Эпический цикл. Троянская война: Утраченный эпос

Ринулся богоподобный Пелид, сокрушая преграды.

Воины града сражались отчаянно, стены свои защищая,

Но мирмидонцев напор, словно моря прибой, неостановим был.

Сам Ахиллес, будто яростный лев, что на стадо быков нападает,

В первых рядах сеял смерть, и копьё его жатвы искало.

Пал от руки его Минес, супруг Брисеиды прекрасной,

Братьев троих унесла в тот же день беспощадная сеча.

Город в огне потонул, и добыча досталась ахейцам,

В плен же попала она, Гипподамия-Брисеида.

В шатёр Пелида ввели её, горько лицо орошала,

Плача о доме родном, о супруге и воле погибшей.

Тело супруга во прахе лежало, и братья погибли,

Мраком неволи безрадостным будущность ей рисовалась.

В тихом затворе своём сокрушалась она и стенала,

Вдруг благородный Патрокл к ней вошёл, созерцая рыданья.

Кроткое слово изрёк он, и взор состраданьем светился,

Душу её он утешил, печаль отгоняя словами.

Ей говоря, Патрокл возгласил, над девой склонившись:

«Слушай, о Брисеида, я Пелиду скажу благородно,

Чтобы супругой тебя он ввёл в дом свой, честью венчанной.

Сердце его хоть сурово, но просьбу мою он уважит.

Будешь не рабыней в дому, но царицей меж славных ахейцев,

Дети твои от героя наследуют вечную славу».

Слёзы отёрла она и в ответ прошептала негромко:

«Словно бальзам твои речи на раны души моей скорбной.

Если бы знала я, друг, что не вечно мне быть в униженье,

Если бы верить могла, что Пелид пощадит мою долю…

Но победитель берёт всё, что силой захватит в сраженье,

Сердце трепещет моё, точно птица, попавшая в сети».

Кротко Патрокл отвечал, утешая несчастную деву:

«Верь мне, о дева, не так Ахиллес бессердечен и грозен.

В битве суров он, но нежность знакома душе его сильной.

Слово замолвлю — и горе твоё он увидит очами.

Спи же спокойно, покуда луна серебрит эти воды,

Завтрашний день принесёт облегченье твоим сокрушеньям».

Снова она вопрошала, сомненьем томима глубоким:

«Как же довериться греку, коль враг он отчизне родимой?

Разве бывает меж волком и ланью союз долговечный?

Речью красивой ты скрыть лишь пытаешься горе неволи.

Сердце твоё не болит о земле, разорённой мечами,

Лживы посулы твои, как и море, шумящее грозно».

Ей возразил благородный Патрокл, исполненный духа:

«Сердце моё не желало войны, я лишь долгу послушен.

Вижу я слёзы твои и клянусь — я защитой пребуду.

Пусть же сомненья твои растворятся, как дым над кострами.

Руку даю я тебе не как пленнице, но как равной,

Дружба моя — не ловушка, но щит от обид и от рока».

В очи взглянула она и ладонью коснулась ладони:

«Вижу теперь, что душа твоя светит во мраке сражений.

Другом тебя назову, хоть и горечь разлуки безмерна.

Будем же вместе нести это бремя, покуда мы живы.

Верю тебе, о Патрокл, и заступника в сердце нахожу».

Так зародился союз их, скреплённый не силой, но верой.

И множество прочих градов, что стояли твердынями крепко,

Сотни цветущих селений, союзников славных Приама,

Словно огонь всепожравший, по травам высоким катился,

Пепел один оставляя да кости средь чёрного праха.

Звон лишь металла порою над полем пустынным носился,

С тел бездыханных на землю богатой добычей спадая.

Эндиум взял он богатый, и Антандр, где строили судна,

И стародавнюю Сиду, что славилась храмами древле.

К Лесбосу также приплыл на судах Ахиллес быстроногий,

Стал разорять города, сокрушая ворота и стены.

Жён уводил он в полон, злато, и медь разделяя героям,

Кровью кропя берега, где шумели оливы под ветром.

После к Метимне пошёл он, ко граду с высокой стеною,

Долго стоял под стенами, и жители храбро сражались.

Там Писидика жила, дочь царя Метимны державной,

Юная дева, чьи очи сияли, как звёзды ночные.

Вышла на башню она, чтоб узреть осаждавшее войско,

И Ахиллеса увидела в блеске доспехов лучистых.

Сердце её затрепетало в груди, словно птица в тенётах,

Страстью безумной она воспылала к герою-враждебцу.

Долго боролась с собой, но любовь победила рассудок,

Стыд позабыв, порешила она погубить и сограждан.

Тайный гонец поспешил, чтоб открыть ему замысел ночью,

Предав родные пороги во власть беспощадного мужа.

Тихою ночью, когда почивал и стан, и град утомлённый,

К сыну Пелея рабыню-старуху она отрядила:

«О, Ахиллес, сын Пелея, славнейший из мужей ахейских!

Видела я твою доблесть, и сердце моё покорилось.

Если возьмёшь ты меня, Писидику, в супруги по праву,

Честью меня окружишь и любовью своей не обделишь,

То я открою ворота Метимны, и город падёт пред тобою,

Ключ от покоев отца принесу, и победа легкою станет.

Не проливай понапрасну ты крови своих мирмидонцев,

Дай лишь мне клятву, что буду я первой в дому твоём славном,

Что не рабыней, но верной женой разделю твоё ложе».

Так говорила она, ослеплённая страстью безумной.

Утром Пелид, получив эти вести, в душе усмехнулся:

«Сладки слова твои, дева, — ответил гонцу он лукаво, —

Если ворота падут и Метимна достанется в руки,

Будешь ты рядом со мной, и почёт тебе будет великий».

Так отвечал он, скрывая за маской согласья презренье,

Ибо не чтил он предавших свой дом ради страсти минутной.

Ночью ворота открыла царевна, и воины в город ворвались,

Предал огню он дома, не щадя никого из живущих.

А Писидику, что ждала награды, любви и почёта,

Взял он, но не для объятий и не для покоев богатых.

«Ты предала свой народ и отца, — произнёс он сурово, —

Как же доверю тебе я судьбу и грядущую долю?»

Видела дева, как кровь по камням потекла её града,

Старцев седых поражал острый медный клинок беспощадный.

Женщин в неволю вели, и стенания в небо взмывали,

Сердце дрожало её: всё ждала она брака с героем.

Мнила царицею стать, за измену приняв воздаянье,

Но лишь холодную сталь и презренье во взоре узрела.

Вспомнила в миг тот она и супруга, павшего в битве,

Был он Ахиллом сражён в лютой сече мечом беспощадным.

Дети её — Антиф и Хискилл — во мраке исчезли,

Скрыла их тень навсегда, не поведают люди их доли.

Смолкли преданья о них, лишь ужас в веках отзовётся,

Словно как море шумит, поглощая суда мореходов.

Сын Писидики, Актор, покинул давно побережье Лесбоса,

Стал он Пелею, отцу Ахиллеса, соратником верным.

Вместе они бороздили моря и в сраженьях сходились,

Только с тех пор ни единого слова о нём не слыхали.

Скрылся в тумане далёком его благородный облик,

Словно звезда, что за тучей ночною навеки угасла.

Горько рыдала она, на руины взирая очами пустыми,

Где Эолидов чертоги когда-то сияли под солнцем.

Нет ей прощенья у неба, и нет ей приюта на свете,

Тщетно звала она мужа, что в царстве Аида покоится ныне.

Так погибает любовь, коль рождается в подлом предательстве,

Славой обманута дева, и путь её сделался тёмным.

Грозно велел он её погубить иль продать на чужбину,

Так обманул он любовь её слепую словами пустыми.

И продолжал свой поход беспощадный, сея руины и ужас.

Песни аэды поют, что камнями побить приказал он

Писидику за измену отчизне, стенам и народу,

Дальше неся по земле лишь пожары, разор и погибель.

Быстро по влажным путям корабль Одиссея скользил многоумный,

К сыну Пелея спеша, чтоб на помощь прийти в ратоборстве.

Крепкой рукою кормило держал он, стезю указуя дружине,

Левк же, соратник его, поправлял паруса под ветром.

Много ладей подошло к берегам златоносного края,

Где о прибрежные скалы дробится прилив громозвучный.

Словно на тучные нивы летит беспощадная саранча,

Так аргивяне на Лесбос обрушились грозною ратью.

Дрогнули скалы кругом, как от грома Кронида великого,

Всё содрогнулось в тот миг, предвещая паденье твердыням.

Кровь окропила песок, и мольбы не достигли Олимпа,

Так начиналась война, где измена с отвагой сплетались.

Долго кипела та сеча, поила земля её алою кровью,

Долго мольбы возносили богине своей покровительнице.

Но неудержны ахейцы, как горный поток многоводный,

Город за городом падал пред силой Пелида могучей.

Семь укреплённых твердынь покорились врагам в эту пору,

Лишь Филомелид стоял, чья рука была крепче гранита.

Этот герой, как шептали, рождён был от бога морского,

Мощью своей он подобен титанам, низвергнутым Зевсом.

Камни он рвал из земли и бросал их, как малые игрушки,

Пальцами гнул он металл, словно лист молодой смоковницы.

Смело он вышел к врагам, посылая призыв свой на ветер:

«Кто из ахейцев дерзнёт помериться силой со мною?»

Славен он был не одною отвагой в кровавых сраженьях,

Но и обычаем грозным, внушавшим прохожим смятенье.

Каждый, кто мимо по воле богов проходил по дорогам,

Должен был в схватке сойтись с тем борцом, не знавшим пощады.

Силой принуждённый, путник вступал в состязанье лихое,

Чтобы в объятьях его обрести или гибель, иль славу.

Статью своей он Аяксу подобен, великому мужу,

Грубою силой они, несомненно, могли бы сравниться.

Мускулы, словно узлы, под загаром бугрились могуче,

Лик же скрывала борода, точно лес на утёсе высоком.

Кто он - бродяга дорог или царь, что владычествовал на Лесбосе?

Тайна сия не раскрыта, лишь мощь его в песнях осталась.

Многие воины в страхе застыли, услышав призыв великана,

Но Одиссей многоумный шагнул из рядов и промолвил:

«Я поборюсь с тобой, враг. Не всегда побеждает лишь сила,

Часто и мудрость, и ловкость ломают хребет исполинам».

Смехом ответил гигант, но принял он вызов Итакийца,

И началась эта схватка, что взоры богов приковала.

Схватка была как гроза на вершине горы между ветров,

Пыль поднималась столбом до небес, словно ратная буря.

Бился Филомелид, как свирепый вепрь, разъярённый смертельно,

Одиссей же, подобно проворной лани, от хватки уклонялся.

Левк затаил лишь дыханье, богам вознося заклинанья,

Пот орошал Филомелида чело, и гнев возрастал его в сердце.

Вдруг изловчился Одиссей, искусный в уловках и хитрости,

Схватил противника за ногу, и тот повалился на землю.

Вся задрожала земля, как будто Энносигей сотрясал её недра,

На грудь Филомелида вскочил Одиссей, прижимая к земле его крепко.

«Сдайся!» - кричал он, а тот, задыхаясь, боролся напрасно,

Вскоре смирилась гордыня его перед разумом Лаэртида.

Так пала последняя крепость Лесбоса пред ахейскою ратью,

Так Одиссей одолел силача, о котором слагались сказанья.

Лесбос богатый рабынями, златом и вином покорился данайцам,

Славу снискали Ахилл и Одиссей, что вдвоём покорили остров.

Левк же добычу считал, на ладьи нагружая богатства,

И возвратились с победой в ахейский стан под ликованье.

В сонме вождей, что под Трою пришли на кровавую сечу,

Сын Анхиза Эхепол, из Сикиона богатого родом,

Коней несметных владел на лугах плодоносных и тучных.

Дом его златом сиял, и медью, и тканью тончайшей,

Но не желал он внимать ни щитам, ни губительной брани,

Мир полюбивши в тиши и покое чертогов высоких.

Знал он, что царь Агамемнон Атрид собирает дружины Эллады,

И что отказ от похода грозит ему гневом владыки могучим.

Долго не думал Эхепол, но избрал драгоценные дары,

Дабы остаться в Сикионе родном, не увидевши брани.

Взял он кобылу свою наилучшую, Эфу, что ветра быстрее,

Ту, что должна была вскоре родить жеребят быстроногих.

Эфа была не простая кобыла, но дар Посейдона владыки,

Шерсть её лоснилась, словно атлас, под лучами Гелиоса.

Ноги её, как столпы, не знавали усталости в беге,

Очи горели, как звёзды ночные, отвагой и разумом полны.

С нею послал он и злата немало, в сосудах чеканных,

Чаши для вин драгоценных и бронзы изделия дивной.

С этими всеми дарами предстал Эхепол пред Атридом великим,

В стане ахейском, где шум не смолкал от готовящих к брани оружье.

Речь он держал смиренную, исполненну просьбы и лести:

«О, Агамемнон, прими в дар кобылу, что всех превосходит,

Злато и медь, что собрал я с любовью, и дай мне остаться в отчизне,

Ибо душа моя к миру стремится, страшась рокового сраженья».

Царь Агамемнон, узрев щедроту Эхепола и дивную Эфу,

Умным счёл предложенье его, и улыбка скользнула по лику.

«Вижу, Эхепол, что мудрость твоя не уступит богатству.

Я принимаю дары твои щедрые, конь твой послужит мне верно.

Можешь остаться в Сикионе своём, наслаждаясь покоем,

Ибо не всем суждено добывать себе славу в сраженьях».

Так Эхепол избежал тягот брани, откупом жизнь сохранивши,

А Агамемнон Атрид получил и коня, и богатства.

Эфу же впряг он потом в колесницу свою боевую

И по равнине троянской носился, дивясь её силе.

Каждый ахеец, узрев ту кобылу, шептал с восхищеньем:

«Вот она, Эфа, что стоит дружины, подарок Эхепола!»

У подножия Иды, горы многолесной, где травы обильны,

Где ручьи со снегов устремляются к Трое священной,

Два Приамида, два цвета великого дома царева,

Ис благородный и Антиф отважный пасли белых овец там.

Дни проводили они беззаботно, не зная тревоги,

Ибо война бушевала вдали у твердынь Илиона.

Ис, что на быстрой квадриге отцовской летал по равнине,

Ныне сменил колесницу на посох пастуший смиренный.

Антиф же, в битвах искусный, оставил доспехи и копья,

Мирному делу предавшись, пока не зовёт его битва.

Солнце склонялось к закату, бросая лучи на утёсы,

Тихо бродили овцы, щипая траву по долинам.

Вдруг, словно сокол, что с неба бросается камнем на стаю,

Вырос пред ними Ахилл быстроногий, сияющий медью.

Ужас объял Приамидов при виде грозы Илиона,

Посохи выпали с рук их дрожащих, мелькнула надежда

Бегством спастись, но нельзя от того ускользнуть человеку,

Кто и быстрее ветров, и быстрее летящей мысли.

«Чьи вы, юнцы, что пасёте стада здесь, вдали от отчизны?

Или не ведаете, что Ахилл не щадит и троянцев?»

Голос его, словно гром, прозвучал над долиной безмолвной.

Ис и Антиф, трепеща, отвечали, колени склонивши:

«Дети Приама мы, царя великого, о Ахиллес богоравный!

Жизнь сохрани нам, не дай нам погибнуть до времени срока!»

Был Ахиллес непреклонен и в гневе своём неумолимом,

Крепко связал их ремнями и в стан аргивян увёл пленными,

Словно добычу лесную для жадного войска ахейцев.

Горько рыдал престарелый Приам, услыхав о плененье,

Ибо любил он сынов своих нежно, и сердце терзалось:

Многих уже потерял он в сраженьях, и скорби нет меры.

Но не хотел Ахиллес их губить, ибо мысль о богатстве

В сердце его зародилась, как семя грядущего всхода.

Вестника выслал он в Трою к Приаму с условием тяжким:

«Если желаешь сынов своих снова увидеть живыми,

То присылай мне дары, злато, медь и железо в избытке,

Ибо цена за кровь царскую будет высокой и славной».

Долго не думал Приам и сокровища выслал немедля,

Лишь бы спасти от погибели верной сынов своих юных.

И возвратил Ахиллес Иза с Антифом родителю вскоре,

Взяв себе выкуп великий и радуясь прибыли щедрой.

Так и в войне иногда не одна лишь отвага решает,

И человеческой жизни цена измеряется медью.

Раз Ахиллес быстроногий, от стана идя к Илиону,

Шёл одиноко, мечтая о битвах и славе бессмертной.

У дуба древнего, что распростёр свои ветви широко,

Словно гигант, охраняющий тайны долины священной,

Вдруг он столкнулся с героем, что мог ему равным считаться,

С Гектором шлемоблещущим, защитником Трои великой.

Оба застыли тогда, словно два изваянья из камня,

Выросших прямо из почвы на диво взирающим людям.

Не было рядом ни воинов их, ни свидетелей встречи,

Лишь ветерок шелестел, да вспорхнула испуганно птица.

Долго молчали они, измеряя друг друга очами,

В каждом читались и гнев, и почтенье к великому недругу.

Первым нарушил молчанье Пелид, и в голосе грозном

Звуки металла звучали, как будто бы меч ударялся о меч же:

«Гектор! Судьба нас свела здесь одних, без дружин и без шума.

Знаю, что ищешь ты встречи со мною, как ястреб добычу.

Что же стоишь ты? Иль думаешь, дуб сей спасёт от погибели скорой?»

Губы его искривила усмешка, холодная, словно воды Стикса.

Гектор же, гордо главу приподняв, отвечал со спокойствием:

«Знаю и я, Ахиллес, что душа твоя жаждет лишь крови.

Не устрашусь я тебя, хоть зовёшься ты сыном богини.

Здесь, под сенистою кроною дуба, не место для битвы.

Если желаешь ты силой померяться, выйдем на поле открытое,

Где и ахейцы, и наши троянцы увидят сильнейшего мужа».

«Ждать ли велишь ты, когда я могу сокрушить тебя ныне?» —

Громко Пелид возопил, и рука его меч свой сжимала.

«Или страшишься ты, Гектор, что подвиг твой будет не виден,

Если падёшь от руки моей сильной, и слава умолкнет?»

Словно у дикого коня, раздувались могучие ноздри,

Ярость в очах запылала, как пламя в кузнечном горниле.

«Чести законы я чту, Ахиллес, — отвечал ему Гектор, —

Нам не пристало, героям, в тени нападать, словно ворам.

Пусть же не случай слепой, а лишь честная битва рассудит.

Завтра, как только из ложа Тифона взойдёт Эос дева,

Встретимся снова, и там уж никто не уйдёт от судьбины.

Пусть же до срока хранит тебя Зевс, коль на то его воля».

Слово сказав, повернулся Приамид и к Трое направился быстро,

Стопы свои устремив, не взирая на взор Ахиллеса.

Долго стоял сын Пелея, врага провожая очами,

Сильный гнев в нём боролся с почтеньем к отваге героя.

Тяжко вздохнул он и к стану ахейцев пошёл по равнине,

Зная, что завтрашний день их великую участь решает.

А между тем в стане греков созрела великая смута,

Воины злились, на небо ночное в печали взирая.

Ропотом низким гудели они, как встревоженный улей,

Стены троянские взять не сумев и от ран изнывая.

Десять уж лет миновало вдали от отчизны любимой,

Смерть забирала друзей в этой доле, богами хранимой.

«Долго ль стоять нам под градом проклятым?» — Терсит закричал.

«Жёны забыли наш облик, и берег родной замолчал!

Дети растут без отцов, мы ж гниём у чужого порога.

Бросим безумство, домой нас зовёт и душа, и дорога!»

Многие вскрикнули вслед, корабли снаряжать порываясь,

К дому уплыть поскорее, с позорною долей смирившись.

Но тут Ахиллес, словно лев, пред толпою предстал величаво,

Голос его загремел, как небесная божья расправа:

«Кто из вас, трусы, бежит, как за зайцем пугливая свора?

Кто позабыл свои клятвы, позорную участь избравший?

Что вы ответите жёнам, вернувшись без славы и чести?

Как вы посмотрите в очи седым старикам у порога?

Нет! Пока Троя стоит под ударом тяжёлого молота,

Пока не смыта обида и жажда священного мщенья,

Мы не отступим назад, не причалим к родному причалу,

Кровью троянской позор наш омоем, верны мы обету!»

Встал Одиссей и добавил слова, что исполнены были

Памяти знаменья в Авлиде и шумных волнений морских.

«Помните змея, что птиц пожирал под листвою густою?

Девять их было, и камень сковал его волей бессмертных.

Так и на год на десятый падут эти гордые стены,

Срок уж настал, о друзья, не ищите позорной замены!»

Смолкли ахейцы, и стыд их сердца в одночасье сковал им,

Вновь за оружие взяться они в ту минуту решились.

Долго ахейцы блуждали в краях, где союзники Трои,

Нивы киликов топча и плоды их трудов похищая.

Град Илион не сковало ещё то кольцо роковое,

Связь сохранял он с землёй, что к востоку лежала широко.

Греки грабили селенья и пашни, богатые хлебом,

Гнев навлекая богов на свои меднобронные главы.

Путь чрез Абидос и Сест охраняли троянские силы,

Стойко преграду держа, хоть и близок конец их суровый.

Свежие рати впускали они под чертоги Приама,

Где восседал престарелый владыка в великой печали.

Но уж сплетается нить у богини судьбы беспощадной,

Скоро падут укрепленья под натиском грозных данайцев.

Фивы Плакийские — град, что укрыт под горою Плакас,

В землях киликов стоял, где леса шелестят вековые.

Звали его Гипоплакийским, под Плаком лежащим издревле,

Ибо гора та венцом над стенами высокими высилась.

В крае киликов они возвышались, богатством обильны,

Прежде чем рок постучался однажды в ворота литые.

К Фивам Плакийским пошёл Ахиллес, Ээтионом правимым,

Яростью духа пылая, по улицам градским промчался.

Медью сверкая, разил он мужей, не знающих страха,

Женщин в полон уводил, разоряя чертоги и храмы.

Смертью дышало копьё, и земля под пятой содрогалась,

В прах обратились сады, где когда-то цвело изобилье.

Град сей воздвиг некогда сам Геракл, сокрушитель народов,

Трою поправ, где царил Лаомедонт, обет преступивший.

В память о Фивах родных, что в Беотии славной стояли,

Имя он дал поселенью, под сенью Плакоса укрытому.

Силой героя заложены были основы и стены,

Чтобы веками стоял он, былого величия полный.

Быстро Пелид сокрушил оборону и город высокий,

Стены недолго держали напор разъярённого мужа.

Сыновья царя один за другим выходили на битву,

Падали ниц пред героем, сражённые медью каленой.

Двое последних восстали, надеясь на силу союза,

Только Ахилл увернулся и разом обоих низвергнул.

В недрах дворца, на ступенях холодных, сошлись в поединке

Старый король Ээтион и Пелид быстроногий и грозный.

Бой был расчётлив и тих, лишь металл о металл ударялся,

Но обессилел старик и упал, тишиною объятый.

Фивы Плакийские в прах превратились, богатства лишившись,

Слава их скрылась в дыму под пятой победителя грозной.

Тело царя Ахиллес не предал поношенью и брани,

Дух его честный отверг над поверженным всякое нечестье.

Вместе с доспехом богатым его он предал сожженью,

Холм насыпал высокий, чтоб память жила в поколеньях.

Знаком священным украсил он место покоя героя,

Гордость врага почитая, как должно великим и сильным.

В час, когда Фивы Плакийские пали, объятые пламенем грозным,

Там, на стене Илиона, в вышине, преисполненной скорби,

Дочь Ээтиона стояла, супруга великого мужа.

Взор её, полный тоски, устремлялся к родимым пределам,

Где не покой воцарился, но чёрные тучи и копоть.

Сердце вещало беду, и из глаз её слёзы катились.

Тяжкое горе легло ей на грудь, словно камень надгробный,

Хоть и не ведала дева о горькой судьбе своих близких.

«О, Ээтион, мой отец! — восклицала она в сокрушенье, —

Свет ли ты видишь ещё или в царство Аида нисшел ты?

Братья мои, где вы ныне? В живых ли ещё остаётесь,

Или во тьме беспросветной блуждаете тенями скорбно?»

Пир, что во славу сестры Аполлона готовили в Фивах

Плакийских, умолк; обратился весь мир во прах и безмолвье.

Жертву несли Артемиде, богине охоты священной,

С ближних окраин сошлись племена под священные своды,

Радость в сердцах затая, не предвидя беды роковой и кровавой,

Громко взывая к богам, чтоб даровали им милость и благо.

В медных доспехах своих Ахиллес ворвался в святилище девы,

Где пред богиней молились они, сокрушённые горем тяжёлым.

«Грабьте!» — вскричал он, и воины кинулись в храм за добычей.

Взяли заложниц они, и средь них — Астиному младую,

Дочь Хриса-жреца, что Хрисеидой по отцу называли,

Плачу её не внимали герои, ведя за собою в неволю.

В стан её бросили грубо, связав белоснежные руки без права,

Так оборвался цветок на рассвете весны своей юной и чистой.

Зевс-громовержец с Олимпа взглянул и промолвил печально и строго:

«Видите, боги, как нити судьбы оплетают невинных и слабых?

Станет рабыней она, потеряет и честь, и былую свободу —

Так воздаёт нам война, не щадя даже тех, кто душою прекрасен».

Феб-Аполлон светозарный, от гнева пылая, к отцу обратился:

«Можешь ли ты допустить, о Кронид, чтоб омылся тот праздник во крови,