Эпический цикл. Троянская война: Утраченный эпос

Песнь четвертая. Парисиада

Муза, воспой же мне вновь, как Парис, Александром зовомый, Богоподобный Приамид, чей лик красотою сияет, Дар получив от богини Киприды, любви владычицы, В Трою священную, град крепкостенный, назад возвратился, Где Дарданид Приам, убелённый годами и скорбью, Скиптром державным владел, почитаем народом троянским. Долго блуждал Парис с горы Иды вниз, по дебрям и тропам, Мысли его всё о той, что должна затмить всех земных дев, О Елене прекрасной, супруге царя Менелая. С каждым шагом в душе его зрела отвага безумца, Что готов вызвать гнев бессмертных, похитив супругу чужую, Но о том песнь иная, теперь же о встрече с родными. Слушай же далее, друг, как судьба направляла героя. В Трое справляли торжественно игры по сыне пропавшем, Мёртвым считали Париса, в горах средь лесов позабытым. Главным призом был телец, что сиял белизною чудесной, Бык, что для всех оставался тайной, вскормленный Парисом, Лучший в стадах, его гордость и радость в пастушеской жизни. Так как Парис был привязан душою к быку дорогому, Сам он решил повести его в Трою на игры священны, Чтобы принять в них участье и вновь завоевать его честно. Множество было наград, что блистали на солнце победно: Чаши узорные, полные злата, и медные треножники, Ризы, тканные искусно руками троянских красавиц, Копья с наконечником острым и луки упругие, гладкие, Щит круговидный из семи бычачьих кож наслоённых. Люди стекались со всех переулков троянского града, Гул их речей разносился над площадью, словно над морем. Старцы, мужи и отроки — все собрались для совета, И среди них, на престоле высоком, сидел старец Приам. Трои народ многолюдный сходился к священным игрищам, Гул их речей разливался кругом, как поток водопадный. Старики, юноши, дети — все были здесь, кто чтит обычаи древних, И среди них, на высоком престоле, сидел старец Приам, Словно дуб, что стоит над равниной, ветвями касаясь небесных, Скорбь его сердце терзала, как ветер листья с древесных вершин. Гекуба, мать его, плакала тихо, склонившись к ступеням, Слёзы текли по щекам, как роса на траве поутру: «Где ты, мой сын? Ведь я знала, что смерть тебя ждёт на Иде! Брошен младенцем в горах, Агелаем оставлен на гибель…» Но в этот час, невидимый очами пока, уже близился тот, Кого они оплакивали, чья судьба изменит их жизнь навсегда. Парис же, ступая по тропам, чувствовал близость родного, Словно сердце его знало дорогу, как знает голубь свой дом. Ветер играл его кудрями, будто его благословляя, Солнце склонялось к закату, заливая землю светом янтарным. Впереди уже виднелись стены Трои величественные, Крепкие, словно щит, воздвигнутый богами для защиты людей. Вот уж и Скейских ворот достигает он, пылью покрытый, Долгой дорогой утомлён, но душою к отчизне влекомый. Взор его ищет знакомые лики, но робость им движет: Вдруг да узнают его, осуждённого волей Приама? Скрытно вошёл он под своды, где гомон толпы нарастал уж, Смешан с дыханием праздника, что ожидал Илион весь. Слышит ликующий гомон толпы, что на площадь стекается густо, Видит арену для игрищ, где юноши силой померяться Ныне готовы пред всеми, снискав себе славу и почесть. Кровь в нём взыграла пастушья, но царская вспыхнула ярче, Дерзкий замыслил он план: в состязаньях принять участье, И доказать всем богам и троянцам, чего он достоин. Праздник уже начинался, народ собрался великий, Старцы на креслах из камня, в венцах, ожидали зрелища. Юноши, стоя вокруг, шумели, как волны морские, Жёны прекрасные с веретён нить отложив ненадолго, Девы в одеждах струящихся, с лентами в косах душистых, Все устремились на игры, что даст им отраду от горестей. Трубы звучат, возвещая начало состязаний славных, Первыми выезжают возницы на колесницах блестящих, Каждый четвёркой коней управляет, натянуты вожжи. Дрожью дрожит колесница, возница весь в пене конской, Пыль от копыт столбом поднимается к небу высокому, Крики несутся вслед бегущим, народ волнуется часто. Вот уж на финиш пришёл Полидор, Приама отпрыск младший, Первый средь равных, ему достаётся треножник литой. Но уж глашатай зовёт на состязания новые, прочие, Где победитель получит награду достойно деяниям. Вдруг на арену выходит пришелец, прекрасный обличьем, Юноша стройный, чьи кудри темнели, как гроздья гиацинта. Был то Парис, но никто не узнал его в пышном наряде, В беге он всех превзошёл быстротою божественных ног. Брата Гелена он вмиг обогнал, изумлённого бегом, Словно Борей ледяной, что листву по равнине гоняет. Ноги едва ли земли у него прикасались подошвой, Локоны вились чернее смолы, словно грива коня. Пот на челе выступал, как роса в час полночный на розах, Дивный сей юноша ликом затмил всех мужей Илиона. Станом прекрасен он был, точно тополь в долине зелёной, Взором сиял, как звезда, что предвестницей солнца встаёт. Сила и грация в нём сочетались в союзе чудесном, Смертный по виду, но богом казался он взору толпы. Лук изогнутый взял он, украшенный златом блестящим, Целил в голубку, что к мачте высокой была пригвождена. Метко стрела полетела, верёвку в мгновение сбила, Птица рванулась на волю, в лазурное небо взлетая, Только напрасно Парис ожидал безусловной победы — Хоть и попал он в летящую, первенство было за иным. Громко народ ликовал, видя птицу, упавшую в прах свой, Но по закону игры не достался венец молодому. Слишком поспешным был выстрел, хоть в воздухе цель и настигнута, Слава ушла от него, лишь коснувшись крылом на прощанье. Так и в судьбе: не всегда тот, кто точен, уходит героем, Горький урок получил он под крики толпы равнодушной. В метании тяжкого диска, отлитого искусно из меди, Все уступили ему, заслышав свист диска в полёте. Дальше всех он отправил снаряд свой могучей рукою, Так что диск, просвистев над головами толпы изумлённой, Пал на поле далёком, подняв столб пыли высокий, Крики восторга вызвав в сердцах сынов Илиона. После вступил он и в бой кулачный, где сила решает. Крепко обвил он ремнями запястья могучие рук, Вышел навстречу противнику грозному, сыну Ареса. Долго сражались они, раздавались удары глухие, Но Александр, направляем незримо богиней Кипридой, Сбил с ног соперника мощным ударом, победу снискавши. Тут поединок вольной борьбы объявили глашатаи, Где соперники, телом нагие, умащенные маслом, Спину и грудь противника ищут обхватом могучим. Вышел Парис, и к нему Деифоб, Приамид крепкорукий, Не ведавший, что с братом родным придётся сражаться. Стали кружиться они, как львы молодые в пустыне. Ловкость свою показал тут Парис, неземной и отважный, Раз обхватив Деифоба за стан напряжённый, могучий, Силой своей приподнял его и на землю низринул, Так что песок взметнулся вверх от падения тяжкого. Трижды бросал он брата, и трижды тот был побеждаем, В прахе лежал Деифоб, удивляясь силе пришельца. Тяжко дыша после боя, поверженный сдался Деифоб, Голову низко склонил пред безвестным и сильным героем. «Кто ты, скажи, чужеземец?» — спросил он, исполненный тайны. Но промолчал победитель, лицо закрывая плащом лишь, Шёпот пошёл по рядам, словно ветер в лесу зашуршал вдруг, Все лишь гадали, откуда пришёл этот дивный воитель. Сердце Гекубы забилось, когда на него посмотрела, Слёзы застлали глаза, словно тучи на небе весеннем. «Как он похож на того, кто потерян был нами когда-то!» — Тихо шептала она, не решаясь поверить надежде. Старый Приам подошёл, но молчал незнакомец сурово, Тайну свою сохраняя под взглядом толпы и владыки. И вот пятиборье — искусство, что силу и ловкость являет: Бег, прыжки, метание диска, борьба и копья полёт. В каждом из них без сомнений Парис выделялся особо, Стал он победителем, славу добыв для всего Илиона, Юноша, богоподобный, явил свою силу народу, Весь народ торжествовал, видя доблесть в Парисе. После затеяли бой на мечах, щитами прикрывшись, Где искусство и сила сплетаются в танце смертельном. Против Париса встал Гектор, надежда и слава троянцев, Брат его старший, ещё не узнавший пришельца младшего. Долго мечи их скрещались, гремя, как гром в поднебесье, Искры летели от стали, как звёзды во мраке полночном. Равными были они в поединке, богами храняемы, Ни один не мог одержать над соперником верх окончательный. Видя сию невиданную отвагу и силу чудесную, Старцы дивились, глядя на пришельца безвестного. Кто сей юноша, спорили старцы, что дерзко сражается С самим Гектором, вождём армады троянской могучей? Тут Кассандра-пророчица, дева с очами безумной, Что наблюдала за играми с башни высокой дворца, Вскрикнула громко, узнав в победителе брата родного: «Брат мой! Парис! О несчастный! Зачем ты вернулся на горе? Вижу я гибель твою и погибель твердыни троянской! Прочь изгоните его, иль постигнет нас кара богов!» Голос её пронёсся над площадью, словно гром внезапный, Стихли мгновенно толпы, замерли в ужасе люди, Смолкли глашатаи, трубы свои опустившие медные, Ибо известно было всем, что в безумных речах Кассандры Феб Аполлон иногда глаголет правду грядущего, Хоть никогда ей не верили люди — то кара от бога. Гектор, услышав слова сестры, отпрянул от юноши, Пристально вглядываясь в лицо пришельца прекрасное. Вдруг узнал он черты, что с детства хранил он в памяти, Видит он брата младшего, что врагом считал в поединке. Опустил свой меч Гектор могучий, к Парису приблизился, Два героя стояли недвижимо, взоры скрестивши. «Брат ли мой ты, Парис?» — прервал молчание Гектор. Дрогнули губы пришельца, и слёзы блеснули в очах его, «Да, я Парис, сын Приама и Гекубы, отец твой — отец мой». Бросились братья в объятья, забыв о поединке ратном, Слёзы текли по ланитам, мешались с потом сражения, Брата к груди прижимал Гектор, как мать младенца родного. Словно река, что разливается в поле после дождей, Так их чувства переполнились радостью встречи долгожданной. Но тень печали легла на сердца, как туча пред бурей, Ибо слова Кассандры всё ещё звучали в ушах людей. «Что ждёт нас впереди?» — думал Гектор, сжимая руку брата, И не мог он найти ответа, ведь судьба уже шла своей дорогой. Но не поверили ей и на этот раз скорбные люди. Царь Приам старый и Гекуба-мать, проливая слёз потоки, Сына признали, обняли, ввели во дворцы златоглавые. Радость великая в Трое настала по сыне обретённом, Голос Кассандры звучал одиноко, как вой ночной совы, Предупрежденья её утонули в ликующем шуме народа. Гнев запылал в Деифобе, обидой тяжёлой терзаемом, Брату он первенство в играх отдать не желал добровольно. Долго в душе он носил недовольство и горечь раздора, Но, увидав ликованье отца и родимой Гекубы, Сердце смягчил он своё, позабыв про былую вражду вмиг, К брату пришёл и обнял его, мир утверждая навеки. На всю ночь зажгли очаги, и свет факелов озарил город, Жертвы богам приносились, вина лились рекою бурною. Песни звучали о подвигах славных и прошлых деяньях, Трои сынов знаменитых, что Зевс породил от смертных. Пировали троянцы, забыв на время о тяжких трудах, Счастливы были все, кроме Кассандры, тьму грядущую зрящей. В зале высоком дворца, где колонны к своду стремятся, Где мозаика пола блестит, затейливо выложенная, Где на стенах златотканых картины битв и сражений, Там расспрашивал Приам о судьбе давно потерянного сына. Лиру взял тут Парис и песнь затянул звонкогласную, Чтобы поведать отцу и всем собравшимся правду свою. Молвил Приаму Парис, и румянец покрыл его щёки: «О мой родитель, троянцев властитель, чьё слово священно! Три небожительницы предо мною предстали в сиянье: Гера сулила мне власть над Азией всей необъятной, Славу в сраженьях кровавых сулила Паллада Афина, Но Афродита любовь обещала прекраснейшей девы. Я лишь исполнил обет, что давал в час великого спора. Знай же, отец, что с тех пор стал я вечным рабом своей страсти, Ради любви я готов принимать все невзгоды и муки». Тихо внимал ему старец, и сердце его вдруг смягчилось, Словно бы воск под лучами небесного солнца растаял. «Сын мой, — сказал он, — пусть боги решают земную судьбу». Но в глубине души старца тень тревоги легла, Словно туча, что скрывает свет солнца перед грозою. Кассандры голос всё ещё звучал в его мыслях, И хоть никто не верил пророчице, страх оставался. «Что ждёт нас впереди?» — думал он, сжимая скипетр, Ибо неведомы смертным пути, что назначены Мойрой. Молвила так Киприда мне: «Сын Приамов, внемли мне! Дам я тебе не богатства несметные, скипетр не дам я, Но подарю я любовь белокурой Елены прекрасной, Той, что как лебедь плывёт по палатам в Лаконии дальней, Дочери Леды и Зевса, что тучи сбирает над миром». Яблоко ей протянул я, её предпочтя перед всеми. Царь Приам, слушая речи прекрасного сына Париса, Тяжко вздохнул, и морщины легли на чело его скорбно. Голосом тихим, в котором забота с печалью сплелись, Так он промолвил, взирая на сына с отцовской любовью: «Сын мой возлюбленный, Александр, сердцу отрада и мука! Сладок был дар Афродиты, но горек к нему путь лежащий. В Спарту далёкую плыть через понт винноцветный и бурный, Где Посейдон, колебатель земли, насылает валы. Много опасностей ждёт мореходца в пучине солёной, Гнев Менелая-царя, крепкостенной Лаконии мужа, Славного внука Атрея, чей род проклят богом бессмертным. Но коль бессмертные так порешили, как смертным противиться? Словно река, что стремится вперёд, разливаясь широко, Так текут мысли наши, наполненные страхом и болью. Знай же, мой сын, что судьба, как стрела, неизбежно летит, И если боги решили, то нам лишь принять их веленье. Будь же храбр, как герой, что идёт навстречу своей судьбе, Но помни: за сладкий дар любви платят кровью и слезами». Приам умолк, и тишина воцарилась в чертогах высоких, Словно тень, что скользит меж деревьев в вечерней прохладе. Парис стоял недвижимо, и сердце его билось сильно, Как будто предчувствуя бури, что грянут в далёкие дни. «Что ждёт меня впереди?» — думал он, глядя в очи отца, Ибо никто не прозрит, что готовит грядущее людям. Сам же Парис, обещанием сладким богини волнуем, Духом летел уж за море Эгейское, к брегу чужому, Где, по рассказам, сияла красой несравненной Елена. Он отбирал для поездки дары драгоценные, ткани Пышные, злато чеканное, кубки искусной работы, Дабы владыку Спарты склонить и явить своё знатство. Воинов храбрых призвал он, испытанных в играх и схватках, Верных друзей, чтоб делили с ним тяготы долгой дороги. Зорко следил, как смолу собирают для быстрых кораблей, Как натирают до блеска оружье, что медью сверкает, Как паруса белоснежные шьют для попутного ветра, Всё помышляя о встрече, что рок предначертал ему властно. Так он изрёк и велел созывать на совет немедля Старцев троянских, чьи кудри давно серебром забелели, Мудрых советников, чьи размышления всегда были вески, Чтобы решить неотложно, как строить суда быстроходны, Чёрные струги морские, просмоленным пахнущие боком, Для путешествия сына в далёкие земли ахейцев. Тут же предстал пред собраньем Ферекл, Гармонида потомок, Муж, чьи искусные руки из дерева диво творили, Зодчий прославленный, знающий тайны лесов и морей. Молвил он так, обращаясь к Приаму, владыке народов: «О повелитель великий, чьё слово для нас нерушимо! Знаю я дело своё, корабли возводить быстрокрылы. Там, на горе многолесной, на Иде, обители нимфы, Сосны стоят вековые, прямые, как стрелы для лука, Крепкое дерево их — вот основа для нашего флота. Дай мне лишь срок, и рабочие руки, и волю твою, И поплывут по волнам корабли, как летящие птицы, К брегу ахейскому прямо, где царствует славный Атрид». Слово его одобреньем встретили старцы седые. Тут поднялся благородный Эней, сын Анхиза героя И Афродиты самой, что с Олимпа на землю спустилась. Голосом звучным и смелым сказал предводитель дарданцев: «С Александром-Парисом и я разделю путь опасный, Ибо того пожелала богиня, родившая меня от смертного. Словно тень, что следует за путником в час полуночи, Так я готов следовать за другом, что зовёт меня к славе. Думаю я гнев Менелая и мощь его воинов грозная будет, Но не страшусь я ни бури, ни стрел, ни копья острия. Если судьба нам уготовила встречу с врагами, Будем стоять до конца, как скалы против волн океана. Пусть же Ферекл воздвигнет суда, а мы, собравшись с отвагой, Выйдем в море винноцветное, где Посейдон правит волной. Если боги благосклонны, то путь наш увенчается славой, А если нет — то погибнем, как герои, достойно и честно. Крепко сожмём мы щиты, не дрогнув пред ликом Аида, Ибо бессмертье стяжает лишь тот, кто не знает сомненья.» Тихо внимали ему старцы, и сердца их смягчились, Словно воск под лучами солнца, что тает безмолвно. «Сын мой,» — сказал Приам, — «пусть боги хранят вас в пути, И да поможет вам воля Киприды, что выбрала Париса. Но помните: за сладкий дар любви платят кровью и слезами.» Так говорил он, и радость наполнила сердца всех присутствующих. Будут суда мои крепко сбиты и густо просмолены, Легко гладь рассекут они волн в Эгейском просторе, Славу неся и Приаму-царю, и Киприде прекрасной! Так рек Ферекл — и работа под Идой вмиг закипела, Там, где в лесной тишине вековые скрываются нимфы, Блещут секиры, и сосны ложатся во прах перед ним. А Александр и Эней, не гнушаясь труда простого, Рядом стояли, сердца их горели огнём нетерпенья. Падали сосны с тяжёлым гуденьем, как воины в битве, Эхо неслось по ущельям горы, пробуждая кентавров. Стружки вились золотые под тёслами плотников ловких, Воздух наполнился запахом свежей смолы и древесной. Киль заложили тяжёлый, как будто хребет исполина, Рёбра-шпангоуты гнули огнём, придавая им форму. Доски ложились одна за другой, прилегая друг к другу, Щели смолою пахучей мазали, чтоб влага не шла. Мачты, как копья гигантов, вонзились в небесную синь, Белые ткали из льна паруса, что ветра уловили бы. Но средь трудов и надежд раздавался и голос печальный — То Кассандра-пророчица, дочь Приама-владыки, Дева прекрасная ликом, но скорбная духом глубоко, Видя суда, предрекала грядущее горе отчизне. С расплетённой косой, и с очами, горящими дико, Так восклицала она, простирая дрожащие руки: «Горе, о Троя! О город великий, твердыня святая! Горе тебе, мой отец Приам, и всему поколенью! Вижу огонь я — багровое пламя уже подступает, Что поглотит Илион наш, и башни, и храмы навеки! Слышу я стоны и плач матерей, потерявших сынов, Вижу я смерть копьеносца великого, Гектора-брата! Вижу, как ты, Александр, виновник беды неминучей, Падаешь, сражённый стрелою, в кровавую пыль под стенами! Вижу Энея, бегущего прочь с богами родными! Прах и руины останутся там, где стояла держава!” Так прорицала она, вдохновлённая Фебом-стрелком, Но проклял бог её дар, и никто не внимал её крикам. Братья смеялись, отец лишь вздыхал, отводя свои очи, Думая: “Бедная дева, рассудок её помутился”. Ибо таков был удел Кассандры — вещать только правду, Но не иметь никогда и нигде никакой веры к слову. В это же время Гелен, брат-близнец Кассандры несчастной, Тоже провидец, но чтимый народом за мудрость и ясность. Сыну Приама предрёк, хоть и мягче, но столь же печально: “О Александр, послушай меня, твоего брата-вещуна! Путь твой лежит через море, и Спарты достигнешь ты брега, Там Менелай светлокудрый тебя примет с честью радушной. Будешь ты гостем желанным в палатах Атрида богатых, Но лишь похитишь Елену, жену его, Леды потомка. Гнев пробудишь ты ужасный в сердцах у ахейских героев. Тысячи чёрных судов соберутся под знаменем мести, Десять кругов совершит Гелиос над землёю широкой, Прежде чем кончится брань под стенами Трои высокой. Много падёт храбрецов, и троянцев, и быстрых данаев, Кровь обагрит берега Симоента и Ксанфа седого. Город падёт наш великий, сожжённый огнём беспощадным. Так предрекаю тебе я, и слово моё непреложно”. Но не проникли слова эти в душу Париса юные, Сердце его затмил туман любви, что навела Киприда. Мысли его устремлялись лишь к Спарте, к Елене прекрасной, Образ её затмевал все предсказанья и страхи любые. Троянцы же, внемля речам, усмехались в душе беззаботно: «Сын Приамов, уйми же тревогу и смутные думы. Зевс громовержец над миром владычествует благосклонно, Гектор могучий хранит нас, и крепки твердыни Илиона. Там за морями бушуют лишь волны и тёмные бездны, Не совершится вовек предсказанный ужас тобою!» Той же ночью, когда тьма скрыла землю под покровом, Парис, лежа без сна, услышал шепот среди деревьев. “Александр,” — прошептал голос, — “твой путь предначертан судьбою. Не противься веленьям богов, ибо их власть неизбежна. Елена ждёт тебя в Спарте, её красота — как заря, Что разгоняет тьму, освещая пути человечьи. Но помни: за сладкий дар любви платят кровью и слезами. Троя падёт, но слава твоя останется вечной. Выбор за тобой, сын Приама, но знай — нет пути назад". Голос смолк, и Парис остался один с мыслями горькими. Звезды холодно мерцали, как глаза богов-наблюдателей, И он понял: судьба уже ведёт его к берегам далёким. Вскоре Парис, побуждаемый волей богини Киприды, Той, что любовь обещала Елены ему белокурой, Стал собираться в дорогу, в Амиклы, что близко от Спарты. Сердце его устремлялось за море, к награде желанной, Забыл он горы родные и жизнь пастуха безмятежную, Но не забыла его нимфа горная, нимфа Энона. Дева прекрасная, дочь Кебрена, речного потока, Что обитала на Иде, в тенистых лесах и долинах, Нежно любила Париса, делила с ним ложе и думы, в браке сочтеном Рея сама, мать богов, научила её прорицанью, Видела нимфа грядущее ясно, как день пред очами, Знала, что гибель несёт Александр из поездки далёкой. Прежде ещё Аполлон, златокудрый владыка искусства, Деву за кроткую душу почтил он божественным даром: Травы целебные ведать и врачевать тяжкие раны, Боль укрощать и недуги от смертных домов отвращать ей. Сам врачеватель великий открыл сокровенные тайны, Чтобы могла она жизни спасать, отгоняя погибель. Вышла навстречу ему, когда он снаряжал корабли, Слёзы текли по щекам её бледным, как горные струи. «О Александр, мой возлюбленный, стой! Не стремись за пучину! Вижу я пламя войны, что поглотит Илион наш священный, Вижу я смерть твою страшную, стрелами злыми пронзённым! Ради любви нашей прежней, останься со мною на Иде!» Так умоляла Энона, цепляясь за плащ его белый, Но Александр, ослеплённый мечтою о Леды потомке, Слушать не стал предсказаний печальных влюблённой нимфы. Воля Киприды влекла его мощно к брегам Пелопоннеса, Нежно отстранил он руки Эноны, всходя на корабль, И отплыл вдаль, навстречу судьбе и великой войне. Вот уж готовы девять судов, просмолённые, чёрные смолой, Паруса белые ветру навстречу трепещут упруго. Сын Приамов Парис и Эней, благородный потомок Анхиза, С верной дружиной взойдя, оттолкнулись от брега родного. В Спарту далёкую путь их лежал, через синее море, Где ожидала судьба их в лице белокурой Елены. Муза, поведай, как Парис, сын Приама, достиг Лакедемона, Где Менелай, копьеносец, правил народом, как лев средь долины. Трон его — солнца сиянье, а слава — как гром средь утёсов. Там Киприда, богиня, чьё яблоко златом пылало, Пламя в груди Елены зажгла, что судьбы перевернет. Так начался раздор, что сожжёт и Трою, и Элладу. С розоперстой зарей, когда Эос, сметая росы, Встала над морем, троянцы к песчаным брегам причалили. Паруса, словно крылья, свернули, якорь — к пучине, Вышли на берег в нарядах, что ярче злата сияли. Парис же, сын Приама, в диадеме, что Гефест ковал, Шёл, как бессмертный: умащенный елеем, в плаще багряном. Следом Эней выступал, словно дуб средь кустарников низких, В ярких доспехах медных; дружина несла за ним дары: Ткани узорные, чаши чеканные, сталь закалённую в горне. Шли они к Спарте славной, что гордо стояла средь долов, Дивным казался дарданцам тот край, изобилующий травами, Гера ж с Олимпа взирала и тихо рекла: «Начинается…» В Лакедемон многославный Приамов сын прибыл вскоре, Гостя радушно встречали Атрея потомки могучие. Башни вздымались высоко, подобно вершинам Олимпа, Медью окованы были врата и сверкали под солнцем. Стражи стояли на них, копьеносцы в косматых шеломах, Зорко взирая вокруг, охраняя покой Лакедемона. После направился он в многобогатую Спарту Атрида, Где Менелай обитал, повелитель народа ахейцев. Тотчас отправили вестника к славному царскому дому С вестью о том, что чужеземцы прибыли с щедрым дареньем. Царь же, услышав о том, что пришли долгожданные гости, Сердцем возрадовался, почитая обычай священный. Двери раскрыл он широко дворца белокаменной твердыни, Сам же навстречу пошёл, облачившись в хитон драгоценный, Тканный искусно руками умелиц из нитей пурпурных. Рядом с царём выступали проворные слуги дворцовые, Золотом ярким сияли запястья на дланях служителей, Готовых тотчас исполнить любое веленье владыки. Вышел навстречу гостям Менелай, улыбаясь приветно, И, протянувши десницу могучую сыну Приама, Так обратился к нему со словами крылатыми царь тот: «Радость великая мне, что прибыли вы в Лакедемон, Гости желанные! Кто вы и с каких берегов появились? Море великое знает немало опасностей грозных». Тут отвечал Александр, склонив златокудрую голову: «Царь Менелай, повелитель воинственных ратей спартанских! Мы из Дардании славной, где правит Приам седовласый; Я — Александр, его сын, а со мною Эней благородный. Прибыли в Спарту твою посмотреть на прославленный город И укрепить договор между нашими древними родами». Царь ахейский гостей приветил радушно и ласково, Вёл их сквозь двор, где под стопами плиты звенели литые, Мимо колонн величавых, достойных чертогов бессмертных. Следом рабы за пришельцами несли драгоценные дары: Пурпур сидонский, кратеры с чеканным узором сражений — Всё, что привёз Александр из-под стен Илиона священных. У порога палат, где сияла, как звезда в час ночи, Елена, рождённая Ледой от громовержца Зевеса, Пряла она, на станке вышивая судьбы узлы — Пурпурный плат, где битвы, корабли и кентавров бег. Пальцы, что стройней кифары, пряжу свивали в песнь, Солнце ж, целуя прядь её, спорило с золотом кос. Парис же, едва узрев её, рукоять меча сжал, Словно олень, что чует волка за сосной вековой. «Сердце! Зачем ты рвёшься, как пёс на цепи?» — шептал, Но взор устремил, где лик той, из-за кого рухнет мир — Белее снегов Олимпа кожа, глубже моря сапфир очей… «Так вот она — яблока златого кровавая мякоть!» Склонилась царица, как кипарис под ветром Эвроса, Шёлк её пеплоса шелестел, как крылья совы ночной: «Гости благородные, будьте ж как дома в чертогах этих! Я — Елена, чьё имя вам ведомо, наверно, с пелён.” Голос её аргивянам показался звоном цитр священных — Сладок, но полон той мощи, что рушит башни и троны. Феб-Аполлон между тем на кровле дворца восседал там, Взор обращая на смертных, которых вели предначертанья. Будто стрелу золотую о мрамор он остро точил там, Скрытой улыбкой храня на устах неизречённую тайну: «Сердце троянца уже разгорается пламенем страсти, Смертных сердца воспылают, покорные вечному року». Парис же, глядя на деву, не мог произнесть ни слова, Ибо Киприда-богиня его поразила любовью — Стрелой огненной пронзила сердце его беззащитное. Только Эней, величавый герой, сохранял хладнокровье, Он преклонил колено пред дочерью Зевса могучего, Так говоря: «О владычица Спарты, прекрасная ликом! Слава о красоте твоей разнеслась по всему миру земному, Как свет зари, что рассеивает тени ночи холодной. Глаз твоих синь подобна небесным далям безбрежным, А улыбка твоя — как весенний цвет в долинах Иды. Душу твою благородную славят герои и пастырь, Имя твое на устах у всех, кто восхищён тобою!» Дева зарделась лицом, как цветок под лучами Гелиоса, Очи потупила долу, подобно пугливой оленице юной. Но Афродита уже расстилала незримые сети, Тайно вливая в её сокровенное сердце желанье, Чтобы, едва лишь узрев Александра, она восхитилась, Ибо судила судьба ему обладать ею вечно. Менелай между тем приказал готовить пир самый славный, Дабы почтить гостей по закону святому Зевеса. Слуги немедля столы расставили в зале просторной, Покрыли скатертью белой, что снега альпийского чище, Расставили блюда злата и кубки серебряные рядом, В кратеры налили вина душистого, сладкого вкусом. Жрец приступил к очищенью — водою омыли все руки, Вслед приступили к закланью тельцов, что без пятен родились, Жертву воздали богам, как велит им обычай священный. Мясо же сочное слуги искусно на вертелах жарили, Хлеб разложили в корзинах серебряных, пряности рядом, Мёд благовонный в златых сосудах поставили царских. В час, как устроено было всё к пиру вечернему пышно, Место на троне занял Менелай, многомощный владыка. Справа от мужа Елена воссела, богиням подобна, Слева же сел Александр, и взор его, страстью томимый, Жадно ловил красоту и сияние лика царицы, Думы скрывая в груди и смущенье в душе затаённой. Эней же, скала среди волн, восседал меж пирующих, рядом С сынами Диоскуров — Кастором, чей жребий был смертен, И Полидевком, рождённым от громовержца бессмертным. Братья, хоть Ледой вскормлены, разной судьбой разделились: Первый — дитя Тиндара, второй — от перунов Зевеса. Чтили их в Спарте богами, ища в них защиты от бури. Тут Александр, боговидный, как лань, что манит охотников, К ложу Елены подступил, рок неся под хитоном пурпурным. Чаши узорной эмали и ткани, что блещут зарницей, Склал у ног её, жарко шепча: «Дарю тебе Трою!» Взор же его, словно факел, скользил по челу той царицы, Что рождена Немесидой иль Ледой от птицы небесной. Вспомнил он, как бежала богиня, мелькая чешуйкой В водах Еврота, как рыба, что бьётся в невидимых сетях, Ланью дрожащей в дубравах… Но Зевс настигал её вихрем, Крыльями лебедя бил и когтями орла рвал дорогу. Слил их тела он в клубок — и Елена на свет появилась, Искра, что Трою сожжёт в долгом пламени горьких пожаров. Шёпот по зале пополз, как змея, между чаш и застолья: «Помните ль, как Тесей дерзкий дочь Леды из храма похитил? В крепости Афидн держал её дева, железом сковавши, Думал — не справятся братья с защитой ворот семикратных. Бурей они налетели и стены те в прах обратили. Где же Тесеев престол? Тлен и прах. А Елена сияет». Бровью Кастор повёл, из чертога в окно посмотрел он, «Парус вдали — не к добру», — но слова его в смехе тонули. Там Немесида незримо плела из обманов и клятв Кружево горьких измен. Аполлон же, взирая на пир, Лук натянул, направляя стрелу в тень того корабля, Что на песке рисовал роковое своё предзнаменованье. Так Полидевк говорил: «Подступили они многолюдной Ратью к стенам Афидн и вели там жестокую битву. Храбро сражались вожди, и тогда многославный сын Тиндарея, Кастор могучий, в бою получил тяжелейшую рану. Так возвратили сестру, но недуг тот остался надолго». Видел Энея Паррасий с Тиндаридами в светлых палатах. Пир продолжался весь вечер, и кубки с вином осушались, Слуги носили блюда с мясами и сладости разные. Сочные яблоки, финики с мёдом, оливки и смоквы Расположились на столах, источая ароматы благие. Пело ласкающе ухо звучание флейты пастушьей, Пели аэды о славных деяниях мужей и героев. Те повествовали о битвах былых под небом Эллады, О Персее, что голову Медузы сразил беззащитной, О Геракле, чья мощь сокрушила владык подземелья, О Тесее, что Минотавра сразил в Лабиринте жутком. Слушали гости внимательно, сердцем восхищаясь рассказам, Ибо в них дух героев древних оживал перед ними. Пировали в чертогах высоких, веселье царило у смертных, Притчи сказывал им Менелай о далёких, неведомых землях. Много он стран повидал, скитаясь по бурным морям и горам. «Слышали ль вы, — говорил он, — как бушует царство Посейдона, Где исполинские волны встают, сокрушая деревья и скалы, Киты огромные в пене играют в пучинах бездонных?» Парис же сказывал им о Трое, великой твердыне священной, О Приаме, царе седовласом, и сыновьях, что как боги, О Илионе, святыне богов, вознесённой над миром. «Троя, — вещал он, — звезда средь вершин Идейских и снегов, Крепость её неприступна, и стены до неба воздвиглись, Боги хранят её славу, бессмертие ей даровали.» С Крита стоградного плыл Идоменей, многославный воитель, Судно его чернобокое волны секло в Эгеиде широкой. Медною кормой рассекая хребты седовласого моря, Быстро неслось к Лакедемону, ветром попутным гонимо. Вот показалась Лакония, край Менелая державный, Спарта предстала вдали, где царил многославный Атрид там. Тихо к причалу пристало судно, и сходни спустили, Вышел герой Идоменей, за ним меднодоспешные мужи. В дом Менелая вступил он, высокий, с колоннами к небу, Где ароматами кедра и мирры дышали палаты. Встретил владыка его, светлокудрый потомок Атрея: «Радуйся, Идоменей, Девкалиона славного отпрыск!» «Чем я обязан визиту столь знатному? Сядем за трапезу!» Руку пожал он герою и в зал повёл меж колонн пышных. Там, на престоле резном из слоновой кости, воссела Елена — прекрасней богинь, что вкушают нектар на Олимпе. Взор её тихо сиял, как звезда, открывающая вечер, И осенял благодатью чертоги, где пир был устроен. Рядом с нею, на лавке драгоценной, воссел иноземец, Тот, кто прибыл недавно из Трои, из дома царевича древнего. Парис, боговидный юноша с кудрями, вьющимися как пламя, Взор его мягко светился, и голос звучал, как у флейты, В пышной одежде сидел он, фригийской, с узором богатым, И удивлял красотою и статью, достойной бессмертных. Молвил Атрид Менелай, указывая на гостя Париса: «Вот он, Парис, сын Приама, владыки великой Трояны, Гость наш, из дальнего края, прибыл недавно к чертогам.» Кивнул Парис головою, сияя приветливой лаской, Критский вождь наблюдал за ним, видя и стать, и манеры, Словно Аполлон в одеждах, богов озарением полный. Стол накрывали рабы проворные, щедро и быстро: Мясо быков молодых, и вепрей, добытых в Тайгете, Птицу пернатую, рыбу, и сыр из овечьего молока, Пенилось вино прамнийское в чашах из чистого серебра, Мёд золотистый струился, благоуханный и сладкий, Ели герои с беседой и тостами, весело, мирно. Молвил Идоменей о богатстве и силе критян воинов, О стоградовом Крите, и стенах его медью блистающих, Менелай же рассказывал о Лаконии — тихом царстве, Парис же славил Трою — твердыню, хранимую божеством, Иногда взгляд его вдруг скользил на Елену прекрасну, Словно пчела, что летит к ароматному цвету весеннему. Елена ж, опустив глаза, вышивала пурпурной тканью, Редко роняла слова, но звучал её голос, как песня, Мягкий, как ручей горный, весной пробуждённый к движенью, Пальцы её вышивали узоры, где бог был с героем, Ткань оживала, как будто божественной нитью водима, Тихо, но светло, жила Елена в чертогах Менелая. Афродита смеялась, играя зеркальною гладью лучистой, Где отражалась Елена, чей взор, словно быстрая стрелка, Сердце Париса пронзил и зажёг сокровенное пламя. «Ты будешь его», — прошептала богиня, таящая козни, — То, что пожрёт корабли и в пепел обратит твердыни. Так начиналась судьба, но сгущались над Спартой тени. Дни протекали в пирах и беседах, охотах весёлых, Но Идоменей, Девкалиона потомок, к отчизне стремился. Дело звало его, на Крите народ ожидал и законы. Так обратился к Атриду, когда закатился Гелиос: «Друг Менелай, благодарен тебе за приют и за щедрость, Но возвращаюсь на Крит, где народ мой нуждается в правде». Опечалился сильно Атрид, но держать не решился друга. Щедрые дары принёс он: сосуды из злата и серебра, Ткань узорчатую, меч в ножнах с рукоятью слоновою. Идоменей же в ответ преподнёс ему лук свой критский, Стрелы калёные, верные, в цель устремлявшиеся прямо, Что не минуют её, исполняя веленье судьбины. Снова к пристани вышли, где судно готово к отплытию, Ветер попутный надувал паруса, как грудь у бойца, Руку пожал Идоменей Менелаю в прощальном молчаньи, Слово промолвил Елене, желая ей счастья и мира, На Париса взглянул и заметил предчувствие темное в сердце, Словно орёл в высоте предвещал небывалое горе. Взошёл на корабль Идоменей, и гребцы ударили веслами, Судно отчалило быстро, пронзая лазурь бесконечную, Прямо к родному Криту направился царь и воитель, Где его ждали заботы, дела и решенья народные. Спарта ж осталась позади, в свете вечернего неба, Словно виденье, ушедшее в сны, но не стёртое в памяти. В светлых покоях Елена, длинноодежная, с дочерью милой, Гермионой златокудрой сидела, трудясь за работой. Рядом дитя её нежное, словно птенец беззащитный, К матери льнуло своей, ища в ней любовь и отраду. Может, слеза покатилась с ресниц её светлых, как небо, Или ручонка к ладони тянулась, защиты желая. Матерь обняла дочь, положив на колени с улыбкою тихой, «Что ты, дитя моё милое? — молвила нежно Елена, — Игры наскучили, ль грусть посетила душу твою?» Пальцы коснулись волос её мягких, как мёд и как солнце, Словно цветок берегла, опасаясь дыхания ветра, Шёпотом сказку вещала про нимф и пастухов Аркадии. Взор свой вливала в глаза Гермионы — подобной рассвету, Сердце наполнилось светом, неведомым даже бессмертным, «Спи, моя радость, — шептала она, — пусть Олимп тебе сны ниспошлёт, Яркие, как лепестки, безмятежные, словно лазурь Эгея.» Гладила дочь, забывая о том, что беда предвещается вскоре, Только любовь её жила в тот миг, неизменная, чистая, вечная. Лишь воротился в чертоги свои Идоменей из Спарты, Горькую весть он узнал: Катрея дыханье пресеклось. Тотчас гонца снарядил он, быстрейшего в беге, к Атриду, Чтобы поведать о скорби, постигшей великое царство. Вестник помчался стрелою, не зная ни сна, ни покоя, К дому царя Менелая, где пир затевался богатый. Но меж веселья и пира в чертоги вбежал вестовещий, Весть он принёс от Критского царства: Катрея не стало, Критский владыка почил, и готовят обряд погребальный. Радостно встретил Атрид Менелай гонца быстроходного, Щедро кормил его мясом и сладким вином из сосудов, Долго внимал он речам, сокрушаясь о горестном роке. С тяжким сердцем Атрид покидал Илионского гостя, Дом и супругу Елену оставил, доверив заботам Братьев её, а затем на корабль чернобокий поднялся, Мощно гребцы налегали на вёсла, и море шумело, К острову Крит направляли они свой бег безотложный, Катрею отдать погребальный обряд по чести высокой. Парис же, богоподобный, как лис меж колонн притаившийся, Ждал, когда Геспер зажжёт вечернюю звезду над землею, Чтобы тьма, как покров фиалковый, скрыла чертоги Спарты. Сердце его колотилось, как птица в силках птицелова, Мысли летали, как пчёлы весной, собирая тревогу, Всё предвкушая тот миг, как похитит супругу владыки. Сын же Приама, Парис, чьи речи — как мёд и отрава, Смущал героев простых, лишённых небесной премудрости. Крадучись, встал у собрания, где добыча делилась, И, точно змей, проскользнул он меж них, сея спор и раздоры. Каждому словом лукавым он разум затмевал и сердце, Чтобы отвлечь их от тайного замысла хитроумного. Братья Диоскуры, Кастор-конеборец и мощный Полидевк, Дети различных отцов и прекраснейшей Леды земной, Огненным взором объяты, узрели дев Афаретидов — Идаса с Линкеем славным, роднёю им близкой по крови. Пламенем жажды горели их души, и вскоре с отвагой Дев из-под самого брачного крова герои похитили. Идас был силой велик, а Линкей зорким взором прославлен, Видел сквозь землю и воды, но ночь ослепляла героя. Вместе на вёслах «Арго» они к берегам дальним стремились, Идас с Гераклом сидел, рассекая солёные волны. Фебу с Гилайерой нежно ласкали в объятиях герои, Тех, что у братьев отняли, забыв про былые обеты. Гнев охватил Афаретидов, в их сердце змеёй зашипело, Но уступили они воле дерзкой и силе бессмертных. Свадьбы сыграли герои, и вскоре супруги родили Каждому сына-наследника, радость в домах распростёрлась. Время летело, и раны былые в тумане забылись, Мир заключили герои, о прежних раздорах молчали. Феба сияла лицом, словно месяц в полночном покое, Косы её золотились, как колос под солнцем палящим. Станом стройна Гилайера, очами как небо лазурна, Счастье познали они, позабыв о разлуке невольной. Сына родила одна — Мнасилея, другая — Аногона, Радость отцов превзошла все земные былые тревоги. Но в глубине затаилась обида в сердцах уязвлённых, Идас с Линкеем во мраке коварные думы питали. Месть, словно пепел остывший, под ветром опять разгоралась, Мир их казался лишь тенью, обманом для взора людского. Злоба змеёю вползала в их души на пиршествах шумных, Ждали они лишь мгновенья, чтоб долг свой кровавый исполнить. Вместе однажды пошли они в край Аркадии тихой, Где на лугах под дубами паслись золотые быки. Много добычи угнали и сев под зелёной листвою, Стали делить меж собою добычу, как водится людям. Быка большого рассекли на четыре отдельные части — Кто первым съест, тот получит полстада по клятве взаимной. Идас, могучий, чья сила превыше сил многих смертных, Первым сожрал он свой жребий, пока остальные дремали, Брату помог Линкею, чьи очи пронзают и сумрак. Так Афаретиды добычу забрали и всё своё стадо, Смех их звучал в Мессении, родине их и гордости края, Где под охраной селений богатство своё унесли. Братья Диоскуры, пир завершив, разгадали коварство, Гневом вскипев, запрягли быстроногих коней и помчались. В земли Мессении прибыли, в край, где пастухи Посейдону Жертвы свершали в покое у горы Ифомы зелёной. Громко взывали к народу, что древний обычай нарушен, Что Афаретиды весь скот захватили обманом бесчестным. Те же как раз на алтарях Посейдону палили жертвы, Пламя вздымалось, и дым к небесам возносился высоким. Этим мгновеньем воспользовались Диоскуры отважно, Взяли не только быков, но и прочий скот с пастбищ обширных, И повернули назад к Лакедемону славному снова, Зная, что вслед за обидой придут и погоня, и мщенье. Скрылись они в дупле величавого дуба лесного, Что простирал свои ветви высоко к пределам эфира. Но Линкей, чьё зрение видело сквозь все преграды земные, Первым узрел там Кастора, таившегося меж листвою. «Вижу их, Идас! — вскричал он. — Вот воры добычи угонной!» Так началась между ними великая грозная сеча. Копья летели, как молнии Зевса, со свистом и гневом, Щиты загремели, мечи рассекали и воздух и тело. Кровью обильно покрылись поля у дороги широкой. Кастор пал первым, копьём поражённый Линкея могучим, Пал он, как кедр вековой, сокрушённый дыханием бури. Идас же стелу огромную бросил в Полидевка с гневом. Но Полидевк, порождённый бессмертным Кронидом-владыкой, Удар отразил и Линкея поверг молниеносно. Идас остался один, но не дрогнул душою могучей. Зевс же метнул с высоты огневицу, пылавшую ярко, И испепелил Афаретида, дерзнувшего спорить с богами. Выжил один Полидевк, над телом рыдая Кастора. Плакал он, брата обняв, как герои рыдают над павшим, Словно потоки дождя, что с вершин низвергаются горных. «Зевс, о родитель бессмертный! — взывал он, не сдерживая скорби, — Не оставляй меня жить без него, без любимого брата! Если он смертен, тогда и меня да постигнет могила, Или позволь ему вечно со мною делить бытие это!» Зевс был тронут любовью такой, нерушимой и чистой, И даровал им удел чередующихся состояний: День проводить на Олимпе, в чертогах с амброзией вечной, День пребывать под землёю в родимой отчизне лакедемонской. Так совершилась богов непреложная воля святая, И за любовь им дана была доля бессмертия звёздного. Там на небесном просторе сияют они Близнецами, Путь указуя пловцам и спасенье даруя в плаваньях дальних. Звёзды те вечно хранят о любви братской память живую, О доблести, верности, чести, что смерть одолели навеки. Слава героям-близнецам, что вошли в беспредельную вечность, Пока обращается небо, средь звёзд пребывают бессмертно. Муж Менелай отплыл на Крит, делами державными занят, Братья же, Диоскуры, в пылу междоусобного спора Ссорой с сынами Афарея были умы объяты. Путь был свободен Парису — как волку, что чует овчарню, Где нет ни псов сторожей, и луна освещает дорогу. Море лежало спокойно, как зеркало, полное тайны. Но не одной лишь Еленой пленился Парис вероломный — Взор устремил он и к злату владыки Атрида могуче. Тайно проник он в чертоги, где стража дремала беспечно, Злато и светлое серебро, и сосуды искусной работы, Ткани бесценные взял, что для ложа царицы хранились, С двойной добычей готовя побег свой дерзостный, тайный. «Слушай, Елена, — шептала Киприда, склонясь над царицей, — Взгляни на гостя: в очах его пламень и нега Востока. Разве не чувствуешь сердцем томленья и сладкого трепета?» «Кто он, богиня? — рекла Елена, смущённая тайной, — Сердце трепещет моё, и туман застилает мне очи». «Это любовь твоя, — молвит богиня, — ступай же навстречу». Он же, Парис богоравный, приблизился к деве прекрасной, Словно источник весенний, журчащий меж камней прибрежных. Сладко струились слова его, нектар обещая бессмертный, Сердце Елены забилось, как голубь, настигнутый ястребом грозным. Взор его жёг, словно зной среди лета, палящий безмерно, Нить самоцветов сомкнулась на вые её белоснежной. Лик её — как заря, что румянит восточные склоны, Очи — два озера синих, где звёзды купаются ночью, Стан её — гибкая ива, склонённая к водам ручья. Речи Париса текли, будто мёд из пчелиных сот, Он обещал ей любовь, без печалей, в чертоге Киприды, Страсть и блаженство в венце, что бессмертные даруют вместе. И уступила Елена, чей разум окутан был тенью Слов его сладостных, чарою тихой Афродиты. Тайно оставили Спарту они, под покровом полночным, К Кранае путь направив, к острову в пенном безмолвье, Словно жемчужине в раковине, волнами спрятанной с берег. Там, под смоковницей древней, они обрели друг друга. Звёзды над ними сияли — свидетели их обрученья, Море шептало им песни любви, разбиваясь о скалы. Афродита с Олимпа, с улыбкой, глядела на землю, Благословляя союз, что обречён был народы разрушить. Но проснувшись от сна, что слаще амброзии смертным, Вспомнила мужа Елена — и сердце её защемило. «Должно быть, к мужу на Крит я направлюсь, — рекла тут Парису, — Честь сохранить и унять ту печаль, что мне душу терзает». Но хитроумный троянец, страшась потерять свою милую, Молвил: «О нет, несравненная! Прежде чем в Крит мы направим Судно своё, посетим мы Киприды священное капище, Пусть утвердит она связь и освятит наше счастье». Так он её убедил, и судно, послушное ветру, К берегу Киферы пристало, где в небе курились ладаны. В храме любви, под покровом курений, венков и венчаний, Парис снова предстал пред Еленой — сияньем сверкающий. Тут же богиня любви ниспослала Елене забвенье Всех прежних клятв и тревог, напоила её сладкой страстью. Он, как ястреб, что в когтях уносит дрожащую голубку, Схваткой своей пронзил её суть, и молвил словами огня: «О, ты, рождённая в высях, не Крит твоя доля земная! Троя зовёт тебя, златом горящие башни и храмы! Там ты — царица, и слава твоя затмит свет заката, Имя твоё восхвалят и смертные, и олимпийцы!» И согласилась она, увлекаема пламенем сердца, С ним за моря убежать, навсегда забывая отчизну. Слёзы лились по щекам — о ребёнке, оставленном в доме, О Гермионе своей, что без матери будет расти, Жалобно стон был её, но пылала любовью душа, Взвесив лишь страсть и забвенье над кровным зовом. Так говорили певцы мореходные, видев однажды, Как поднималась она на троянский корабль быстроходный. Лик её ярко сиял, затмевая сияние Селены, Шла, словно дева бессмертных, поступью лёгкой и гордой. Рядом Парис выступал, в доспехах, златом украшенных щедро, Словно бессмертный, сошедший с вершин олимпийских высоких. Только отплыл Александр, с Еленой беседуя нежно, Встал перед ними из волн Нерей, морестарец могучий. Он из пучины восстал и изрёк роковые глаголы: «Горе тебе, о Парис, похититель супруги ахейской! Кровью покроются нивы, и пепел сокроет твердыни, Гибель постигнет Илион и союзников верных троянских!» В страхе застыл Александр, побледнела Елена от вести, Дух омрачился у них, но Киприда шепнула украдкой: «Верь лишь мне, о Парис, не внимай прорицателю моря, Сбудется всё, что желаешь, любовью моей осенённый. Лживы угрозы и речи, которыми старец вещает, Если идёшь по пути, что тебе указала богиня». Вняв Афродитиным речам, Парис отвечал ему гордо: «Троя не падёт! Для меня лишь любовь остаётся законом. Путь мой — любовь, а не страх перед гибелью, старец вещунный!» Так он сказал. И Нерей, усмехнувшись, исчез в пучине, Пеной солёной окатив корабль, бегущий по морю. Гордо вперёд устремился Парис, не страшась предсказаний. В тот же миг Гера, супруга Кронида великого Зевса, С трона высокого всё созерцала, пылая от гнева: «Горе тебе, Александр, и тебе, отступница-дева! Гибель за дерзость придёт, не спасут Илиона твердыни. Страсть обернётся бедой, и рекою прольётся кровава Кровь многочисленных ратей!» — так Гера вещала разгневанно. И в исступленье великом послала она из пучины Нота, Эвра и Зефира — владык быстролетных воздушных. Тотчас восстали валы, Посейдонам подобные гневом, Ветер завыл, словно стая голодных волков одичалых. Судно металось в волнах, и ни клятвы, ни опыт кормчего Не помогали держать среди бури намеченный путь им. Крик испустила Елена, к Парису припав в огорченье: «Видишь, как крылья беды над главами у нас простерлися? Может, ещё не поздно? Вернёмся, пока не погибли!» Он же, лаская ей кудри, шептал, подавляя свой трепет: «Нет, не погибнем! Ведёт Афродита, она — покровитель. Якорь наш — эта любовь, что зажжена рукою бессмертной». Так говорил он, но чувствовал: в жилах кровь стынет от страха. Девять ночей их носило, как щепку, по волнам безумным, Вплоть до поры, как швырнул Посейдон их на берег Сидона — Града, где камни как бронза, а шёлк расцветает травою. Там, на песке золотом, обрели они краткий покой свой, Глядя на стены, что вызов бросали палящему солнцу. Выйдя на сушу, Парис отряхнулся от соли и хлада, Оком окинул твердыню, величьем её восхищённый. «Разве не стоит сей путь несравненной награды троянской? Если судьба мне дарует любовь, сохраню я Елену!» Воины следом спешили, скрывая тревогу под видом Верности вождю, не ведая рока грядущей погибели. Следом за ними неслось прорицанье, речённое Герой, Море стонало о брани, что будет пылать десятилетье. Впервые дева ступила без страха на землю чужую, Вдаль устремляя свой взор, где вставало багровое солнце. Знала ль она, что восход тот сулит лишь костры и руины, Пепел великого града и плач безутешных вдовицы? Вдохнув аромат финикийского града богатого, молвил К спутнице милой Парис, не мечом убеждая, но сердцем: «Если тебя Илион примет светлой звездою спасенья, Мне не нужны ни убийства, ни пламя, ни горькие стоны. Пусть устремляется злато не в войны, а в пиры и веселье, Где воспевают любовь, а не кровь на полях каменистых». Но по велению Киприды переменились помыслы мужа, Град финикийский мечом сокрушил он и предал разграбленью. Золото, ткани и пленниц на быстрые суда погрузили, Прочь отплывая от стен, что в дыму за кормою остались. Ветер наполнил ветрила, направив к троянскому брегу, Где ожидали их рок, и бессмертная слава, и гибель. А на Олимпе в тот час разгневанная Гера стояла, Тяжкий сосуд сокрушив, возглашала она в негодованье: «Снова потомок Приама избег предназначенной доли!» Зевс же, взирая спокойно, ответствовал речью нетленной: «Только начало свершилось, супруга, потерпи до исхода». Ветер унёс покрывало Елены к далёким островам. Злато и ткани лежали в глубоких утробах кораблей их, Шёлк драгоценный и смолы свидетельством южного края. Там, где огни и мечты переплетены с дыханьем свободы, Везли они не дары, но бегство, увенчанное славой. С ними Елена плыла, словно тень меж землёй и пучиной, В бездну взирал Александр, о власти и Трое мечтая. Вдруг закипела вода, почернело Эгейское море, Ветер завыл, разрывая на мачтах тяжёлые ткани. Словно щепу, корабли закружило в объятиях шторма, Небо смешалось с пучиной, и молнии резали сумрак. Гром заглушал голоса, и не видно конца было ночи, Бился Парис со стихией, не зная пощады от моря. Дождь ледяной бичевал паруса и дубовые снасти, Руль вырывало из рук, и блуждали в потёмках матросы. К югу несло их волной от знакомых пределов Эллады, Где-то остался Сидон, озарённый сиянием солнечным. Лишь солёные брызги в лицо да надежды мерцанье, Боги молчали, пока мореходы творили обеты. Многие ночи и дни провели они в битве с волнами, Свет наконец разорвал потемневшие своды небесные. Ветер затих, и тогда увидали они пред собою Полосу жёлтых песков, где разлился великий поток Нила. Там начинался Египет, загадочный, древний и знойный, Край, где гробницы царей поднимаются к небу веками. Пальмы склонились к воде, и тростник зашептал над протокой, Птицы диковинных крыл пронеслись над лазурною гладью. Воздух был зноен и густ ароматами трав благовонных. Смуглые люди на берег пришли, удивляясь пришельцам, Тем, кого море принесло из земель, затуманенных севером, Там, где владычат веками великие царские гробницы. Но не дремали бессмертные, замыслы тайно сплетая. Гера, супруга Кронида, исполнена гнева великого, Скрыть пожелала Елену, спасая супружескую верность. Образ явила иной, подобный дочери Леды прекрасной, Облаком стала Нефела, рождённая волею Геры, Призрак бесплотный, эфир, лишь подобье живого обличья. Гера создала её, чтоб казалась Еленой Парису, Но не имела она ни души, ни живого дыханья. В том заключался замысел: чтобы похитил он призрак, Тень лишь пустую, что тает, как дым пред зарёй быстротечной. Ликом прекрасна была, но внутри оставалась безжизненна, Словно туман над рекой, не согретый лучами денницы. Вот предстоит пред Парисом дева с улыбкой прекрасной, Только в очах её нет прежней искры, смущающей сердце. Голос звучит, но не греет души, как бывало когда-то, Тело прекрасно на вид, но лишённо живого дыханья. Словно виденье ночное, исчезнуть готовое утром, Призрак Елены стоял, порождённый богинею гневной. Смутен душой Александр, хоть разум признаться не хочет, Сердце терзает его, обнимает он хладное тело, Словно туман заключил он в объятья, а не человека, Будто рассветный мороз, исчезающий в первом сиянье. Долго блуждали они среди древних египетских чудищ, Где пирамиды взирают в бескрайние своды небес. Сердце Париса томилось, живого ища утешенья, Той, что рождённая смертной осталась вдали от него. Лик её видел во снах он и голос её различал там, И пробуждался в слезах, обнимая холодную тень лишь. Так обладал он мечтой, пока истина крылась во мраке, Жертва бессмертных богов под палящим египетским солнцем. Но Афродита-Киприда, хранительница их союза, Сжалилась, видя мученья любимого ею Париса. Или могучая сила любви, что смертных навеки связует, Так растопила обман, что исчез он, как облако в небе. Вновь перед ним появилась Елена — живая, земная, С блеском в очах, затмевавшим сиянье небесных созвездий. Радости меры не знал он, узревши супругу желанную, Ту, ради коей решился восстать против целой ойкумены. Слёзы и смех воедино смешались в объятии долгом, Словно два древа сплелись и корнями, и ветвями вместе. Славили оба Киприду за данное ею спасенье, И позабыли печали, что прежде терзали их души. Но не едина молва, и иное предание живо, Тайну иную храня сквозь туманы ушедших столетий. Ибо не всё, что мы видим, бывает правдиво по сути, Часто богини бессмертные сети плетут человеку. Слушайте ныне рассказ, сохранённый преданиями древних, Как подменили Елену, царей и народы обманувши. Пели аэды седые в своих песнопениях древних, Молвили: не Елена взошла на корабль троянский. Лишь эйдолон из эфира был в Трою судьбою направлен, Дева же скрыта была в Египте под верной защитой. Славный трагик о том повествует в творенье бессмертном, Как её Гермес сокрыл, пока греки за призрак сражались. Муж, вопрошавший жрецов в многовратном и древнем Мемфисе, Слышал рассказ, как Протей удержал похищенную гостью. Гневом воспламенился владыка на гостя-преступника дерзкого И запретил увозить из Египта супругу ахейца. В Трою вернулся Парис, но словам его не внимали, Десять годов проливая за тень свою кровь под стенами. Снова снаряжено судно, и ветер попутный наполнил Паруса белые — прочь унося их к родимой земле. Нил оставался за ними, Египта пески золотые — Море расстелилось вновь перед ними как путь озарённый. К Трое стремились сердца их, к твердыне могучего Приама, Где уже пряли им Мойры нити грядущего рока. Близ Киликии плывём мы, внемли мне, Елена Прекрасная! Видишь ли остров вдали? Сарпедон то, овеянный страхом, Где, по преданьям людей, обитали Горгоны когда-то, Там, где скала поднимается грозно над бездною моря, Где обращает преданье в гранит неосторожных пришельцев. Страшно туда заплывать даже самым отважным кормчим. «Милый мой, — молвит Елена, прижавшись к плечу его нежно, — Правда ли, змеи у них вместо кудрей на главах клубятся?» Тот отвечал ей: «Да, их чешуя ослепительно блещет, Кровь леденеет в груди, коль услышишь их свист ядовитый. Но не страшись, дорогая, наш путь устремлён к Илиону, Нас охраняет Киприда, владычица сладостной страсти». «Кето, седая богиня, по сказам морским породила Множество див и чудовищ в пучинах подводных и тёмных. С нею связали певцы и рассказы о древних Горгонах, Силах, что старше людей и внушают им ужас великий. Волны морские о брег её мрачный шумят непрестанно, Имя её вспоминают в тревоге усталые гребцы». Снова на волны взирали они, исполнены думы, Ветер доносил до них только брызги солёные моря. «Там ли Медуза жила?» — вопрошала царица с тревогой. «Там, — отвечал ей Парис, — где безмолвствуют дикие скалы, Где лишь обломки судов стерегут тишину вековую. Мы же пройдём стороной, и Эрос сохранит нас в дороге». Волны играли с кормой, дельфины резвились у борта, Солнце сияло над ними, как будто благословляя. Вот уже берег родной показался сквозь дымку рассвета — Стены Илиона, что некогда выстроил сам Посейдон. Радостным криком встречали герои пределы отчизны, Не предвещая больше той бури, что их разметёт по земле. Вот уже стены пред ними, башни твердыни высокой — Троя встречает царевича с дивной женой красотою. Флейты звучали у брега, в долинах звучали напевы, Девы троянские, юноши стройные, в ризах багряных Пели хвалу возвращенью, цветы рассыпали на землю, Путь устилая к воротам Скейским — в чертоги великие. Свадьбу справляют они во дворце у Приама седого, Пир изобильный готовят — вино льётся щедрой рекою, Мёд золотистый струится, и мясо быков жертвенных, Хлеб из пшеницы отборной, плоды из садов плодоносящих — Всё преподносят гостям и супругам, достойным награды, Почестей высших от всех, кто Трою в те дни населяет. Жрицы богини любви рассыпают пурпурные розы, Стрелы Эрота звенят, поражая сердца вдохновением, Ткани, атлас, парча и шёлка покрыли брачное ложе, Где возлегают теперь муж и жена, в узах любви. Светочи зала сияют, златом заливая палаты, Звуки кифары струятся, услаждая уши весельем. В ласках Париса, супруга, в покоях троянских чертогов, Радость — отцу, и беда — всем сынам Илиона грядущим. Битва великая вспыхнет из-за красы этой смертной, Из-за любви безрассудной — будь то божественной волей, Будь ли по зову Эриды, Мойры начертали ли это. Только Приам прошептал: «Пусть бессмертные бдят ваш союз». Ясно сиял Илион под лучами закатного солнца, Словно венец золотой, возложенный светлым Аполлоном На головах у героев, избранных смертным народом. Ветер ласкал кипарисы, склоняя к земле их вершины, Словно к ногам преклоняясь царице, дочери Леды, Что ныне в Трое венцом озарённой царит благородно. В эту же ночь, под покровом звёзд и луны серебристой, Рядом с дворцом, где весёлый пир продолжался до зори, Дева-пророчица Кассандра, дарённая голосом Феба, Глядя на небо, внимала богам и их тёмным знаменьям: Видела пламя, что вскоре охватит твердыню Приама, Слышала звон меди тяжкой и стоны несчастных троянцев. Девять лет минет, пока не исполнится воля Судьбы, Что начертали Мойры на камне вечном и чёрном. До того дня они будут, любя, не ведая мщенья, Цены великой, которую мир заплатит за их страсть. Птицы летели с востока, крик их был вестью и знаком, Что уж попутный подул ветер в паруса данайцев. Так завершился их путь из далёкой земли Лакедемона, Через моря и пески, через Египта земли неизведанны, К гордой троянской твердыне, царице народов Дардана. Злато и яхонты, бронза и мрамор в фасадах блистали — Град, что Посейдон воздвиг мощнорук, охраняемый светом, Впустил в себя погибель, таившую лик обольстительницы.