить лишь тебя, дом супруга навеки покинув.

Все наслажденья любви ты познаешь в объятьях Елены,

Счастье познаешь, какое дано лишь немногим из смертных.

Что перед этим все власти земные и слава героев?

Истинно счастлив лишь тот, кто вкусил от любви безграничной.

Так говорила владычица страсти, и голос её был

Пенью сирен подобен, что манят пловцов в сине море.

Взор её полон был нежных надежд, словно ночь перед утром,

Лес расступался пред ней, замирая в немом восхищенье.

И от речей её сладостных сердце Париса забилось,

Словно у жертвы, что видит силки, но бежать не стремится.

Плен сладкоречья сковал его крепче оков адаманта,

Вырваться он не желал из темницы своей добровольной.

Много раздумий пронеслось в уме Дарданида смущённом,

Мысли теснились в груди, словно волны на море шумящем.

Много страстей поборолось в душе, жадной счастья земного,

Но победила одна: образ дивной Елены прекрасной.

Трижды он яблоко брал, трижды медлил с решеньем конечным,

Ибо велик был дар каждой, но выбрать он мог лишь один раз.

Гера сулила господство, Афина - бессмертную славу,

Сердце ж томилось виденьем красы, не виданной прежде.

Лишь одной из богинь мог отдать он причину раздора,

Выбрав, что счастье любви выше власти и выше всех почестей.

Наконец решился Парис и, яблоко взяв в свои руки,

Так изрёк он, поклон отдавая богиням, как должно:

«О богини великие, все вы прекрасны, как звёзды.

Но как меж звёзд лишь одна всех ярче сияет в эфире,

Так Афродита затмила всех блеском красы несравненной.

Ей вручаю я яблоко злата, ей дам я победу».

Так промолвил Парис и яблоко подал богине,

Что приняла его с радостью, как мать родного младенца.

Гера же грозная и Афина, дева-воительница,

Гневом наполнились, словно пожаром на поле созревшем.

Взоры их стали мрачны, словно тучи, закрывшие солнце,

И поклялись они род погубить и Париса, и Трою.

Гера, сжимая персты, словно стрелы готовила мщенье,

Гордая дева Афина задумала битвы и войны.

«Троя падёт!» - воскликнула Гера, и эхо вторило,

«Имя Париса сотрут из памяти всех поколений», -

Так Афина сказала, и ветер разнёс эти речи,

Словно предвестье великих и горьких для мира событий.

Пока богини клялись, видел юноша в грёзах заветных

Дивную гостью в дому и Трою, что станет ей царством.

Но легла тень на Иду, где пастух молодой и беспечный

Жребий свой бросил, не зная, какую он платит цену.

Ветер шептал меж ветвей, предвещая великую бурю,

Но он не слышал того, полный светлых и нежных надежд.

Гера, с лицом, почерневшим от гнева, как туча ночная,

Руки воздела к небесам, что застыли в молчанье:

«О супруг мой, великий Зевс, видишь ли боль мою в сердце?

Смертный презрел мои дары, Киприду назвав наилучшей!

Но не вкусит он радости в выборе этом безумном,

Стиксом клянусь, что Троя падёт под громами возмездья!»

Рядом стояла Паллада, чьи очи, как волны морские,

Гневом темнели, как небо пред бурей суровой и грозной.

Вторила Гере она, потрясая копьём пред собою:

«Слышу я клятву твою, о Гера, царица Олимпа!

Истинно так! Не избегнет расплаты Парис дерзновенный,

Тот, кто красу предпочёл мудрости вечной и славе.

Кровью заплатит он сам за выбор свой, сделанный втайне,

Плачем ответят троянки на смех Афродиты лукавой.

Пламя пожрёт Илион, стены крепкие дома Приама,

Что воздвигали бессмертные боги трудом многолетним.

Я же сама поведу ахейцев, жаждущих мести,

И помогу им разрушить твердыню, что высится гордо».

Так говорили богини, пылая враждою к троянцам,

Тучи сгустились над Идой, и молнии небо пронзили.

Гром прогремел, сотрясая вершины и долы глубокие,

Словно сам Зевс подтвердил проклятия Геры с Афиной.

Птицы умолкли в лесах, и стада разбежались в испуге,

Чувствуя гнев небожителей, гибель несущий для смертных.

Но Афродита, с улыбкой приняв это яблоко злата,

Нежно взглянула на юношу, что трепетал пред богиней.

И прошептала слова ему, слаще, чем мёд на равнинах:

«Радуйся, сын Приама, судья справедливый и смелый!

Не страшись их угроз, ибо я тебя силой укрою,

Что покоряет и богов, и людей, и земные стихии.

Знай же, Елена придёт, как звезда, озарившая Трою,

Станет твоей - и любовь ваша будет, как песня поэта.

Но помни: война неизбежна, и кровь за неё прольётся,

Мужество нужно тебе, чтоб пройти этот путь до конца.

Я же останусь с тобой, невидимо в облаке светлом,

Буду хранить наш союз, как тайну меж небом и сердцем».

Так говорила она, и свет осенил всю округу,

Словно заря, что туманы ночные собой разгоняет.

Парис внимал ей, и сердце забилось сильнее от счастья,

Но в глубине души тень легла, словно туча пред бурей.

«Что ждёт меня впереди?» - он гадал, не имея ответа,

Ибо грядущее скрыто от взора бессмертных и смертных.

«Исполню обет я сейчас», - сказала богиня без лжи. -

«Ныне ступай ты в Трою, к отцу Приаму седому.

Он тебе место укажет средь сыновей своих славных.

После готовь корабли с вёслами крепкими, ладными,

И отправляйся за море, в Спарту, где царь Менелай.

Там ожидает тебя дар - Елена, лебедь Лаконии».

Молвила так Афродита, чей взор обещает блаженство,

Нежной рукою коснувшись кудрей героя пред нею:

«Ныне внимай мне, Парис, сохрани мои речи ты в сердце.

Боле не мни пастухом себя, что стада пасёт на Иде,

Ибо рождён ты Приамом, царём великой Трои,

Матерь твоя - Гекуба, что плачет о сыне горько.

Ибо оракул Эсак предсказал Илиону погибель,

Если б остался ты в доме, то пламя объяло бы Трою.

Вот почему пастухам был ты отдан на склоны горы,

Дабы сокрытым ты рос, не ведая рода высокого.

Ныне судьба повелела завесу поднять над рожденьем.

Смело ступай в Илион, явись пред Приамом-владыкой.

Матери скорбной своей покажись, Гекубе несчастной,

Долгие годы она по тебе проливала слёзы,

Думая, будто погиб ты, растерзанный хищником лютым.

Время настало вернуться, занять место своё по праву,

Время явить себя граду и предкам своим знаменитым,

Время исполнить судьбу, что Мойрами предначертана.

Так говорила Киприда, и слушал Парис эти речи,

Словно громом сражённый стоял он, не веря ушам.

После ж упал на колени пред той, что из пены морской,

Слёзы из глаз полились у него от радости светлой:

«О Афродита благая, богиня, владычица судеб!

Чем возблагодарю я за весть, что дороже сокровищ?

Как мне воздать за совет, что сердце наполнил светом?

Как мне благодарить за слова, что развеяли тьму?

Ты, что хранишь мой очаг и путь направляешь во мраке,

Ты, что даришь надежду, когда дух падает в бурю,

Прими же клятву мою: не оставлю я воли твоей,

И буду служить тебе верно, как сын матери любящей».

Так говорил Парис, и голос его дрожал сильно,

Словно струна, что звучит под рукой кифареда.