Эпический цикл. Троянская война: Утраченный эпос

Взором сверкая, как пламя, предвестник великого боя.

На Олимпе в те дни Гера таила замысел тайный,

Перстень бросая в серебряный кубок, шептала беззвучно:

«Ныне начнётся игра!» - и воззрила на Зевса сурово.

Знал громовержец давно, что судьбы уже брошены жребьи.

Молча нахмурил чело он, скрывая усмешку провидца:

«Вечна игра, о супруга, и боги подвластны ей также».

Так он сказал, и Олимп погрузился в великое молчанье,

Словно затих перед бурей простор беспредельного неба.

Только над Троей витало предчувствие бед неизбежных,

Грозной войны предвестница, скрытая в недрах грядущих.

Сговорившись меж собою, Атреевы славные дети

Путь устремили к Нестору, взыскуя совета и правды.

Шёл Менелай, удручённый великою скорбью сердечной,

С ним Агамемнон могучий, дабы убедительней слово

Было для старца, и скорбь обратилась в союз нерушимый.

В Пилос песчаный пришли, где Нестор владычествовал мудро.

Там, где Алфей серебристый впадает в лазурное море,

Там, где стоят кипарисы на холмах, как стражи бессменны,

Правил Геренский Нестор, старейший советник ахейцев,

Славный тем, что пережил поколения прежних героев.

Ныне же мудрым советом вождям помогал он в тревогах,

Словно кормчий искусный ведёт через рифы ладью их.

«Нестор, свет ахейцев, твои слова — сокровище Греции!» —

Менелай, престолу приближаясь, к старцу обратился,

Тот окружён был сыновьями, как дуб могучий побегами.

«Горе пришло мне внезапно, как ястреб, срывающий жертву —

Парис, гость мой, сын Приама, жену мою увёл дерзко,

И с нею — мою же честь, попранную, как прах под подошвой!»

Встретил их Нестор с почтеньем, поднялся вдруг с ложа богов,

Взгляд его зоркий сверкал, как морская звезда в бездорожье.

Жертву приносил он Зевсу на бреге, где волны шептали,

Сжигал тучные бёдра быков, вознося благовонье.

Над дымом священным слова мудрые молвил старец,

Печалью объятый, но с глубокой силой в глазах.

«Рад я вам, дети Атрея, хоть горек и тягостен повод,

Скорбь великую ты перенёс, Менелай благородный.

Дерзость людская предела не знает, богов не страшась,

Древнюю честь и законы святые во прах попирает.

Вспомним царя Сикиона, что звался в веках Эпопеем,

Силою он у Никтея похитил красу Антиопу.

Град Сикион, что мы ныне привычным названием кличем,

Прежде Эгиалеей назвал основатель великий.

Был Эгиалей изначала царём в том краю благодатном.

Позже лишь внук Эпопея, по имени славный Сикион,

Имя сменил городское, девятнадцатым став на престоле.

Буду я звать его так, как привыкли мы слышать и ныне.

Эпопей, внук Гелиоса, из дальней Фессалии, сын Алоея,

В край Сикиона пришёл, где престол опустел после Коракса.

Первым он встретил врагов, на пределы родные дерзнувших,

Мощью своей сокрушил их, и слава взнеслась до небес.

Стал он великим царём, а когда отошёл Бунос к теням,

Власть над Коринфом богатым в десницу свою он воспринял.

Храм он Афине воздвиг, о защите моля и совете,

Чудо свершилось тогда: потекло золотистое масло.

Светлым богам он алтарь сотворил, Аполлону с Артемидой,

Но в ослепленье гордыни порой вызывал их на битву.

Брал он святыни мечом, сокрушая камни в безумстве,

Смертный, желая доказать, что равен он вечным богам.

Вспыхнула страсть в его сердце к прекрасной лицом Антиопе,

Дочери Никтея, чья красота затмевала сиянье.

В город свой тайно увёз её, назвав дорогою женой,

Гнев Фив обрушился следом, и войско пришло под валы.

Никтей в сражении пал, защищая свой род и жилище,

Но и Эпопей был ранен копьём, что несло ему гибель.

Рана точила его, пред Афиной он дух свой испустил,

В землю зарыт был герой, где когда-то молился богине.

Ламедон, новый властитель, отдал Антиопу суровому Лику,

Тот же повёл её в Фивы, не зная, что плод в ней созрел.

Зевс ли в обличье сатира, иль царь был отцом тех младенцев -

Тайна сокрыта во тьме, под покровом минувших столетий.

Мир воцарился в Эгиалее, где Ламедон сел на престоле,

Лик, уходя, даровал ему власть над притихшим народом.

Взял он в супруги афинянку Фено, Клития дочь,

Скромность её и покой укротили былые раздоры.

Дочь Зевксиппу она родила, расцветавшую в неге,

Словно цветок, что в тени укрывается от непогоды.

Там, у подножья горы, родила она двух близнецов,

Зефа и Амфиона, брошенных Ликом на волю ветров.

Пастух их нашёл и вскормил, пока мать томилась в неволе,

Дирка, супруга царя, изнуряла её тяжким пленом.

Годы тянулись, как вечность, но цепи упали из рук,

Бегством спаслась Антиопа, ища своих милых сынов.

Зеф возмужал, как охотник, суровый и грубый душою,

Брат же его, Амфион, был Гермесом к искусству приучен.

Лиру из золота бог подарил ему, струны настроив,

Пением дивным певец усмирял и зверей, и каменья.

Спорили братья не раз: Зеф смеялся над звуками лиры,

Славу в трудах лишь ценил, презирая напевы и струны.

Мать прибежала к сынам, но её не узнал старший Зеф,

В помощи ей отказал, лишь один Амфион сжалился сердцем.

Следом явилась и Дирка, в безумстве велела юнцам

К рогам быка привязать Антиопу на лютую гибель.

Но старый пастух открыл тайну: «То мать ваша, дети!»

Гнев их проснулся, и Дирку саму обрекли они смерти.

К диким рогам привязали мучительницу, после же в воды

Тело её низвергли - с тех пор тот поток зовут Диркой.

Лика-царя сокрушили они, овладев древним градом,

Стены воздвигнуть решили вокруг семивратных селений.

Зеф надрывался, таская тяжёлые глыбы на плечах,

Камни ж под лиру брата сами в порядок ложились.

Но Дионис разгневался, разум Антиопы затмивши,

Ибо вакханкой была и служительницей ему Дирка.

Из её плоти по воле богов заструился источник,

В горе скиталась по свету в безумье своём Антиопа,

Тенью бродила она средь дорог и пустынных селений,

Мира не зная, пока не свершился закон искупленья.

Счастье недолго сынам осияло земные жилища:

Ниобу взял себе в жёны певец Амфион благородный.

Гордость её погубила детей от стрел Аполлона.

Сам Амфион пал от бога, и дом его пеплом покрылся,

Зеф же, супруг Аэдоны, исчез за пределами жизни,

В общей могиле лежат они в Фивах, укрытые прахом.

Камни могилы - всё те же, что под песнопенья ложились,

Бакид-пророк предсказал, что земля та приносит плодородье.

Жители Тифореи крадут её в пору весеннюю тайно,

В месяц, когда в небесах Телец над землёю сияет.

К праху Антиопы несут они землю святую,

Чтобы обильный урожай даровали бессмертные боги.

Фок, сын героя, нашёл Антиопу и разум исцелил ей,

Стала она ему верной супругой в тиши тех садов.

Так завершилась легенда о гордом царе Эпопее,

Что воздвигал алтари и в безумстве своём разрушал их.

Память о нём сохранилась в камнях и теченье потоков,

Урок для живущих о силе богов и о доле земной.

Велик был Эпопей, но дерзость его погубила,

Смертью своей искупил он гордыню и грех свой былой.

Так и Парис твой, о царь, не уйдёт от тяжёлой расплаты,

Троя падёт, как пал Сикион под ударом возмездья.

Боги не спят, и весы их склоняются к правде священной,

Рок неизбежен для тех, кто закон гостевой попирает.

Также припомню судьбу Эдипа, сына Лаия древнего,

Что, не ведая, кровь отца и ложе матери осквернил.

Предначертанный рок совершился, как боги велели,

Слепой, он бродил по земле, искупая грехи свои тяжкие.

Так рок исполнился, и избежать не сумел наказанья

Тот, чья судьба стала людям примером великой трагедьи.

Как Лаий Фиванский, презревший вещания вещего бога,

Взял Иокасту в супруги, не вняв предсказанию рока.

Сын лишь родился - и страх ледяной сжал царёво дыханье:

Ноги пронзил он младенцу и бросил в горах Киферона.

Там, средь ущелий, где ветер и буря блуждают беспечно,

Мальчик оставлен был связанным крепко на гибель и муку.

Но не судил ему Зевс умереть под скалою холодной:

Пастырь коринфский нашёл его, спас и принёс во дворец свой.

Полиб бездетный обнял сироту, даровав ему имя,

То, что Эдипом зовётся в краях у ахейцев издревле.

В тихой Тенее мужал он, не ведая горя и тайны,

Сыном любимым считаясь у тех, кто его воспитали.

Только на пире однажды упрёк о рождении тайном

Сердце прожёг ему болью, и к Фебу в Дельфы пошёл он.

Там у порога прочёл он: «Познай самого же себя ты»,

Также: «Во всём соблюдай справедливую меру деяний».

Пифия в трансе вскричала, что мать он осквернит ложем,

Руки свои замарает он кровью несчастного отчего мужа.

В ужасе бросил он дом свой, считая Полиба родителем,

Путь направляя к Фивам, чтоб рока клейма избежать там.

На перепутье трёх троп, где клубилась дорожная пыль,

Встретил он Лаия в гневе, и спор завязался жестокий.

Царь колесницей на ногу Эдипу наехал надменно,

Посохом крепким Эдип поразил его насмерть в то время.

Смыл он в источнике кровь, не ведая, чью жизнь отнял,

После к воротам пришёл городским, где Сфинкс свирепствовал грозно.

Тайну загадки открыл он - и рухнуло злое чудовище,

Фивы же в радости возвели его на престол золотой.

Взял он вдову Иокасту, не зная, что это мать родная,

Дети родились у них, но проклятье уже пробудилось.

Мор налетел на страну, словно туча ночная с Олимпа,

Боги вещали: «Изгоните ныне убийцу владыки».

Правда открылась - и мрак опустился на очи героя.

Мать удавилась в петле, не стерпевши позора и боли.

Сам же Эдип ослепил себя острым железом в отчаянье,

Сынов проклял за презренье, явлённое в дни его бедствий.

Дочь Антигона, как ангел, вела его в странствии дальнем

К рощам Колона, где Эриний священные духи витали.

Там завершил он свой путь, примирившись с афинской землею,

Хоть и в Фивах когда-то по нём совершались обряды.

Кости его переносили не раз, как залог беспокойный,

Но у святилищ Деметры обрёл он последний покой свой.

Даже Геракл, сын Зевса, в безумье детей и супругу

Сам погубил по наитью богини, несущей смятенье.

Много страдал он потом, совершая великие подвиги,

Дабы очиститься сердцем и вновь возвратиться к бессмертным.

Так настигает судьба попирающих древний порядок,

Но не оставим без мщенья мы дерзость троянского дома.

Вспомним Тесея, героя Афин, основателя града,

И Ариадну, что светом любви озаряла надежду,

Путь указав в лабиринте, где жил Минотавр кровожадный.

Нитью волшебной вела она смелого мужа сквозь мраки,

Дева прекрасная, Крита цветок и владыки любимая дочерь,

Зверя сразил он, и ужас покинул сердца горожан тех.

Но на пустынном брегу он оставил её, отплывая,

То ли забыв обещанья, то ль воле бессмертных покорный.

Горько рыдала она, но Дионис, хранитель веселья,

В жёны её полюбил и украсил главу ей венцом звёздным.

Верность не вечна под небом, и страсти уходят как тени,

Пламя костра угасает, когда его ветер остудит.

Так говорил им Нестор, потирая седую бородку,

Что ниспадала на грудь, серебром отливая на солнце:

«Гнев ваш, Атриды, велик, и отмщенье - священное дело,

Только поспешность всегда была верным врагом для отваги.

Нужно собрать всех царей, что Элладой великой владеют,

Тех, кто поклялся блюсти Менелая честь и супругу.

В день тот, когда он Елену избрал среди многих прекрасных,

Пусть каждый выставит войско, и флот снарядим мы великий.

Там, под стенами троянцев, покажем и силу, и правду,

Чтобы ахейцы вовек не сносили такого позора».

Слово мудрейшего старца в сердцах отозвалось призывом,

Блеск предвкушения брани сверкнул в их очах, как зарница.

«Мудрые речи твои, о Нестор, почтеннейший старец, -

Молвил властитель народов, великий Атрид Агамемнон, -

Словно бальзам на больную и тяжкую рану ложатся,

Или как звёзды, что путь указуют в ночи мореходам.

Так и поступим. Пошлём мы гонцов во все земли Эллады,

От итакийских утёсов до нив, где Пелей правит славный».

Менелай же добавил, и голос его был суровым,

Полный обиды и жажды отмщенья, что сердце сжигала:

«Сам я пойду по дорогам, не в силах сидеть на престоле,

Сам расскажу о позоре, что пал на мой дом и на Спарту.

Пусть каждый царь и герой от меня лишь услышит всю правду,

И пусть рассудит, достоин ли верной поддержки и стали».

Солнце садилось за горы, залив багряня на закате,

Ветер наполнил ветрила судов, что стояли у брега.

Клятвы звучали во мраке, и боги внимали им свыше,

Зная, что скоро земля содрогнётся от поступи ратей.

Так начиналась легенда, что в песнях пребудет навеки,

Где за обиду одну поплатилась великая Троя.

Вот Агамемнон могучий, из Микен властелин знаменитый,

Собирал героев Эллады в союз нерушимый и грозный,

Трою разрушить мечтая за дерзость Париса коварства.

Слышал он славу о мудром царе, что на скалах Итаки

Правит народом своим, как серебряным словом сверкая,

Хитростью ум превосходный имея пред многими мужами.

Вспомнил Атрид, как в чертогах своих Менелай златовласый

Принял Елену прекрасную в жёны под клики народа.

В это же время в Итаке, морскою волною омытой,

Сам Одиссей Лаэртид, хитроумный в советах и смелый,

Взял Пенелопу в супруги, Икария мудрого дочерь,

Счастьем наполнив чертоги на круче высокой и дикой.

Вскоре родился у них Телемах, быстроногий младенец,

Свет для отца и опора для юной его королевы.

Мирно текли их часы меж олив и лозы виноградной,

Слушал отец смех дитя и супруги дыханье ночное,

Море шумело внизу, обещая покой и отраду,

Но не дремала Судьба - и скакали гонцы по дорогам.

Слуги Атридов с посохом власти к владыкам спешили,

Сам Агамемнон пришёл на Итаку со славой и златом,

Звали на месть и войну за поруганье великой чести.

Только бы флот Одиссей укрепил своим словом и делом.

Но Одиссей, дорожа Пенелопой и сыном любимым,

Дома остаться решил, не желая кровавой разлуки.

На берег вышел с плугом и в ярмо не быков запрягая,

Но сочетал он осла с могучим волом не по нраву.

Солью засевал борозды, не пшеницей плодящей и доброй,

В шапке козлиной ходил он, выкрикивая речи пустые,

Будто рассудок оставил его и затмилася мудрость,

Цари же гадали: лукавство ли это, иль вправду безумье.

Агамемнон взывал: «Одиссей, вся Эллада клялася!

Честь Менелая попрана, Парис похитил супругу!

Ты же, герой, приносил нерушимую клятву ахейцам,

Разве забудешь ты Зевса, внимавшего клятвам героям?»

Но Одиссей, будто глух, продолжал проводить борозды солью

И лишь смеялся в ответ, не внимая владыке ахейцев.

Месяц прошёл, как Агамемнон уговаривал вождя,

Обещал ему славу, победы и щедрую долю в добыче,

Но Одиссей упорствовал, будто земля отвергла семя.

Тяжко вздохнув, царь направил корабли прочь от скал,

«Пусть остаётся на острове, пусть сам охраняет свой край,

Мы и без хитрости Трою разрушим копьём и отвагой!»

Но царь Агамемнон, мудрый властитель ахейских дружин всех,

Собрал он других полководцев, живущих в великой Элладе,

Многих царей и героев, чьи битвы гремели повсюду.

К ним поспешил Паламед, Навплиада разумного отпрыск,

Слышал он гнев Агамемнона, слышал о Трои твердынях,

Первым на зов откликнулся, неся свою мудрость как знамя.

«О повелитель, - сказал он, - не стоит спешить от Итаки.

Мудр Одиссей, но его одолеть можно словом и хитростью,

Таяньем льда под лучами весеннего жаркого солнца.

Дай возвратимся опять и попросим его напоследок:

С ним велика наша сила, и опыт его драгоценен,

Пусть же и мудрость моя, и твоя завершат начинанье».

Снова тогда микенян многовёсельных пристали суда там,

Вместе с Атридом прибыл Паламед, Навплиада разумный,

Словом своим, как копьём, пробивающий всякую преграду.

В гневе шагнул Менелай на прибрежные камни морские:

«Царь Одиссей! - восклицал он. - Ведь клялся ты Тиндарею!

Честь моя ныне попрана! Где же ты, если не с нами?»

В день тот угрюмо стояла Итака, скалами славна.

Вышел навстречу им царь Одиссей, но казался иным он:

Мрачен был взор у него, и бессвязны из уст его речи:

«Троя? Какая война? Мне пахать надлежит побережье!

Солью засею поля, и тогда уродится мне хлеб там!»

Так притворялся герой, чтоб остаться в пределах родимых.

Он в упряжь странную впряг и осла, и быка вместе с волом,

К плугу простому ярмо приложил, бороздя каменистость.

Соль рассыпал он кругом вместо зёрен пшеницы посевной.

Смотрит Атрид, сомневаясь, главою качая сурово:

«Зевс поразил его разум! Увы, как велико безумье!»

Тщетно хитрец прикрывался личиною тяжко больного.

Но Паламед не поверил и так обратился к Атриду:

«Нет, повелитель, нередко безумье бывает лишь маской.

Я испытаю его, и откроется правда тотчас же,

Словно морскую пучину Посейдон усмиряет могучий.

Хитрость на хитрость ответит, и ложь разобьётся о камень,

Истинный лик Одиссея пред нами предстанет во славе».

И, не сказав Одиссею ни слова, направился в дом он,

Где Пенелопа-супруга качала младенца на ложе.

Вынес он сына, смеявшегося в пелёнках младенца,

И положил на бороздке, где плуг Одиссей направлял свой:

«Паши, герой, коль безумен ты, - вот пред тобою младенец!»

Меч не поднимет отец на дитя, если сердце не стыло.

Дрогнул тогда Одиссей, и лицо его вмиг побледнело.

Быстро отвёл он ярмо, чтобы сына живым сохранить там.

Волов удержал он бичом и предстал без покрова обмана,

Сбросив притворство своё, зарыдал, словно смертный обычный:

«Нет, не смогу! Я отец и вовек не пойду на такое!»

Так восклицал он, и голос дрожал от великой печали.

Паламед кивнул тогда, и Менелай подошёл к нему молча:

«Видишь, Атрид? Он живёт ещё ясным умом и рассудком.

Он не нарушит союз и священного долга не бросит.

Верен останется клятве, что дали когда-то ахейцы.

С нами пойдёт он на битву, отвергнув покой и сомненья,

Ибо велик его дух, хоть тяжка и разлука с родными».

Слёзы осушив рукою, Одиссей отвечал им тогда так:

«Паламедес, победил ты меня, твоё слово пронзило.

Суждено мне покинуть супругу и отчий утёс мой,

Сына-младенца оставить и плыть к Илиону далёко.

Снаряжайте суда и дружины, вздымайте скорее ветрила,

С вами пойду я, хотя разрывается сердце от муки».

Он удалился тогда, собираясь в поход многотрудный,

Зная: не будет пути без страданий, ни славы без бедствий.

Прежде чем в путь удалиться, простился с женой Пенелопой,

С той, чьи слезинки, как росы цветов на заре благодатной,

Щёки её омывали, а взор оставался печальным.

Так расставались они под покровом грядущей разлуки.

«Слушай, супруга моя, светлый луч моих дней и ночей всех,

Речь мне поведал оракул, вещавший во храме Аполлона:

Если под Трою пойду я, то многие годы минуют,

Прежде чем снова увижу я дым от родимого дома.

И возвращусь я один, неузнанный близким народом,

Бедный, на ветхом судне, лишённый друзей и добычи.

Так предначертано мне, и не скрыть мне сердечной печали.

Знай же: пока Телемах, наш сынок, не войдёт в силу мужа,

Пока не вырастет борода и копьё не удержит,

Жди меня, верность храня, как её берегут горлицы кротко.

Но если время придёт и увидишь, что сын уже вырос,

Стал он опорой для дома, а вести не будет от мужа».

Значит, судьба свершилась, и кости мои омывает

Волнами Стиксовой чёрной реки иль лежат под Троей высокой.

Тогда, молю тебя, скорбь позабудь и для блага Итаки

Выбери мужа другого, достойного царского ложа,

Чтобы народ не остался без пастыря, дом — без опоры».

Так говорил Одиссей, и рыдала в ответ Пенелопа.

К сердцу его припадая, как плющ обвивает чинару:

«О, мой супруг, Одиссей! Как слова твои ранят мне душу!

Лучше б мне смерть принять, чем услышать такое веленье!

Буду я ждать тебя вечно, хоть все предсказания мира

Станут твердить о кончине твоей! Телемах будет помнить

Славу отца своего, и молитвы мои к Олимпийцам.

«Путь твой осветят во мраке, и бури тебя не коснутся!»

Сердце скрепив, Лаэртид покидал родимые скалы,

Слёзы украдкой смахнув, чтоб не видели воины скорби.

С Менелаем Атридом, чьё сердце пылало отмщеньем,

В путь он пустился по морю, где волны лазурные вечно

Песню свою воспевали о славе и гибели смертных.

Так говорил он и думал, и певцы воспоют этот подвиг,

Как оказалось сильнее судьбы его мужее сердце.

Тяжкое бремя легло на могучие плечи героя,

Войско ждало у брегов, и вздымались высокие мачты.

Слава манила его, но душа оставалась в Итаке,

Где затихали шаги и рождалась великая песня.

К острову Кипру они свой корабль направили быстрый,

К острову, медью богатому, где Афродита богиня

Вышла из пены морской, красотою своей ослепляя,

И где Кинир-царь обитал, наслаждаясь дарами Киприды.

Благоухали сады на Кипре, где мирты цвели вечно,

Розы алели, как кровь Адониса, любимца богини.

Вместе с Менелаем пришли Одиссей и глашатай Талфибий,

В залу вошли, где ливанский кедр источал благовонья.

Пурпур роскошный сиял на Кинире, владыке богатом.

«Царь многославный! — воскликнул Менелай, сокрушённый бедою, —

Гость мой, Парис вероломный, Елену увёз из Спарты,

Выкрал сокровища, право святое богов осквернив!»

Следом за ним Одиссей, чьё слово, как мёд, изливалось,

И велеречивый Талфибий, вестник вождей знаменитый,

Стали просить за эллинов, к мести взывая суровой.

«Царь, не одну лишь обиду Атрида мы здесь представляем,

Дерзость троянцев — вызов богам и законам небесным,

Если промолчим сегодня, то завтра и Кипр пострадает».

Если сегодня один безнаказанно топчет законы,

Завтра другой покусится на мир и покой твоего же народа.

Просим тебя, помоги кораблями и воиными смелыми,

Дабы возмездие свершилось, и правда на свете царила!»

Долго молчал царь Кинир, поглаживая бороду пышную,

Взвешивал он на весах правосудия просьбу Атридов.

Дар драгоценный Кинир преподнёс для вождя Агамемнона:

Десять полос тёмной стали на латах его пролегли там,

Двадцать из олова, двенадцать из чистого злата сияли;

Сизые змеи к самой шее по ним извивались высоко,

Трое с боков, словно радуги дивные, что на полнеба

Зевс утверждает на тучах, как знак для людей изумлённых.

Знал он могущество Трои, и дружбу ценил он с Приамом,

Но и богов опасался, что гнев свой являют за клятвы

Теми, кто их нарушает, и тех, кто стоит в стороне равнодушно.

«Слово моё вам даю, – наконец он изрёк величаво, –

Пятьдесят чёрных судов, быстроходных, просмоленных крепко,

С воинами меднооружными я под стены Приама отправлю.

Пусть же узнают троянцы, что Кипр не оставит в беде справедливых,

И Афродита сама да поможет отмстить за поруганный брак!»

Так обещал царь Кинир, и с дарами отпустил он героев,

Радостны были Менелай, Одиссей и Талфибий верный,

Словно орлы, что взлетают над морем навстречу ветрам,

Зная, что им предначертан полёт во славу и в битву.

Прибыл и грозный Аякс, Теламонов могучий отпрыск,

Выше других возвышался, как скала над бушующим морем,

Щит его — семь воловьих шкур, обитый сверкающей медью,

Словно рассвет отражал он удары Гефеста могучего.

Плечи, как дуб вековой, устоявший в грозу Посейдона,

Голос его — гром триремы, что волны с размаху рассекала.

Аякс Оилид предстал, быстроногий, как вихрь среди теснин,

Шлем его с гривою пышной дрожал, как заря над равниной.

Копья в могучей деснице сверкали, как зубы Химеры,

Метко разил он врагов, возвышаясь над сонмом ахейцев,

Сын Оилея великий, в сраженьях не ведавший страха,

Слава о нём разнеслась по долинам и горным вершинам.

Правил он Киносом гордым, Опунтом и Вессой прекрасной,