Эпический цикл. Троянская война: Утраченный эпос

Песнь девятая. Сошлись данайцы и дарданцы

С башен троянских Приам, седобородый, и старцы угрюмые, Видели, как на просторе флот ахейский чернеет, как буря. Ветер трепал их хитоны, и бороды, схваченные бронзой, Очи, видавшие многое, ныне слезились от страха: «Горе нам, чада мои! За какие грехи нам наказье? Жертвы ли наши слабы, иль забыли мы долг перед светом?» Гектор могучий, как гром, отвечал своему государю: «Полно, отец! Не в слезах ныне суть — но в оружии слава! Пусть же возьмёт каждый муж наш копьё и щит медноокованный — Тех ждёт честь и бессмертье, а труса — погибель и срам!» Парис же, ликом как Геспер, в заре утренней светло сверкавший, Молвил: «Виновен я, брат! Пусть Менелай меня сразит в поединке!» Гектор суровый, как гром, устремил на него свои очи: «Поздно раскаянье, брат! Уж копья стучат у ворот нам. Не поединком единым решится судьба Илиона — Скоро падут его башни под грохот смертельной бронзы!» Солнце, склонившись к закату, залило багрянцем весь город, Будто предвестием смерти, что грянет под утро сурово. В это же время в Трое глашатаи по улицам мчались, Воинам клич возвестив, чтоб спешили на крепостные вершины. Звоном доспехов наполнились залы дворцов белокаменных, Матери к персям детей прижимали, безмолвно рыдая. Девы невесты с молитвой к Афине склонялись в покоях — Просили богиню хранить женихов в предстоящей сечи. Страх объял весь Илион, как буря, что с моря приходит, Жёны троянские волосы рвали, молясь олимпийцам. Старцы, дрожа, опираясь на посох, к святилищам брели, Неся благовонья и жертвы к подножию статуй бессмертных. Дети, не зная беды, с криком за воинами мчались, Словно за пляской, не ведая, что близка уже смерть. В пышных чертогах Приама, где кедр благовонный струился, Гектор стоял шлемоблещущий, рядом — супруга Андромаха, Нежная сердцем, как горлица, что о птенцах беспокоится чутко. Вместе они созерцали простор, где Эгей разливался безбрежный, С миром лазурным сливались волны, в обманчивом блеске покоя, Будто не грянет беда, не раздастся победный крик смерти. Вдруг, словно тени ворон, предвещающих бедствия с неба, Тёмные точки взметнулись вдали над зеркальной водою. Быстро они превращались в суда быстролетные, чёрные — Корабли меднолатных ахейцев, плывущих к Трояне с разореньем, Парус надутый свистел, и корма взрезала волну Посейдона, И у берега песчаного становились суда без пощады. Трепет прошёл по плечам Андромахи, прильнувшей к супругу, Гектор стоял, как скала, лишь чело его сдвинулось хмуро. «Время настало, — промолвил он, — доспехи мне взять боевые, Иду на равнине сражаться с врагом, что пришёл погубить нашу Трою. В битве решится судьба, не в речах и не в мирных советах, Мужество ныне важней, чем обеты, что дали пред храмом святынь». Слёзы текли по щекам Андромахи, прекрасной, как лилия: «О, не иди, мой супруг, не стремись ты к погибели в гневе! Вспомни о сыне, о мне, кто тебя будет ждать у порога? Мало ли храбрых мужей у нас в Трое, что станут за стены? Руку твою я держу, как лань ускользающая в дебрях, Если охотник с копьём настигает её в перелеске». Гектор ответил спокойно, как муж, чья душа непреклонна: «Милая, верь, не ищу я кончины, но чести обязан я Трое. Если укроюсь в чертогах, как может герой жить с позором? Это не смерть, а разлука, я вернусь к тебе с лаврой победной. Ты же молись пред богами, чтоб силы ниспосланы были Тем, кто с оружьем стоит на защиту троянского рода». В это мгновенье служанка внесла им младенца на руки, Астианакт — их ребёнок, подобный рассветному цвету. Гектор шлем снял, чтобы сын не испугался султана блестящего, И прижал к себе крепко младенца, как сеятель зреющее семя. «Спи, мой орёл, — прошептал он, — пока твой отец у пределов, С копьями бьётся за стены, где ты подрастёшь без печали». Словно герой из легенды, он шлем вновь возложил на темечко, Меч к бедру пристегнул, и копьё боевое поднял с наплечья. Смотрит — а в очах Андромахи слеза, но и вера живая. Он отвернулся и вышел из зала, где эхо шагов разлилось. Долго стояла она, не шелохнувшись, в проёме высокого входа, Сердце её трепетало, как птица, пойманная в сеть между ветвей. Шепчет она Артемиде, защитнице дев и покоя, Чтоб уберегла её мужа от гибели в буре кровавой. «О, ниспошли ему силы в жестоком и яростном бое, Пусть он вернётся с победой под своды родимого дома!» Так призывала богиню, взирая на небо ночное, Тихо роняя слезу на холодный гранит Илиона. Меж тем к троянским брегам, где волны рычали, как псы без привязи, Флот аргивян приближался, вёслами пену взметая могуче. Тысячи рук, как крылья, резали хляби Эгейского моря, Громом звучали команды, как рёв циклопических глоток. Щиты и шлемы, и копья сверкали, как пламя Арея, Ратники сжались, как волки, почуявшие близкую битву. Застыло всё воинство греков, у бортов кораблей многорядных, Словно утёсы стояли они, не ступив на прибрежную сушу. Слово пророка звучало в ушах: «Первый, ступивший на землю, Жизни лишится тотчас, не снискав ни хвалы, ни победы». Медлили даже герои, привыкшие смерть принимать на копья, Тихо дрожали сердца у вождей под бронёй закалённой. Вышел тогда Одиссей, сын Лаэрта, коварный и дерзкий, Бросил на берег щит и ступил на металл, не коснувшись песка. Так обманул он судьбу и пророчество древнее мрачное, Подвигом этим зажёг он сердца, устыдив всех ахейцев. Протесилай за ним, несдержавший в себе воинской доблести, Смело шагнул на песок, и исполнилось рока веленье. Флот Протесилая нёсся, как туча, набитая молнией Зевса, В чёрных доспехах царил он, как тень, что над битвой витает. Гривой шлема сверкал он, латами — точно рассвет на рассвете, Копьё его дрожало, как змея, почуявшая жертву. «Я Протесилай!» — воскликнул он, бросившись в бой беспощадный, Грянул в троянцев, как буря, летящая с хребтов Олимпа. Протесилай первым ступил на враждебный прибрежный песок, Рок свой ахейский ведая, в бой устремился он первым. Итионея пронзил он копьём меж щита и шелома, Ареста поверг на землю, пробив ему грудь под наплечьем, Полидора сразил мечом, полоснув, словно молнией, справа, И Демокуна четвёртым свалил, окропив песок кровью. Но рок был близок: из мрака взметнулся Гектор могучий, Встал над убитыми грозно, и ярость его захлестнула. «Мщенье!» — воскликнул он грозно и дротик метнул в ахейца. В шею вонзился он — и дыханье замерло в теле героя. Так Протесилай пал, но вошёл в златословные песни — Первый, кто жизнь положил ради славы Эллады бессмертной. Старцы вещают: когда пронеслась эта скорбная весть, Первым коснувшийся брега исполнил предсказанный жребий. В горьких слезах Лаодамия молит бессмертных в чертогах: «Дайте увидеть супруга на миг!» — и услышана богом. Сжалился Зевс, и Гермес из Аида, из тьмы бесконечной, Тень выводит к жене для свиданья, что будет не вечно. Три лишь часа им дано, чтобы нежность и боль разделить, Снова коснуться руки и о вечной любви говорить. «Милый, зачем ты спешил?» — вопрошает она, замирая. Он же глядит на неё, тихим светом в очах догорая. Время песком утекло, и Гермес забирает героя, Снова во тьму уходя, за собою врата затворяя. Пусто в покоях её, лишь холодная тень на стене, Образ из воска она создаёт, как в несбыточном сне. Шепчет ему о былом, словно статуя может ответить, Лик изваяв из воска, чтоб в нём дорогие черты заприметить. Но не заменит кумир теплоты дорогого дыханья, Сердце болит от тоски и немого в ночи ожиданья. Гневный отец увидал, как она пред кумиром склонилась, Бросил в огонь изваянье её, и пламя взвилось над домом. «Вместе навеки!» — вскричала она, устремляясь в костёр, Смерть приняла, завершая печальный и долгий свой жребий. Души слились в небесах, где не властны ни боги, ни люди, Вечный покой обрели в бесконечном и светлом союзе. Видя паденье героя, как львы, завыли ахейцы, Ринулись бурей на берег, щиты сомкнув, словно утёсы. Дротики, словно леса, взметнулись навстречу закату, Мечи сверкали, как молнии, жаждая крови враждебной. Строй их, как скала, продвигался, гремя и сметая всё, Громом копий звучал он, как голос Кронида могучий. Со стен троянских камни катились, как град от Кронида, Стрелы, как туча, затмили весь свет благосклонного Гелиоса. Копья впивались в щиты, словно осы в древесную кору, Алая кровь струилась рекой по земле благородной, Что поутру была чистой, как снег на вершинах Олимпа. Стоны и рёв воинов плыли в напевах Ареса жестоких. Сошлись рати, как волны, что бьются в утёсы при буре, Гнева Посейдона вихрь вздымал над пылью златистой. Топот ног, как подземный гул, возносил до небес прах, Где бессмертные, пируя, глядели на битву с волненьем. Знамена рвались и трепетали, как парус в грозе, Шлемы горели, как звёзды, упавшие в жар мирового пекла. Берег бурлил от сраженья: троянцы с оружьем на взмахе Вышли стеной, защищая границы родимой твердыни. Впереди всех шёл Гектор, в шлеме, как пламя развеянном, Щит его был, как скала, и копьё подобно удару титана. Он вёл бойцов, как вожак, что ведёт за собою волков, Тех, кто не ведал ни страха, ни милости к сыновьям Аргоса. Копья летели, как снег из ладоней Хионы-богини, Стрелы жужжали, как пчёлы, покинув гнездо под ударами. Кровь Протесилая ещё не остыла в пыли под ногами, Ахилл, подобный огню, уничтожал тевкров ряды беспощадно, Гектор, как буря, летел, сокрушая железные стены: «За Трою!» — звал он, и эхо звучало до мрака Стикса. Щит о щит ударялся с грохотом, будто Кронид разразился Молнией резкой, пронзив небеса и поля Илиона. Мечи сверкали, как молнии, разя сквозь броню медножёлтую, Сотворённую Гефестом, богом ковки и ярости пламя. Крики сражённых звучали, как вой умирающих волков, И кровь текла багровая, рекою в песок поглощаясь. Гектор, Приама сын, сверкал, подобный воителю-богу, Шлем его гривой метался, броня была ярче созвездий. В вихре носился герой, направо и влево разя беспощадно, Копьём длинным, могучим, сражая мужей ахейских. Всякий, кто встал на пути, упадал, словно колос под серпом, Кровь их в землю текла, напояя пески и былины. Среди данайцев не было равного Гектору в силе, Лишь Аякс Теламонид мог бы стоять пред героем. Высок он был, как скала, и щит его был как скала же, Щит семикожный держал он, от стрел защищая народ свой. Сшиблись они, как медведи, в лесах дремучих враждуя, Словно за мёд сражались, рыча и терзая друг друга. «Аякс, потомок Теламона, — молвил герой троянский, — Ныне решим мы судьбу, кому победу даруют бессмертные. Ляжешь ты здесь, и кости твои псы мои растерзают, Или паду я, пронзённый тобой, и вступлю во дворец Аида!» Так говорил он, копьё потрясая, сверкающее ярко, Аякс же, молча взглянув, отвечал голосом твёрдым: «Гектор, владыка троянцев, не внемлю словам я пустым. С детства учился я в бою не страшиться ни смерти, ни боли. Многих сразил я врагов в поединке и в битве кровавой, Многих и ты погубил из числа аргивян благородных. Ныне мечами решим мы, кто будет лежать под землёю, Чтобы потомки узнали, кто в силе и доблести выше!» Молвил и метнул копьё, налегая всей тяжестью тела, — Гектор уклонился проворно, дротик просвистел над плечами, В землю вонзился глубоко по древко, вздымая клубы пыли. Враг не медлил: метнул он копьё в Теламонида мощного, Щит семикожный удар принял — дрогнул, но выдержал с грохотом, Медь зазвенела о кожу, и искры ярко взметнулись. Долго боролись герои, никто не мог одолеть другого. Пот, как ручьи по утёсам весенним, струился по мышцам. Жилы вздувались на шеях, напрягшись, как крепкие снасти. Сила сдерживала ярость, не ведали страха и смерти, Жаждали оба лишь славы, бессмертной, как сами бессмертные, В песнях, что Музы поют у подножий высокого Олимпа. Тут небеса зазвенели, и Зевс пророкам воззвал вдруг: «Вот они — лучшие мужи, дерзнувшие бросить вызов судьбине. Жаль их, ведь рок непреклонен, падут они, как и прочие: Гектор — от рук величайшего, Аякс — от мрака безумья. Всё же среди смертных нет тех, кто выдержит тяжесть победы, Ибо лишь боги одни над судьбою и временем властны». Артемида взирала, и тихо слеза покатилась по лику, Жаль было ей обречённых, и гибель их сердце пронзала. Скорбно, как месяц ночной, созерцала доспехов сиянье, Ветер затих над равниной, внимая дыханью бойцов. Смерть уже тенью легла на чело благородных героев, Словно туман, что скрывает вершины в предутренний час. Вот сошлись на равнине они, два титана в кровавом сраженье, Словно две горные кручи, что в бездну обвалы бросают. Диомед, сын Тидея, чей дух не страшился погибели грозной, И Эней на конях, что ведом был Кипридой прекрасной. Там, где смерть, словно жница, косила ряды без разбора, Где Арес ликовал, упиваясь стенанием смертных. Пыль до небес поднялась, заслоняя сияние солнца, Дрогнула почва под шагом героев, как в гневе Кронида. Боги с Олимпа сошли, чтобы видеть великую сечу, Спор двух мужей, чьи деянья достойны божественных песен. Лишь увидал Диомед пред собою героя Энея На знаменитых конях, что от племени Троса велись. Словно на лань из засады взирает лев, жаждущий крови, Так и Тидид закричал, обнажая свой меч искромётный: «Сын Анхиза, питомец богини, внемли же герою! Нынче решится наш спор, чья рука окажется твёрже. Мы разузнаем сейчас, кто сильнее на поле сраженья: Смертной ли сын или тот, кто рождён от бессмертного лона!» Ринулся в бой он, как шторм, что несёт лишь погибель и холод, Воины в страхе пред ним расступались, как в поле солома. Но не дрогнул Эней, словно дуб вековой и могучий, Что не склоняет главы перед ветром суровым и злым. Смело шагнул он навстречу, и взор его вспыхнул огнём, Голос его прозвучал над равниной, как гром в поднебесье. «Гордость твоя, Диомед, упадёт нынче в пыль пред тобою, Будет кормиться тобой вороньё на равнине троянской!» Так он изрёк и копьё своё тяжкое вскинул высоко, Жаждой горело оно захлебнуться ахейскою кровью. Крепко стоял он за Трою, за честь благородного рода, Смерти в лицо он смотрел, не теряя величья и силы. Сшиблись герои, и искры посыпались градом на землю, Звон от мечей заглушил и мольбы, и предсмертные стоны. Медное вскинул копьё сын Анхиза и бросил с размаху, Свист пролетел у плеча Диомеда, лишь кожу задевши. Вздрогнуло сердце данайцев, узревших такую опасность, Ибо Тидид был для них как стена в этой буре великой. Но Диомед, направляемый дланью премудрой Паллады, Выпад нанёс роковой, предвещая холодную вечность. Щит он пробил, что ковал сам Гефест в кузнице под горою, Острая медь глубоко погрузилась в бедро у героя. Пал со своей колесницы Эней, окропляя всю почву, Дрогнул душой, ощутив приближение сумрачной тени. Сын Анхиза поник, застонал и коленом на землю опёрся, Но Киприда-богиня с Олимпа на помощь к нему поспешила. Сына в объятья взяла, как лань оленёнка спасает, Кровь потекла по рукам, задрожали ладони златые. Видит Тидеев сын это и рычит, словно зверь на охоте, Смертный за вечной богиней погнался с копьём в своих руках. Грозно копьё он метнул и пробил ей нежное запястье, Пеплос тончайший порвал, что Хариты когда-то соткали. Ихор, не кровь, из руки потёк, как бальзам из сосуда, Боги не знают ни хлеба, ни вин благодатных земных, Но и в бессмертных телах ощущается горькая мука. В ужасе вскрикнула дочь, и Эней из объятий сорвался. Сын же, туманом укрыт, по веленью богов испарился, К небу взвилась Киприда, от боли едва не рыдая. Слёзы роняя, она на грудь к Громовержцу припала. А Диомед, торжествуя, коней захватил тросской масти, В стан их ахейский погнал, как добычу великого боя, Славой покрыв своё имя пред взором бессмертных и смертных. «Диомед, сын Тидея, меня поразил острой медью, В час, когда я от смерти спасала любимого сына». Так говорила она, прижимая к груди свою руку. Зевс же, на дочь посмотрев, улыбнулся ей кротко и ясно: «Милое чадо, не ты рождена для сражений кровавых, Битвы оставь для Арея и девы Афины суровой. Ты же заботься о том, чтоб сердца сочетались любовью, Узы священные брака храни и даруй утешенье». Так он сказал и кивнул врачевателю мудрому тотчас, Чтобы Пеон исцелил её рану волшебным бальзамом. Быстро приблизился врач, унимая тяжёлые боли, Снадобья в рану втирал, возвращая покой её телу. Вмиг затянулась рука, как молоко под сычугом густеет, Так исцелилась она, и Геба ей нектар подала. В чаше златой заискрилось питьё, прогоняя печали, Снова улыбка взошла на лице её дивно прекрасном. Вновь засияла краса, что сердца и богов, и живущих Вечно пленяет собой, наполняя восторгом вселенную. Стихли рыданья её, и покой на Олимпе воцарился, Только внизу, на равнине, сраженья огонь не угаснул. Смертные бьются за славу, не зная предела гордыне, Боги взирают на них, разделяя и гнев, и надежду. Так суждено на веку: красоте — врачевать наши души, Воинам — в битве пасть, обретая бессмертие в песне. Бой на земле не угас, продолжался он с силою новой, Встал на могучие ноги Эней, милой матерью спасённый. Взор его вспыхнул огнём, точно смерть навсегда отступила, В гущу сраженья рванулся герой, долг пред Троей почуяв. Видя такое, Тидид призадумался, в сердце смутившись: «Силе богов нет конца, но и смертный дерзать не боится!» Склонами Иды священной бежал от Пелида Эней, Сзади Ахилл быстроногий летел, не встречая преграды. Пыль поднималась столбом, застилая палящее солнце, Сердце стучало в груди, словно молот о твёрдую наковальню. Чуял он близость копья, что жаждало крови троянской, Гнев Пелеида пылал, не давая пощады врагу. Гнал его сын Фетиды, не зная ни капли усталости, Словно охотник лесной, за вепрем бегущий по чаще. Мышцы Энея дрожали, ища хоть малейшую щель, Но сокращался разрыв, и медь за спиною звенела. Тяжкий доносится вздох, и лязгает щит золотой, Гибель уже на пороге, и нет возвращенья обратно. Мчались они по камням, где лишь ветер гуляет свободный, Словно два зверя лесных, что от смерти бегут по равнине. Первый — Эней, чья душа трепетала пред роком суровым, Следом Ахилл, как огонь, пожирающий всё на пути. Не было мысли о мире, лишь бег и предсмертный трепет, В этой безумной погоне решалась земная судьба. Но Аполлон сребролукий, что Трою всегда защищал, Сжалился, глядя с небес на беду и страдания мужа. Облаком тёмным и плотным окутал он сына Анхиза, Скрыл от очей Ахиллеса, как прячут во мраке жемчужину. Мглою божественной путь застелил он пред взором врага, Миг — и исчез беглец, словно сон в предрассветные часы. В ярости дикой вскипел Ахиллес, потеряв свою цель, Трижды копьём он ударил по воздуху в злобе бессильной. «Проклят будь бог, что укрыл от меня ненавистного труса! Знай же, Эней, не уйдёшь ты от гнева в грядущем сраженье!» Рыком ответили горы на крик, полный горькой досады, Жаждала крови душа, но добыча исчезла в тумане. Стихло движенье на склонах, и пыль улеглась на траву, Только Ахилл одиноко стоял, озираясь вокруг. Ветер холодный шептал о великих делах и паденье, Троя вдали возвышалась, хранимая волею бога. Тщетно искал он следы на камнях, опалённых борьбою, Рок отложил их свиданье до новых кровавых времён. Так суждено было свыше: героям не встретиться здесь, Жизнь сохранил Аполлон для великих и будущих деяний. Сын же Пелея пошёл, замышляя иную расправу, Гнев его в сердце горел, не угаснувший даже во сне. Вечен сей бег под луной, где сплетаются слава и горе, В песнях веков сохранятся и страх, и величие их. Феб Аполлон сребролукий, Энея от гибели пряча, Образ его сотворил, точно призрак, средь гула сраженья. Чтобы ахейцы напрасно за тенью летучей гонялись, Тщетно мечами махали, преследуя призрачный образ. Сам же владыка стрел унёс героя в свою светлую обитель, В храм свой священный, где свет разливается вечно и ясно. Там Лето благая и дева Артемида святая Раны его омывали, нектаром вливая отраду. Силы вернулись к нему, и душа укрепилась для боя, В жилах огонь запылал, исцелённый божественной волей. Так под защитой небес возрождаются павшие духом, Чтобы исполнить судьбу, начертанную звёздным законом. Взором орлиным обвёл тогда поле Пелид знаменитый, Где закипала в пыли роковая сраженья стихия. Гневом великим душа его, словно огнём, полыхала, Ибо искал он врага, чтобы силу свою показать им. «Кто из троянских вождей на меня ополчиться посмеет? Пусть же узнает он мощь Ахиллеса и тяжесть удара!» Тут из ворот Илиона, блистая бронёю могучей, Вышел на битву герой, Посейдоном рождённый на славу. Кикн его имя, и голос его, точно море, гремел над полями, Щит его дивный сиял, как чешуя подводного змея. Шлем золотой на главе, как вершина Олимпа, искрился, Очи метали в ряды ахеян холодные молнии гнева. «Кто из вас, смертных, дерзнёт состязаться с потомком владыки? Чьё безрассудство решит оспаривать море и небо? Знайте, что тело моё не пронзит ни железо, ни пламя, Ваши удары — солома пред мощью моей несокрушимой. Я — как скала, о которую волны дробятся бессильно, Боги со мною, и сам Посейдон мне дарует победу!» Сердце данайцев сжалось, как лист под дыханием хлада, Ужас объял их ряды, увидав исполина пред строем. Лишь Ахиллес быстроногий, как пламя, вперёд устремился: «Если ты сын Посейдона — я сын серебристой Фетиды! Боги не раз предо мною в великом смятенье склонялись, Стань же добычею птиц, хвастун пустословный и дерзкий!» Тысячу храбрых мужей Кикн поверг в окровавленный прах свой, Пали герои ахейцев под мощной его десницею грозной. Гневный отец он Тенеса, чью жизнь унесла злая участь, Ныне за сына и царство, что в прах обратили данайцы, Мщеньем пылает душа, и не знает пощады в сраженье, Смертный удар он готовит за горе родимого дома. Молвил — и меч его быстрый, как молния в небе полночном, Гребень высокий со шлема у Кикна срубил в одночасье. Тот покачнулся, но гневом взыграл, увидав дерзновенье. Прянул вперёд Ахиллес, точно лев на оленя лесного, Щит свой подняв пятислойный, искусно кованный богом, Звон раздался от лат, когда в битве герои столкнулись. Искры взлетели к зениту, как звёзды, сорвавшись с эфира. Кикн свою пику, что мачте корабельной была соразмерна, С силой метнул в середину щита Ахиллеса героя. Но не пробил он преграды: сдержала работа Гефеста, Лишь зазвенела броня, от удара такого содрогшись, Амброзией пахнули дивные знаки на меди узорной. Вслед и Пелид свою пику из ясеня, дар от Хирона, Что не однажды поила песок неприятельской кровью, Бросил могучей рукой, рассекая пространство со свистом. Словно комета летела она, угрожая погибелью скорой. Щит подставляет сын моря, на крепость доспеха надеясь, Думая, будто и этот удар отразит без ущерба. Но пронеслась эта медь, не достигнув смертельного места, Ибо Посейдон не дал завершиться удару роковому. Кикн отразил остриё, увернувшись от гибели близкой, Медь зазвенела о медь, разлетаясь в лучах золотистых. Гнев охватил Ахиллеса, и очи его заблистали, Словно два солнца, несущих погибель и ужас троянцам. «Что ты стоишь предо мною, бессмертною плотью хвалясь?» — Рёк Ахиллес, — «Я Тенеса, сына твоего, в землю отправил! Меч мой не знает преград, и душа его стонет в Аиде. Так же и ты упадёшь, бесполезный наследник пучины. Радуйся, старец, что кровь твоя скоро смешается с прахом, Ибо велик мой триумф над твоим угасающим родом!» Сшиблись герои тогда, словно волны о твёрдые скалы, Земля содрогалась под ними, и пыль застилала светило. Меч Ахиллеса сломался о панцирь, богами дарённый, Кикн наступал, прижимая Пелида к солёному морю. Равные силой почти, не сдавались они в этом споре, Жизнь положив на весы в этой битве кровавой и грозной. «Гордость твоя, Ахиллес, тяжелее, чем камни прибрежья», — Кикн отвечал сквозь доспех, — «Сына жаль мне, но месть неизбежна. Ты не запугаешь того, кто рождён от владыки морского. Пусть я умру, но и ты не найдёшь здесь покоя и славы. Смерть за Тенеса приму, но и в бездну тебя потяну я, Кровью омою песок, чтобы помнили эту мы сечу!» Камень огромный схватил Ахиллес, разъярённый сраженьем, В грудь он метнул его Кикну, ломая доспеха застёжки. Рухнул на землю герой, оглушённый ударом могучим, Быстро Пелид подскочил и ремнём от шелома сдавил он Горло врага. И успел прошептать умирающий: «Тенес!» — Имя сыновье, и дух отлетел в поднебесную высь. Чудо свершилось: не труп бездыханный лежал на песке там, Лебедем белым взлетел Кикн в лазурь, расправляя крыла. В ярости дикой стоял Ахиллес, поражённый знаменьем, Кровь на руках запеклась, и душа его мести просила. Слава ушла в облака, лишь перо опустилось на землю, Символом вечной печали и воли бессмертных владык. Увидев кончину Кикна, защитника их непреклонного, Страх охватил троянцев, и дрогнули их ополченья. Ахейцы же, напротив, воспряли душой, окрылённые, С криком «Алала!» вперёд устремились, врагов оттесняя. Брег был очищен от рати троянской в кровавом сраженье, Греки добыли себе для стоянки прибрежную землю. Словно Арес, на врагов устремился Пелид в исступленье, Пламя из глаз его брызжет, и сила не знает предела. Следом данайцы текут, сокрушая преграды, как реки, Трои сыны побежали, и в спины их били ахейцы. Крики и стоны плывут над равниной, звенящей металлом, Жатву кровавую Смерть у священных стен Илиона сбирает. Так начиналась великая битва под небом высоким, Где суждено было многим героям расстаться с душою. Солнце взирало на кровь, что текла по троянскому полю, Слава одних возносилась, другие ж во прахе лежали. Гнев Ахиллеса пылал, не давая пощады противным, Троя дрожала, почуяв конец свой в сиянии меди. Словно трава под косой земледельца, что жнёт урожаи, Падали троянцы под копьями греков и острыми мечами. Кровью земля напиталась, стенанья неслись к небесам, Вплоть до высоких стен отступили троянские рати, Только за крепким оплотом искали спасенья от гнева, Только за башнями града, воздвигнутыми олимпийцами. Вечер на долы спустился, и звёзды вверху засияли. К стану ахейцы пришли, к кораблям своим быстрым и лёгким. Жертвы бессмертным богам принесли за успех и победу, Радуясь в сердце своём, что сразить им Кикна довелось. Тело ж его бездыханное, следуя древнему праву, Выдали в Трою на выкуп, чтоб прах был земле предан чинно. Зевс-громовержец, взирая с Олимпа, вещал небожителям вечным: «Сколь ни велика мощь смертных, судьба их давно предрешена. Кикн бездыханным упал, но и сын Пелея не минет удела — Смерть неизбежно придёт за любым, кто дерзнул в этом мире Славой бессмертной в веках упиваться, забыв о пределе. Каждый, кто в битву идёт, покорится велению Мойры». День завершился кровавый, и солнце за горы склонилось, Тени ночные легли на поля, где сражались дарданцы. Боги на Олимпе, в чертогах златых, за пиром сидели, Нектар лила им Геба в кратеры, смеялась над спорами смертных. Зевс же, подобно туче, восседал на престоле высоком, Взором пронзая землю, где люди копошатся, как муравьи. Первая Гера вскричала, воздев руки, белее морской пены: «Видели, боги, как лев аргивян терзал ряды тевкров? Ахилл, словно пламя, сжёг двенадцать героев подряд — Сколь же велик он меж смертных, о братья бессмертные наши?! Слава его долетит до пределов далёких и тёмных, Имя его не забудут народы в грядущих веках!» Аполлон же восстал, серебряный лук блистал у плеча: «Хвалишь убийцу, царица? Гектор достойнее в битве: Он Патрокла щит пронзил, как медведь логово защищая! Сердце его не знает коварства и подлого страха, Верность отчизне ведёт его в бой под палящим лучом, Боги не могут не видеть величья души благородной». Гера, как вихрь, закружилась, трон ударила ладонью: «Ты, защитник воров, позабыл, как Парис-змеёныш Клятву попрал, Елену увёл из дома Менелая? Пусть же горят они все, как солома в огне Гефеста, Скоро падут их стены, и дым поднимется в небо, Пеплом покроется прах тех, кто честью своей пренебрёг!» Дева Афина восстала, эгиду подняв грозовую, Копьём сверкающим молвила: «Видела я Диомеда — Моего избранника, он героев поверг многажды, Даже Энея ранил, и был бы он пал на равнине, Если б не ты, Киприда, увёзшая сына любимого! Трусость не красит бессмертных, скрывающих смертных от рока». Вспыхнула Киприда гневом, прижавшись к ладони раненной: «Ты ли велела герою руку поднять на богиню, Что приносит любовь, утешенье смертным даруя? Рана ещё не зажила, а ты над ней насмехаешься! Знай, Эней мой вернётся с рассветом, чтоб славу добыть, Сила любви превзойдёт даже ярость холодной стали!» Скипетр Зевс вознёс — и по небу прокатились громы: «Хватит, боги Олимпа, как дети спорите вы! Каждый из вас избрал себе смертного любимца, Но лишь судьба решает, кому пасть под копьём неизбежно! Запрещаю отныне вмешиваться в битву смертных: Пусть одни лишь герои решают, кто доблестен боле!» Так сказал он, и боги замолкли, волю почтя Кронида, Лишь глазами друг друга тайком испепеляли в молчанье. На земле, в темноте, под звёздами, в росах ночных, Аяксы стражу держали, у судов, как стена нерушимая. Гектор ж в стане троянском замыслил к утру наступленье — Пламя на корабли обрушить и славу добыть непреложную. Аглая, чьё имя сияньем пленит красотою своею, Жена Гефеста, что златом украшена дивной рукою, Смотрела с Олимпа, скорбя о раздорах великих, И тихим шёпотом молвила: «Пусть мир принесёт им покой, Жаль мне смертных, чьи жизни, как птицы, летят меж пучиной Войны, что несут их к концу, к бесконечной пучине». Так завершился совет бессмертных, в чертогах эфирных, Каждый хвалил своего — любимца, героя сердечным. Молкли слова, и звёзды сияли над миром безмолвным, Словно глаза богов, взирающих в ночь беспристрастно. Сон опустился на плечи богов, утомлённых враждою, Тихо в чертогах златых воцарилось ночное забвенье. С первыми зарями Олимп вновь к земле обратился, Ксанф затих, предвкушая поступь бронзовых героев, Тех, кому суждено исполнить начертанный Роком удел. Глубоко спали герои, не ведая участи грозной, Что им готовит Мойра — день следующий станет кровавым, Смерть соберёт свой улов, не щадя ни юнцов, ни старейшин. В тени залов Олимпа Артемида к Зевсу склонялась с мольбою: «О Кронид, могущественный! Можем ли мы изменить Рок, что Трою ведёт к погибели, иль всё уж решено?» Зевс же, угрюмый, ответствовал: «Судьба не нарушит чертога — Течёт она, как река, и нельзя ей вспять повернуть путь. Смертный рождён, чтоб уйти, лишь в песнях оставив сиянье». Ночь опустилась, как плащ, завершая сраженье кровавое. Два стана, как звёзды, зажгли костры, дымящие к небу. Троянцы у стен, как стадо у скал, теснились в тревоге, Ахейцы ж, браня волну, корабли на песок волокли. Станы раскинули в тени, где пламя, как взгляд безымянный, Щиты на кольях висели — тусклы, как луны увядшие. В час, когда думы тяжёлые грызли душу Менелая, Битва угасла, и Трои сыны отступили, готовясь к сече. В пышном шатре Менелай горевал о потерях и ранах, Вспомнил Елену, причину раздоров и горьких рыданий, Вспомнил и злато, что гость вероломный похитил из дома, Грусть разливалась в душе, словно тень от горы на закате. Вдруг озарилось пространство сиянием дивным и вечным, Две небожительницы перед ним в одночасье предстали: Гера, супруга Кронида, в величии строгом и гордом, С нею Афина, чьи очи премудростью древней сверкали. Словно туман разошёлся, и воля богов приоткрылась, Свет олимпийский изгнал из шатра безнадёжное горе. Гера рекла, и в словах её гром зазвучал отдалённый: «Что ж ты, Атрея потомок, поник головою пред роком? Или забыл ты позор, что принёс тебе Парис коварный? Знай, что Олимп не оставит тебя в этой битве суровой, Слово моё нерушимо, как скалы седого Кавказа, Слава твоя вознесётся над миром, как солнце в зените». Следом Афина в доспехах своих золотых возгласила, Шлем её ярче сиял, чем лучи уходящего солнца: «Правда за нами, герой, и победа уже у порога, Я направляю копьё и мечи всех ахейцев отважных, Троя падёт, и безумцы познают расплату за дерзость, Пеплом покроется град, что мнил себя равным бессмертным». «Страх позабудь, — продолжала великая Гера с улыбкой, — Пусть даже Гектор могучий пойдёт на тебя, словно буря. Мы укрепим твою руку и сердце наполним отвагой, Враг твой падёт, словно колос под острым и быстрым серпом. Честь возвратится к тебе, и Елена обнимет супруга, Гнев наш божественный выжжет дотла Илион горделивый». Смолкли они и исчезли, как дымка в лучах предрассветных, Царь же остался один, но с душою, окрепшей для брани. Вспрянул Менелай, и глаза его вспыхнули яростным светом, Сила по жилам прошла, словно пламя былое и грозное. Вера в победу вернулась, и горы сдвигала та вера, Ибо бессмертных слова — это рок, что не знает преграды. Агамемнон повелел Талфибию, верному в битвах: «Друг мой, спеши, созывай на совет воевод благородных, Тех, кто ведёт за собою дружины к стенам Илиона. Пусть соберутся они у шатра моего без задержки, Будем мы думу держать о грядущей и яростной сече, Чтобы решенье найти и исполнить веление рока». Диомед, что несёт в себе гнев незримого бога Арея, Идоменей, властелин критян, с мечом, словно серпом Харона, Аякс Оилид, проворный, как барс в дубравах тенистых. Талфибий, славный глашатай, вино возливал олимпийцам, И дым от жертв поднимался, мешаясь с дыханием тумана, Землю кропя освящённой водой из тяжёлой лохани. Встал тогда Одиссей, словно дуб меж кустов терновника дикого, Голос его прозвучал, как набат пред грядущей бурею: «О, мужи! Сердце моё терзает тревога великая. Да, мы стоим, но война тяжела, словно тяжкий свинец. Пусть же решит громовержец, каков будет жребий в сраженье, Мы же стоим, словно скалы, пред бурей судьбы неизбежной!» Молчание пало, как меч на шею раба провинившегося, Лишь море шумело вдали, и костры догорали безмолвно. Звёзды мерцали, и боги в чертогах совет держали, Думы героев неслись к берегам отдалённой отчизны. Ветер солёный трепал их плащи и седые султаны, Ждали вожди, кто нарушит покой этой ночи священной. «Сколько друзей мы уже погребли на прибрежии диком, Сколько израненных стонет от меди в шатрах опалённых… Что принесёт нам рассвет? Не пора ли вернуться к отчизне? Или стоять до конца, пока Троя не пала под натиском? Слово скажите прямое, что сердце в себе сокрывает, Пусть же решенье родится меж нами по воле рассудка!» Так говорил Одиссей, из Итаки, муж хитрого замысла. Встал Агамемнон могучий, держа свой скипетр державный: «Царь Итаки! Не рано ль покинуть нам думой надежду? Как позабыть нам обет, что давали в Авлиде священной, Не возвращаться домой, пока Троя стоит перед взором? Стыд нам покроет чело, коль уйдём, не свершивши деянья». Мужи, внемлите! Боги нам знаменья дали и свет обещали! Помните, как у священного ясеня змея восемь птенцов Пожрала — и мать девятую, прежде чем стать камнем навеки? Так и для нас: девять лет мы воюем, на десятый — победа! Стиснем сердца и доверим свой путь Громовержцу владыке, Ибо не тщетны труды, коль небесная воля с ахейцами! Взор Одиссей устремил на твердыни, в уме замышляя коварство, Думал, как силой не взяв, обмануть неприступные стены. Тихо заговорил он, и разум в словах его острых светился: «Слушайте, братья по крови, рождённые в славе ахейцы! Меч не всегда сокрушает затворы, что боги хранили, Хитрость подчас отворяет врата, где бессильно железо». Для защиты судов предлагаю воздвигнуть надёжные укрепы: Ров прорыть глубокий и вал над ним высокий насыпать, Частокол возвести и башни с бойницами крепкими ставить, Чтобы троянцы, напав, натолкнулись не на парус, но копья, И не смогли бы суда наши предать беспощадному пламени, Дабы открыт оставался нам путь к возвращенью в отчизну. Так говорил Одиссей, и восприняли речь его мудрую Все предводители греков, копья свои поднимая безмолвно. Встал тогда Нестор, владыка Пилоса песчаного, старец, И, как поток, что с высот низвергается бурно весною, Так он сказал, прибавляя к словам Лаэртида разумным: «Верно ты молвил, герой, но есть долг, что предшествует валу! Прежде чем строить укрепы и рвы на песках Илиона, Мы должны вознести погребальные почести павшим. Всем, кто сражался и пал, защищая суда и надежду, Всем, кто с Пелидом шагнул в середину троянской сечи. Пусть же костры вознесутся к Аиду и звёздам небесным, Чтобы очистился путь их к бессмертной и сумрачной славе!» Так рек старец, и слово его тронуло души ахейцев. Но Одиссей, многоумный Лаэртид, к совету вернулся: «Слушайте все, как исполнить заветы, что боги вещали! Ров повелю проложить от Сигейона до Рётейона, Вал возвести исполинский, троянцам грозящий погибелью скорой, Чтобы они не дерзнули приблизиться к нашим судам многобоким!» На запад ставить велю я шатёр Ахиллеса героя, А на востоке — Аякса, великого сына Теламона, Чтобы врагов издали замечали они зорким взором. В центре же лагеря станет шатёр Агамемнона славный, Рядом — просторная площадь для общих собраний ахейцев. Свой же шатёр я поставлю близ площади, ведая всеми делами!» И в тот же миг пронёсся над ними дыханье Эреба, Будто сама Судьба склонилась к совету героев. Звёзды дрожали на своде, как слёзы на взоре богов, А с Олимпа Гера и Зевс в молчании глядели на данов, Вспоминая обеты, пролитые в жертвах у Авлиды, И предвкушая сраженья, что вскоре разверзнутся в буре. Встал и сам Агамемнон, народов пастырь могучий, Что нёс на плечах своих гнёт предводительства долгий. «Ахейцы! — вскричал он. — Пусть будет так, как решили мы вместе! Муж Одиссей достоин хвалы — за разум и дальновиденье. А Нестор напомнил нам то, что забыть было бы кощунством. Пусть же костры воспылают, и прах обратится в легенду!» В это же время, у стен Илиона, Гектор, Приама сын, Тревогу почуял, как зверь, что волну чует издалека. Словно сквозь мрак ему донеслись ахейские речи: «С первыми лучами рассвета ударим по стану данайцев, И пусть их кровь потечёт за дерзость осады святого Илиона!» — Так возгласил он и в тени чертогов готовился к буре. А Ахилл, как скала, молчал у кормы корабельной, Гнев его жил, как змея, клубком под ребром свернувшись. Ни пищу не вкушал он, ни песни не пел с товарищами — Только форминга звучала, рыдая о днях миновавших. В ней — герои, битвы и слава, унесённая в вечность. Патрокл сидел у него, как пёс у ног повелителя. Солнце багровое скрылось за дальним кольцом горизонта, Копья бросали тени, как стрелы в земли опустевшей. Ночь обняла их шатры, как покрывало забытья, Костры, как очи циклопов, глядели с прибрежья молчаливого, А корабли, как киты, затаились в песках побелевших, Ждут судьбы — под звёздами, тихо звенящими в небе. Всю ту ночь ахейцы трудились, как муравьи перед бурей, Копья сменив на лопаты, колья вбивая, как стрелы. Ров углубляли с мольбою, вал насыпали до неба, Землю бросая, как прах, с которого выросли гимны. Руки в крови и пыли, глаза — с огнём утомления, Но не дрогнули — пока розоперстая Эос не взошла. Лес содрогался от меди, дубы вековые валились, Брёвна тащили к пескам, воздвигая костры погребальные павшим. Пламя должно поглотить тех, кто пал под стенами Трои, Тяжкие кедры рубили, готовя последнее ложе, Чтобы достойно почтить уходящие тени героев, Прежде чем свет озарит их труды и печальные лица. А когда солнце раскрасило небо над станом ахейским, Вспомнили имя героя, что первым ступил на тот берег, Первым дерзнул — и первым упал, пронзённый троянским копьём. Протесилай, сын Филака, славный вождь, не ведавший страха — Лишь теперь его тело нашли и принесли, обагрённое кровью. И во всём стане данайском воцарилась безмолвная скорбь. Плакал Атрид Агамемнон, и Менелай, брат его, с ним, Слёзы роняли герои, и дружина Филака стонала. Так оплакали воина, первым упавшего за славу Эллады — Он ушёл в Аид, но остался в сердце героев бессмертным. Ветер солёный шумел, разнося их печальные вздохи, Море катило валы, сокрушаясь о доблестном муже. «Други мои, соратники! — молвил Атрид, властитель народа, — Пал Протесилай, герой, но слава его не угаснет. Он нам пример показал — как за правду стоять и за честь. Первым шагнул он в бой и первым пал — но бессмертен подвиг. Там, на вершине мыса, глядящего в воды Геллеспонта, Прах его пусть обретёт упокоенье под взглядом бессмертных.» Так он сказал, и ахейцы согласно кивнули главами. Тело героя омыл прибой у скалистого брега, Чистой водой родниковой окропили его с почтеньем. Плащ пурпуровый надели, как на пиршество — в знак величанья, И на щитах, полированных, к костру понесли погребальному, Где уже пламя дымилось, и небо внимало молча. На полуострове том, что Фракией древнею звался, Мыс возносился, как страж над ветрами и светом Геллеспонта. Кедр и сосна корабельная легли для костра погребального, И ахейцы стояли вокруг, склонённые, в молчаньи тяжёлом, Смотря, как тело героя кладут на вершину огня, Словно царя или бога, что к звёздам уходит в пламени. Жертвы принесли: быков — чёрнорогих и мощных, Овец с белым руном, и коз с горных утёсов Фессалии. Маслом, мёдом, вином поливали огонь неустанно, Факел вознёс Агамемнон, и пламя взметнулось до неба. Дым закружился, как змей, и ушёл в высь чёрной колонной, И затихли сердца, покуда костёр не рассыпался пеплом. Пепел и кости собрали в урну — с чеканкой золотой, И насыпали холм над ней, что виден был в море далёком. Чтобы моряк, проплывая, вспомнил героя Эллады. Игры устроили в честь его: бег, метанье диска и копья, Песни слагались, и слава росла, как на склоне Олимпа Гроза, что становится эхом в устах поколений грядущих. После того, как затихли обряды, и стон весь улёгся, Подарк, сын Ификла, младший брат Протесилая, Выступил к воинам, строй собрав, как пастырь отважный. Слёзы текли ещё с щёк его юных, но в голосе — сталь. «Слушайте, воины славной Филаки! — он громко воскликнул, — Брат мой пал — но не пал его дух, он витает над нами! Он первым шагнул, он путь проложил через копья и смерть. Разве допустим, чтоб жертва его обратилась в ничто? Зевса-творца, от которого сущее всё возрастает, Он помянуть не желает? Где страх, там всегда и почтенье. Я же беру его меч и щит, и шлем быстроконный, Я поведу вас вперёд — до чертогов Приама надменного! «Мы с тобой, Подарк! Веди! За Протесилая — отмщенье!» Вскрикнули воины — и сердца вспыхнули жаром. Юный Подарк принял власть, поклявшись мечом боевым, Что не сложит оружия, пока Троя не будет в пепле. Грозно щиты зазвенели, и пыль поднялась над равниной, Воля богов совершалась, ведя их к кровавой развязке. Начались вылазки, стычки и тайные рейды ахейцев, Жгли деревни они, угоняли стада Илиона, Женщин в неволю вели, разоряя дома вековые. Но не за крепкой стеной укрывался воитель великий — Гектор могучий на битву выводил троянское войско, Смело летел на врага, словно сокол на робкую птицу. Мудро и точно разил он врагов, сберегая дружину, Каждый удар направлял, чтоб напрасно не лилася кровь их. Не было страха в сердцах под знамёнами Зевса идущих, Гектор с братьями всюду являлся, набеги ахейцев срывая. Стены родные стояли, как прежде, в величии гордом, Ибо герой не давал их в обиду незваным пришельцам. Но во дворце у Приама, средь сумрака и огней светильных, Елена глядела на звёзды и тихо шептала с печалью: «Лучше бы в море исчезла, чем стать мне началом проклятья, Горе несущей, как чайка, в дома, где царили надежды». Слёзы текли по щекам её, словно роса на лилиях ночью, Тяжкое бремя красы ощущала она, как оковы из злата. Рядом стояли, печаль разделяя, Климена и Эфра, Верные девы, что с нею из Афидн прибыли в Трою. Мать Тесея седая и спутница юности прежней, Словно родные, её утешали в полуночный час тот. Тихо шептали они, утирая солёные слёзы: «Доля богов не вина, а краса — лишь тяжёлое бремя». А в стане ахейском Ахилл, сын Пелея, точил своё лезвие, Сидя один у костра, что горел под кормой корабельной. «Может, здесь оборвётся мой путь, — размышлял он угрюмо, — Или суждено мне ещё подвиг свершить до конца мирозданья?» Гнев не покинул его, и покой был далёк от его мыслей, Но в сердце зрело решенье — и близилась буря великая.