Турова Скифия

У иностранных гостей — купцов, торговцев, послов — слюнки текли, глаза разбегались от такого изобилия рыбных, истинно русских разносолов. Секретом их приготовления владели целые династии столичных поваров. Способы приготовления многих блюд — тайны «Великого Кока» навсегда утеряны, но многие передались, «вынырнули» на Камчатке и Дальнем Востоке, в Сибири. Но это об изысканной чисто царской, красной рыбе...

Простой же люд добывал, ловил то, что «под руку попадется». «Была бы рыба, а котелок найдется» — гласит народная поговорка. Спускается рыбачок весною с крутого бережка мимо зарослей осины, цветущей и выметавшей, словно серьги, серые кисточки пахучего черного тополя-осокоря, ивы козьей или бредины, пылящей желтыми воздушными шарами, вербы с ее пушистыми заячьими хвостиками, ветлы с узкими, словно ладьи, ярко-зелеными листиками, торопится, спешит. А вот уж и заречный лужок, весь усыпанный желтой лягушатницей, конским щавелем, скородой, а за ним прибрежные круглые холмики ивы, лозы, облизанные дождем и обдутые ветрами, вплотную подступают к реке. Стучит сердце у рыболова, волнуется. Так уж устроена его суетная жизнь: в любую погоду непреодолимая жажда рыбалки тянет, зовет на речку. Меж непролазьем веток и сучьев вьется узенькая, вытоптанная тропка, дальше низинка с осокой, камышом — «очэрэтом», чекан, рогоз. И вот наконец-то, долгожданно-желанное: пахнула радугой серебра, вдарила по глазам, строила сердце белезень-синева реки с кишащей, брызжущей в ней рыбой. Ухают, словно из пушки, прожорливые, ненасытные хищники. Рыба косяком шла на нерест. «Рыбы бысть столь велико, бо весла стояли в воде», — утверждали очевидцы. Тысячи горбатых, с печной заслон, бронзовых лещей, хрюкающих и неповоротливых, набитых икрой, словно поленья, еле ворохающихся сомов, диких великанов сазанов, брюхастых белорыбиц и могучих вырезубов, юрких и проворных, словно накачанных неуемной силой язей, а сзади них масса мелюзги: плотвы, подлещика, тарани, чехони, красноперки, уклейки-селявки перло сплошной стеной наверх, в теплые, прогретые затоны, усынки, плавни, заводи, чтобы отметать икру, дать новую жизнь потомству. А меж ними, словно торпеды, ухая и колошматя хвостами-лопатами, чавкая прожорливыми челюстями, носились двухметровые щуки, «шелешперы»-жерехи, судаки, полосатые окуни. С воздуха долбали это месиво настырные гарчащие, каркающие птицы. Мишка косолапый на другом берегу цапал, цеплял, словно вилами, «крупняк», выбрасывал на берег. Тут же царапались, пищали, верещали, делили добычу лисицы, хорьки, ласки. А рыба все шла и шла нескончаемым потоком...

Завели рыбаки бредень, да поднять, сдвинуть не смогли, такая силища, такая прорва рыбы набилась в него. Вот официальное свидетельство Боплана — французского инженера, посетившего Россию в XVII веке: «В устье Орели, притоке Днепра, казаки за один заход вынимали более 2-х тысяч рыбин, самая малая из них — не менее фута (около 30 см)».

Сети буквально трещали и лопались от такой тяжести! Кстати, из «лугарей» — днепровских вольных людей — рыбаков возникла в середине XVI века знаменитая «Запорожска Сечь», а корни ее тянутся гораздо глубже. Не менее забавный случай произошел на Дону-батюшке. В 1624 году на реке Осереди напали казаки на крестьянина-рыболова Гришку Побежимова. «...А взяли те казаки у него, у Гришки, рыбы сто три сазаны да щук и лещей и всякие рыбы десять возов, да денег сорок рублев, да двадцать пять куниц, да двадцать пять лисиц». Учитывая то обстоятельство, что воз крестьянский вмещал в среднем от 300 до 500 килограммов, а иногда и более, можете себе представить, уважаемый читатель, какое состояние вез Гришка, и сколько рыбы водилось в сравнительно небольшой речке Осереди. В сборнике «Природа и население России» под редакцией В. В. Битнера, выпущенном в 1906 году в С.-Петербурге, приводятся весьма любопытные сведения о промышленном лове сельди в низовьях Волги под Астраханью, которую здесь называли «бешенкой» за резвость в воде. «Из всего количества общего улова на долю Каспийского бассейна приходится 25 миллионов пудов. Самое лихорадочно-поспешное время деятельности на рыбных промыслах — это время, когда идет «сельдь-бешенка», в продолжение 10—12 дней. Ее ловят, тотчас же бросают в громадные лари и пересыпают солью еще трепещущую. На посол сельди идет соль Баскунчакского озера. На одних промыслах Базилевского ее идет до 400000 пудов». Остальная рыба, даже красная, ничто по сравнению с астраханской сельдью. Когда ее много, говорили местные рыбаки, ее хоть руками лови. Невод невозможно поднять, он лопался, судоходство стояло. Диво-дивное, да и только! «Вереницы возов со свежей, соленой и вяленой рыбой снаряжались также на Москву. К царскому столу поставлялись не только осетровые, но и бирючок на уху. Рыболовство составляло одну из доходнейших статей казны». Видимо, не случайно упоминают видные воронежские ученые и археологи А.З.Винников и А.Т.Синюк о донском бирючке, поставляемом к царскому столу. Корни этой уникальной, поистине «царской ухи» уходят ко временам Петра I, основавшего в 1696 году под Воронежем русский флот. Об этих далеких, но вместе с тем ярких событиях и поведал автору донской рыбак, потомок казаков «черкасов» Николай Карпенко.

ЦАРСКАЯ УХА

«В полдень нас угощали рыбою,

после чего мы вернулись на корабль,

где пили шибко при стрельбе из пушек...»

Описание Воронежа —

из книги голландского путешественника

Корнелия де Бруина

«Путешествие в Московию»

«Уху нельзя сварить в городских условиях, на плитке или в печке. Это вольное природное творение. Только на берегу реки, на настоянном разнотравьем воздухе, среди множества звуков и жужжанья насекомых, треска костра можно изготовить это чудное, укрепляющее и дающее человеку силы кушанье». Так начал свой рассказ заядлый донской рыбак Николай Карпенко. И продолжал: «Вкусной считается уха из окуня, щуки, голов леща. Неплохой слывет уха из белой рыбы: плотвы, сома, линя, карася, сазана. Некоторые добавляют в уху картошку, пшено, но это уже дело вкуса. Но поистине царской ухой считается наша донская уха, корни которой уходят в далекое прошлое, во времена Петра I, приготовленная из нескольких видов рыб. Причем маститые уховары, редко раскрывающие секреты своего мастерства, точно знали, когда и сколько следует класть той или иной рыбки, специй и прочего.

Секрет, стержень «царской ухи» прост. Царь Петр, бывая в наших краях не наездом, а работал засучив рукава и не щадя живота своего неделями и месяцами, любил всей душой нехитрое творение местных мужиков — уху. Ее варили на всю артель в громадном чугунном котле, тут же рядом, на верфях в Таврово, на лугах подле реки Воронеж, под Павловском, на Дону. Вначале заливали в котел воду из местных ключей и криниц. Когда она закипала, солили ее и вываливали в нее шустрых и проворных бирючков да ершей. Основу, якорь царской ухи, составляли именно они. Казалось бы, что взять с сопливого ерша да чуть больше пальца донского бирючка? Ан нет. Именно они, «доннички», давали ухе тот неповторимый, непередаваемый, незабываемый вкус, смак, «цимес», если хотите. Без них царская уха уже не уха.

Спустя некоторое время в котел опускали скрипучую с острым рылом и хрящиками красавицу-рыбицу — донскую стерлядь, а к ней в пару ухажера, рыцаря, валета — расписного голубого судака. Ах, какой аромат, какой запах разносился по лугу и буравил ноздри бородатых, ухватистых плотников-мужиков, высоченного исполина царя да нарядных и пышных иностранцев-купцов! Устоять против него было невозможно.

Смахнув пот со лба и распрямив могучую, кряжистую спину, глядя на стройные дубы и сосны росшего на холмах дремучего леса, царь давал отбой. Умывались, мыли руки, вытирали до блеска загорелые лица чистыми рушниками, гурьбой подходили к котлу, вдыхая запах и аромат царской ухи, хвалили уховара. А тот меж тем брал из корзины крупного да скользкого пятнистого налима, «шведа», и под смех окружающих начинал пороть его хворостиной. Темный усатый хитрюга-налим вздрагивал, начинал злиться, краснеть, шириться, пучиться на глазах. Это раздувалась в рыбьей утробе налимья печень. «Дай ему, поддай Карле шибче», — смеялись мужики, потирая руки. Больше всех смеялся царь. Острым ножом распластав рыбину надвое, уховар вынимал темно-коричневую налимью печень и тут же, мелко порубив ее на кусочки и растерев с луком и пахучими специями да травами донскими, осторожно сдвигал «максу»” в котел. «Плпа-а-ах» — вскипала пеной царская уха, принимая в свое чрево последнюю душистую налимью заправку и источая поистине волшебный рыбий дух, разжигающий у всех страшный волчий аппетит. «Подождите ж, братцы, нельзя ж набрасываться, как с голодного краю, — осаживал мужиков уховар. — Ухе надо настояться, поостыть маненько, с нее должен сойти парок, она счас возьмет лесной аромат, запах травки и цветов», — разжигал он корабельных мастеров.

Царь меж тем разливал крепкую, чистую, как слеза, водку, угощал гостей иноземных: голландских, английских мастеров. Ели царскую уху деревянными расписными ложками. «Эх, вкуснотища-то какая! Вкуснота Божья!!!» — нахваливали уховара корабелы, сидя вокруг котла на широких свежеоструганных бревнах с загнанными в них острыми топорами. А тот, волнуясь и суетясь, подливал добавки, разносил водку, сиял довольный и счастливый. Хороша ты, царская уха! Чудо-ушица! «За царя, за Петра Алексеевича! Виват!» — гремело по широкому лугу. Пушки палили.

«Уха никогда не надоедает, — помешивая ложкой в котелке, продолжал наш знакомый. — Уху не нюхают, ею дышат, глотая слюнки, она не наполняет желудок, как прочая пища, она распирает душу человека, его грудь, легкие, сердце. Она поднимает его над земными бедами и тягостями. Что может быть лучше и прекраснее свежей рыбацкой ухи на природе, у речки, у костра?» И сам же себе отвечал: «Ничего!» Весной 1696 года, после весеннего половодья, очистилась река Воронеж ото льда и снега, прорвавшись чистою вешнею водою к Дону-батюшке.

И в то же время по распоряжению царя Петра более 20 тысяч плотников, корабельных дел мастеров, смолокуров начали строить военные корабли русского флота. В непостижимо, невиданно короткий срок корабли эти были собраны и спущены на воду (2 больших корабля, 23 галеры и 4 брандера), двинувшись грозной силой на юг, к Азову. 20 июля 1696 года османская крепость Азов была взята. При взятии Азова принимали активное участие малороссийские козаки наказного гетмана Якова Лизогуба и донские казачки под начальством атамана Фрола Минаева. Видимо, с тех пор пошло гулять по России множество поговорок, пословиц и баек про уху. Вот лишь некоторые из них: «Много желал, да на уху не поймал». «Чтобы рыбку съесть, надо в воду лезть». «Была бы рыба, а ведра найдутся». «Либо юшку есть, либо на мель сесть». «Хорош ерш в ухе, а лещ в пироге». «Он что ерш — его голыми руками не возьмешь». «Рыбка мелка, да уха сладка». «Добрый уховар доктора стоит». «Хоть ложка и узка, да цепляет два куска, разведи пошире, вытащишь четыре». «Что ни клев, то ерш, что ни хвать, то еж». «Из костлявой рыбки уха хороша, самый навар!» «Без костей ухи не бывает!» «На одно солнце глядим, да не одно едим». «Нам ушички подай, а разжуем сами». «Шевелись, шевелись да к ухе подвались». «Хлебать уху — поминать бабушку глуху». «Два ерша — в одну вершу». «Уже солнышко на ели, а мы все еще не ели» «Поешь, парень, рыбки — будут ноги прытки» «Любимая весть — как позовут уху есть». «Дядя Моисей любит рыбку без костей, а наш Кондрат и ершу рад». «Крут бережок, да уха хороша» «Не от того мы оголели, что сладко пили да много ели».

Мастеровые люди, плотники со всего Черноземья, смолокуры Острогожска, казаки Белгородского полка, охранявшие корабли от набегов коварных степняков-ногайцев, доменщики и литейщики Липецка, то бишь, Студенок, чумаки Полтавщины и Харькова, доставлявшие на воловьих подводах — «мажах» вяленую рыбу и соль с Перекопа и Крыма, масса обслуги, иноземных купцов и путешественников, заполонила дотоле захолустный степной городишко. Воронеж тех лет напоминал кишащий муравейник, по численности (где-то около 60—80 тысяч человек) он занимал второе место после Москвы (около 200 тысяч человек)!

Ну и, конечно же, в центре этого бушующего и не утихающего ни днем, ни ночью вулкана страстей, лязга и стука топоров, жужжания пил, грома молотов и наковален, скрежета саней и возков, сновала неугомонная фигура двухметрового царя Петра Алексеевича. «В поте лица своего едим хлеб свой, — пишет он из Воронежа.

Характерно, что во многих баталиях горячий и необузданный царь, лично принимавший участие в боевых действиях, свою немалую фигуру не выпячивал, оставляя её как бы в тени.

Так, во времена первого Азовского похода русской армией, осаждавшей крепость, командовали Лефорт, Головин и Гордон. Петр I, фактически руководивший этой неудачной операцией, подвизался в роли «бомбардира Pitera».

Во время второго Азовского похода Петр тоже не был главнокомандующим, хотя все повеления исходили от него. Командовал же войсками боярин Алексей Семенович Шеин, занимавший высокий пост генералиссимуса.

Кстати, на его долю и выпали все награды и почести, причитающиеся полководцу-победителю. Шеин ехал по Москве на богато украшенной лошади в сопровождении эскорта всадников в блестящих панцирях и оркестра музыкантов, осыпанный цветами. Петр же следовал в пешем строю. За взятие Азова бомбардир был повышен в чине и стал «капитан-бомбардиром». Строительство флота под Воронежем, Таврово и Павловском продолжалось ив более поздние годы, оно обходилось казне весьма дорого (по одним источникам — около 400 тыс. рублей, по другим — более полумиллиона, учитывая, что доходная часть бюджета страны в 1701 году составляла около 1,5 миллиона рублей). Воронежский флот, практически не участвуя в военных действиях на юге страны, выполнял своеобразную роль «пугала» для Османской империи. Подтверждением сему является отплытие из Воронежа 27 апреля 1699 года эскадры кораблей морского посольства во главе с генерал-адмиралом Ф. А. Головиным (фактически ею командовал «капитан-бомбардир» Питер). Хотя корабли медленно, в течение месяца, добирались до Азова (учитывая новизну дела и первые шаги командующего, ожидание благоприятного ветра, поднимавшего уровень воды в устье Дона до соответствующего успешному рейду кораблей с глубокой осадкой), так или иначе, но 18 августа 1699 года русская эскадра в составе 22 кораблей при пальбе из пушек бросила якорь в десяти верстах от Керчи.

Слух о невиданном чуде русских быстро донесся до Стамбула, более того, 46-й пушечный корабль «Крепость» с главой посольства Е. И. Украинцевым на борту 7 сентября бросил якорь против султанского дворца-сераля, вызвав настоящий переполох и сенсацию не только среди турок, но и среди иностранных гостей.

Во время длительной стоянки у Керчи русские посланцы дважды наносили визиты османским властям. В толпе визитеров безуспешно пытался согнуться «саардамский плотник», то бишь, царь Петр Алексеевич, решивший вблизи поглядеть на крепостные сооружения Керчи, а также на турецкие галеры. Не дожидаясь окончания затянувшихся переговоров, русская эскадра покинула Керченский пролив, взяв курс на Таганрог, а затем на Азов. 5 сентября царь прибыл в Воронеж, а в конце месяца отъехал в Москву. Результатом переговоров явился Константинопольский мирный договор сроком на 30 лет, подписанный 3 июля 1700 года, тем самым развязавший руки русским армиям для длительной Северной войны. Такова вкратце история.

Царь Петр пробыл в Воронеже в общей сложности более 400 дней и ночей. Весьма большой срок, учитывая трудность передвижения по неезженым да «хлясским» дорогам российским. Воронеж манил юного царя не только строительством парусного флота, а на это уходило практически все дневное время, не только общением с вольными людьми Дона, беседами с официальными, зажиточными и просвещенными лицами и, в частности, с любимцем царя владыкой Митрофанием, иноземными купцами, мастерами «италийскими и аглицкими», путешественниками, подобными Корнелию де Бруину, пирами и «ассамблеями», маскарадами «всепьянейшего шутейного собора», когда весь город превращался в шумный поток — балаган, подобный «царю Бахусову» — Дионисию, но и чем-то иным. Этим-то иным и была, вне сомнения, чудесная и первозданная природа Воронежского края. На юге, за рекой, бескрайние, ровные, словно стол, ковыльно-полынные степи, кишащие дичью, сурчащие и ревущие, не утихающие ни на минуту, меняющие свой облик — окрас почти каждодневно.

На севере, на высоких правобережных холмах, дремучий, непроходимый лес с вековыми дубами и соснами. И всю эту красоту божью прорезал, словно саблей казацкой, мощной синей струей полноводный и плещущий рыбами и птицами кормилец Дон-батюшка, подпитываемый десятками и сотнями малых и больших рек Великой Степи.

О «воронежском периоде» Петра написано немало книг и научных исследований. С более же поздними событиями в жизни участников строительства первого русского флота дела обстоят несколько хуже. Читателям и жителям нашего края небезынтересно будет узнать, что основная масса любимцев Петра — воронежских строителей — перекочевала вместе с ним на север Руси. Именно они, плотники и каменщики Воронежа, Курска, Орла, сталевары Липецка, казаки Белгородского полка, мукомолы, смолокуры, строители Воронежа, чумаки Харькова и Полтавы, двинулись по приказу царя-батюшки тысячеверстным путем на лошадях и волах, таща по нехоженым гатям и топким болотам дикого Севера хлеб и одежду, соль и сало, плотницкий и кузнечный инструмент, другой провиант и, как всегда, веру Христианскую — иконки, образа, тщательно укутанные в чистое материнское белое полотенце — рушник, завернутые в толстое рядно и спрятанные, захованные в укромном, потаенном местечке. Кроме того, каждый приезжающий в город по указу царя должен привезти с собою, как минимум, три камня-булыжника для строительства зданий и мостовых (По указу Петра запрещено было строить каменные здания в других городах, кроме Петербурга).

Именно Воронеж стал той кондовой пробой, тем краеугольным камнем, который лег в основу Петербурга. Другого и быть не могло. Других людей у царя попросту не было. Дремучие бояре Москвы ох как неохотно смотрели на очередную затею царя. Именно «пылкий Юг» высветил «Север России». Чуть позже на строительство «Парадиза» сгонялись люди практически со всей России. Ежегодно прибывало около 30000 человек. Кстати, подобная практика заселения «новых градов», грандиозных строительств в стране, начатая Петром Великим, просуществовала вплоть до недавних «комсомольских строек» типа целины, Братска, Уренгой-Помары-Ужгород, БАМА и других. Трудное и хлопотное дело переселения липчан, белгородцев, орловцев растянулось на несколько десятилетий, и не все из них дожили до праздничного 1713 года, когда в Петербург переехал Сенат, и он официально стал именоваться столицей государства Российского. Многие, если не великое множество наших предков, положили свои головушки за великое «дело Петрово», прорубив «окно в Европу». Как мало мы знаем о них, наших далеких земляках, построивших город на Неве, отворивших нам, современным людям, «западную морскую дверь» в Европу, распахнувшим вольные ветры в душную Русь.

Все они так или иначе любили Степь и ее реки, моря и океаны. Вольный ветер странствий, скитаний, путешествий дул в их раскрытые белые паруса — ветер русов. Честь им и хвала!

Читатель-скептик недовольно хмыкнет: «Эк, куда хватил! — и возразит резонно:— Поди докажи наше участие в «петербургской эпопее» спустя более чем 300 лет. Да и не мы одни там были». Все верно. Трудно разобраться в толще столетий, тем более что не один Воронеж претендует на эту миссию первопроходцев. С именем Петра, с его бурной деятельностью связаны многие места Черноземья. В Липецке вам на полном серьезе расскажут и научно докажут, что именно царь Петр Алексеевич открыл знаменитую «Липецкую» минералку и липецкие грязи. В Курске, Железногорске о рудах поведают и обязательно увяжут с именем царя. В Конь-Колодце всплывает на свет божий еще одна «амурная быль». В Орле, в недавно выпущенной в свет издательством «Вешние воды», красочно оформленной книге Владимира Неделина «Орел изначальный» коренные орловцы не без основания могут гордиться своим участием в петровских событиях.

Читаем: «1697 год, январь — в Брянский уезд были высланы крестьяне Орловского уезда для заготовки и сплава по реке Десне 5 тысяч сосновых и дубовых бревен на строение взятого турецкого города Кизи-Кермени (один из «днепровских городков»). Явилось 1219 человек; не дослано — 356 человек, с работ сбежало — 133 человека». То же наблюдалось и под Воронежем, Курском, Белгородом.

1699 год, май — ратные люди из города Брянска, Трубчевска, Карачева, Болхова, Белева, Орла и Кром (всего 2246 чел.) участвовали в заготовке леса для строительства 1000 байдаков и 1000 лодок на реке Десне.

По указу Петра I в России проводится городская реформа. В Орле учреждена Земская изба, независимая от воеводы, ведавшая податным делом и судом над посадским населением. 1708 год — Орел посетил Петр I. Освящение Введенского собора девичьего монастыря. И, наконец, 1718 год, 16 мая — для заселения Петербурга, новой столицы России, по указу Петра I из орловского купечества были выбраны как люди «добрые пожиточные и немалосемейные» орловские купцы первой статьи Карп Кузнецов с детьми и средней статьи Дмитрий Тараканов и Анисим Русанов с братьями». Примерно то же, но в гораздо больших масштабах, наблюдалось и в Воронежской губернии. По некоторым источникам, губерния должна была поставлять на строительство и переселение до 1000 человек ежегодно. Другое дело, все ли до Питера добрались?

Все эти события происходили уже после знаменитой Полтавской битвы, в которой Черноземье сыграло существенную роль. Ведь именно Воронеж являлся центром по хранению пороха и продовольствия, крепким тылом в ходе войны. Про Белгород я уже молчу, так как один только пересказ о Белгородском полке займет немало страниц.

Непрекращающиеся тесные связи между Черноземьем и Северной столицей тянутся вглубь столетий. В мае 2003 года Санкт-Петербург торжественно отметил 300-летие со дня своего основания. Немалая доля в этом основании принадлежит людям Великой Степи.

Юный Н. В. Гоголь в 1829 году после окончания гимназии в возрасте 20 лет переехал в Санкт-Петербург и, как утверждают Эфрон и Брокгауз, «нашел там такой интерес ко всему малорусскому, который заставил его сначала думать о постановке на сцену комедий его отца, а потом и самому взяться за изображение малорусского быта». Почему? Ответ прост. Да потому, что в Петербурге он встретил массу заинтересованных почитателей его таланта, потомков первых малороссов, казаков-черкасов, перекочевавших с Петром Алексеевичем в город на Неве. В их жилах и сердцах еще не остыла вольная степная кровь. Да и фамилии многих питерцев, в прошлом хохлов — малороссов, говорят за себя.

С другой стороны, в Великой Степи осталось немало следов и отметин, связанных с именем Петра Великого, и одним из них является секрет приготовления «царской», «Петровской ухи».

Да, было времечко, была рыбка в степных реках. И даже «в начале ХХ века большинство водоемов Воронежской губернии осваивается промыслом, ежегодные уловы достигали 16 тысяч центнеров рыбы. (Исаев, 1928 г.) Для сравнения: в 1997 году вся областная рыбосдача составила всего лишь 252 центнера. Такова бурная деятельность человека за последние полвека, или, как ее сейчас “обзывают”, «антропогенные факторы». Исчезла с лица земли воронежской лет 30 назад и речка Осередь — «Усередь, с которой Гришка Побежимов возами рыбу разную возил. Остался от нее в слободе Бутурлиновке и далее к Павловску жалкий, мутный ручеек. Обмелели, пересохли многие речки Великой Степи, не тот стал и Дон-батюшка, рыбки в нем заметно поубавилось, да и водицу его не каждый осмелится выпить. Реки, рыбы, раки — сколько увлекательных и интригующих историй, рассказов связано с этими словами...

Широки и далеки необозримые степные просторы, неоглядные дали - «окаемы» — как метко окрестили их в старину. Воздух степи прозрачный и чистый, «колыханно-целебный», струящийся, ни с чем несравнимый, дышишь им не надышишься, постоянно наполнен жужжанием, мельканьем и стрекотаньем тысяч насекомых, бабочек, пчел, шмелей, кузнечиков... Легкокрылые, словно вертолетики, стрекозы поражают глаз яркостью красок и необычным, неземным переливом. Особенно красив и привлекателен крупный дозорщик. Их в степи более 50 видов. В древности славяне, почитая культ стрекоз, считали их «наездниками богов» и, в частности, Стрибога — бога ветров. «Стри» (бог) и «коза» — всадница, наездница, шустрая и верткая стрекоза. Грузные темные и коричневые шмели, мохнатые и жундящие над травостоем, над прогинающимися под их тяжестью цветками, являются лучшими опылителями многих растений, а более всего клевера, любимой травы многих животных и лекарства от кашля. Только у шмеля такой длинный хоботок, способный проникнуть в самую сердцевину бобовых растений, давая им жизнь и размножение. Изредка встречается черный шмель чуть ли не со спичечный коробок с темно-синими крыльями. Настоящий царь насекомых. Тут же рядышком в земле с гнездами шмелей откладывают свои яйца колонии земляных пчел, ос, других насекомых. Порхают над высокими степными травами бабочки-махаоны, парусники, мнелюзины, бражники, медведицы и множество других, ярких по расцветке, пестрых, поражающих глаз радугой естественного окраса. В Хоперской лесостепи обитает одно из редчайших насекомых планеты — реликтовая карликовая ксилокопа, пчела-плотник, откладывающая свои яйца только в одном растении степи — в дудке эльзасского горичника. Иногда на юге степи встречается еще аполлона — ночная бабочка — «мертвая голова» — вестница недобрых предзнаменований у суеверных людей с черепом и костьми крест-накрест, большая и малая бабочки — «павлиний глаз».