Турова Скифия

На следующий год под давлением союзников и наученный горьким опытом В. Голицын уже в феврале выступает в Степь целой армией в 112 тысяч человек. Столь огромное войско снизило темпы продвижения. В результате до Перекопа шли три месяца. В середине мая войска сблизились. Первые конные атаки крымцев захлебнулись от залпов артиллерии и 6. лее не возобновлялись. 20 мая В. Голицын подошел к перекопским укреплениям, но на штурм не решился. Нерешительный князь побоялся оказаться в безводном и сухом Крыму, словно в ловушке. Войско стало в бездействии. Начались нудные переговоры. Солнце палило нещадно. Чумацкие обозы с продовольствием запаздывали. Волы, набив холку, отказывались идти далее. Голод и болезни косили ряды русичей. Видя, что дальнейшее «стояние у Перекопа» может закончиться катастрофой, князь-неудачник повернул ратников спиной к старинному рву. Татары в открытую скалились и смеялись в черные бороды. Погони не было. Следует добавить, что в рядах крымцев находились и сорвиголовы — «джигиты» с Кавказа, метившие казакам за прошлые грехи. «Батюшка ты мой, свет очей моих, — писала Софья своему возлюбленному, — чем платить за такие твои труды несчетные? Радость моя, возвращайся скорее». Армия В. Голицына, с трудом «доползши до столицы» и потеряв треть войска, была встречена пышными триумфальными чествованиями. «Звоном колоколов, громом пушек приветствовали героя, — пишет Н.Н. Молчанов в книге «Дипломатия Петра Великого». — Потоком наград осыпали «победителей». Голицын получил три тысячи рублей, золотой кубок, кафтан, шитый золотом и отделанный соболями, и деревни со множеством крепостных». Народ роптал. Скандал между молодым Петром и Софьей разрастался. Одной из причин слабости голицынского войска было его вооружение. Иван Посошков, современник Петра, дает ему достойную характеристику: «У пехоты ружьё было плохо, и владеть им не умели, только боронились ручным боем, копьями и бердышами, и то тупыми, и на боях меняли своих голов по три, по четыре и больше на одну неприятельскую голову. На конницу смотреть стыдно: лошади негодные, сабли тупые, сами скудны, безодежны, ружьем владеть не умеют; иной дворянин и зарядить пищали не умеет, не только что выстрелить в цель; дивятся, ставят большим успехом, а своих хоть сотню положили — ничего! Нет попечения о том, чтобы неприятеля убить, одна забота — как бы домой поскорей. Молятся: дай, боже, рану нажить лёгкую, чтоб немного от неё поболеть и от великого государя получить за неё пожалование. Во время боя того и смотрят, где бы за кустом спрятаться». Вот такое наследие досталось Петру I. Он своим юным, незамутненным разумом видел, чувствовал отсталость и беззащитность страны, ее низость и безволие. Армия разлагалась и расползалась буквально на глазах. Стрельцы качались из одной стороны в другую, дворянское ополчение — беспорядочная толпа, воеводы скрипу тележного боялись, двери на запор — и богу молятся да жрут от пуза. Не на кого опереться и положиться. Сама жизнь выплеснула России молодого и прыткого царя, сумевшего поднять страну из нищеты и голода, возвысить ее до таких высот европейской цивилизации, что уже в конце XVIII века канцлер А. А. Безбородко хвастливо заявлял: «Не знаю, как будет при вас, а при нас ни одна пушка в Европе без позволения нашего выпалить не смела». То вверх, то вниз скачет по нескончаемым русским дорогам-шляхам русская тройка — судьба. То свет удач, то горечь разочарований преследуют ее. Такова, видно, жизнь-зебра.

Начиная с монголо-татарского нашествия, беспрестанных войн с Крымом и Турцией, «южная украйна» Руси после долгой и снежной, суровой русской зимы давала о себе знать, «постоянно кровоточила». Кстати, успешной организации и проведению зимних походов на Русь, кроме суровой снежной зимы, мешала и плохая, скудная «тебеневка» скота, берущая свое начало от древних кочевых народов. «Теп-тип» — искаженное слово от тюркского корня, означающее «лягать, бить ногами», в переносном смысле — «добывать копытами траву из-под снега». Михалон Литвин называет эти травы «типеч», позже они получили название «типчак», спутав с южным, кочевым «тибин», «тибеновать», Т.е. «добывать траву на зимнем стойбище». Фламандец Гийон де Рубрук в XIII веке, восхищаясь южными причерноморскими степями, также указывает, что они малоснежны и покрыты превосходной травой, пригодной для скота и лошадей, чего нельзя сказать о более северных степях. Так или иначе, семь-восемь месяцев в году природа ограждала Русь от набегов с юга суровой снежной зимой, обильным и шумным половодьем, разливающимся на сотни верст, и не менее цепкими и вязкими, непроходимыми и грязными дорогами русскими, в которых можно застрять, завязнуть не только обозу, но и конному войску. «Буча», «бучала», тряское да вязкое черное бездорожье затягивало в свои объятья все живое. «Богучар», Калитва, Калуга, Калач, Калка, Калуш — все эти места берут свое начало от жирной и черной, вязкой и цепкой земли степной. «Ка» — от древнеславянского «грязь», «топкое место», «трясина», «болото». Калина красная — растущая в низинах. Ну и средство от грязи — черные калоши.

Издавна на Руси существовал обычай: на ярмарках при покупке скота, лошадей, волов бились рука об руку об заклад, долго торговались, а после уплаты передавали повод в другие руки, брали с земли комок грязи и клали его на спину животного, «дабы покупка крепче была». Такой обычай существует и поныне в Ирландии.

«Рукобитье» у древних ариев в «Авесте» — «ораль» — считалось на Руси надежнее всех слов и обязательств. «Руку отруби, а обещание выполни»,— говорили скифы, славяне, протягивая в знак верности слову правую руку. «По-рукам»,— говорил старший, перебивая руки. Сделка состоялась.

При сватовстве комок черной землицы клали на спину новобрачных, а сваха незаметно подсыпала горстку зерна в сапог жениху и невесте, «дабы родили побольше».

В Запорожской Сечи при выборе кошевого атамана, после того, как он дважды отказывался брать в руки палицу-булаву (такой был порядок) и только в третий раз принимал ее в руки, и «тогда выступало из средины народа четверо самых старых, седоусых и седочупринных козаков (слишком старых не было на Сечи, ибо никто из запорожцев не умирал своею смертью) и, взявши каждый в руки земли, которая на ту пору от бывшего дождя растворялась в грязь, положили ее ему на голову. Стекла с головы его мокрая земля, потекла по усам и по щекам, и все лицо замазало ему грязью». Кошевой же кланялся и благодарил запорожцев за оказанную честь.

Такой же обычай существовал и при выборе князя. Он указывал на тесную связь с грязью, с землею, с простым народом. «Из грязи — да в князи» — сей пословице более тысячи лет. Неплохо бы при нынешних выборах вспомнить древний славянский обычай. Конечно, в грязи обваляться «не царское», то бишь, депутатское дело, но что-то в этом есть.

Следуя военным маршем в поход либо на битву лютую, старые воины поучали молодых: «Если цапнет пуля или царапнет саблей по голове или по чему-нибудь иному, не давайте большого уважения такому делу. Размешайте заряд пороху в чарке сивухи, духом выпейте, и все пройдет — не будет и лихорадки; а на рану, если она не слишком велика, приложите просто земли, замесивши ее прежде слюною на ладони, то и присохнет рана». Вот таким вот нехитрым способом лечился древний воин, не имея ничего другого под рукой, кроме землицы русской, комочка грязи.

В Курской, Орловской, Липецкой областях несколько местностей именуются Грязью. Кстати, на пути из черно-черных мест, «как чёрна ворона», из Чернигова в стольный град Киев, «Как у той ли Грязи-то у Чёрноей, Да у той ли у березы у покляпыя, Да у той ли речки у Смородины, У того креста у Леванидова» повстречал Илья Муромец Соловья-разбойника, Одихмантьева сына.

Именно из этих мест пошли гулять по земле русской Грязновы, Калитвины, Бучневы, Болотниковы, Калужские, Калюжные, Калашниковы, Калачевы, Калинины...

У литовцев kinis - «трясина, зыбун, топь», от него видимо, произошло название города Кинешмы в Ивановской области. Кимры — болотистое место, где много сгнивших пней. Таких низинных, болотистых мест на Руси предостаточно.

В старину «брение» означало «грязь», видимо, от бренного, повседневного, грязного крестьянского труда. Сравните «поле брани» — т.е. грязное, поганое дело, ведь во время битвы ругань и брань стояла несусветная. Бремя — тип тягла.

По-монгольски «лаг» — зилистый», «низкий». От них пошли Луговые, Луговские, Луганск, Луцк, «лука» — излучина реки и т.д. По-польски «лодзь» — «лудка» — «lodzia» — «рыбачья лодка». «Lat» — «течение». От них произошли «lotari» — «люди Лоторя» — вождя, Лотарингия. Латы — латины, литовцы, Ловать и другие. «Латы» — деньги, защита.

«Lutum» — «болото», «грязь» — черный и вязкий, словно деготь — смола, чернозем. «Liutynas» — по-литовски «калюжа», «топь», «болото», «грязь». «Pal» — «болото», «трясина», «низкое место». Полесье, Полесск, Полесская низменность, Подол — низкий берег, Подольск, Подолия — от них. «Полота» — «болото», «трясина». Полоцк, р. Полота — так лопотали древние славяне — первопроходцы, корчуя, выжигая дремучие леса под пашни. «Праг» — «порог». «Praziti» — «выжигать», отсюда Прага — столица Чехословакии, Запорожье. А уже на пашнях возделывали, «працювалы», трудились люди-крестьяне, сеяли истинно славянскую культуру — рожь, разговор о которой пойдет ниже.

В Великой Степи существовали и прямо противоположные низменным, топким местам, «бучам», рыжие возвышенности с песчаными барханами, так называемые «лысые места», «порозжие земли», пустующие, незанятые местности. Одной из них и является город Лиски — крупнейший железнодорожный узел юга России. Лиски, лысые песчаные холмы, река Лыска, обитающие на высокогорьях в сухих норах рыжие степные лисицы, Лисичанск, Лысые горы — все эти названия тянутся к таким вот выпуклостям земли-матушки. Лисянские, Лысенковы, Лысые, Лисаневичи берут свое начало от них. Но не они, а совершенно другие земли составляли ядро или основу жизни степных людей.

Но вот, наконец, и настала пора, уважаемый читатель, повести рассказ о самой сути Степи, корне ее жизни, кормильце крестьянском — российском черноземе.

ЧЕРНОЗЕМЫ

«О свътло свътлая и украсно украшена,

земля Русьская»

Слово.

«Гой земля, землица русская».

(Казачья песня)

Издавна наши края называют в народе черноземными, черными, словно вороново крыло. Чернозем — откуда пошло, появилось это название? Вне сомнения, от земли нашей, тучной, плодородной, рассыпчатой, рыхлистой, с массой разнообразнейших мелких животных организмов и тысячами растительных корней. «Мы обладаем лучшим, так сказать, высшим и оригинальнейшим представителем почв, типичнейшим черноземом, занимающим у нас обширнейшие области, — писал видный ученый-биолог В. В. Докучаев, досконально изучивший наши степные земли, и продолжал: — Чернозем — главное и основное богатство России, стоящее неизмеримо выше богатств Урала, Кавказа, богатств Сибири — все это ничто в сравнении с ним; нет тех цифр, какими можно было бы оценить силу и мощь царя почв, нашего русского чернозема. Он был, есть и будет кормильцем России». Чернозем и влага, вода, падающая с неба в виде дождя и снега, дают вместе взятые поистине колоссальные, невиданные урожаи. «Будет в мае дождь да гром, и не нужен агроном» — как верна эта народная примета! На черноземе стоит и хлеб, и мясо, и молоко России». И, давая совет будущим агрономам, В. Докучаев сравнивал: «Все те севообороты и плодосмены, которые выработаны немцами, французами и англичанами, и вполне годятся для их каменистых и подзольных бедных пищей, но богато орошенных земель (добавим сюда химизацию и современную агротехнику), совершенно не применимы к нам и нашей сухой черноземной полосе России. Должна быть своя, русская агрохимия,...специально приуроченная к восстановлению неумелою культурой физики почв и более полному использованию небогатой и, главное, капризной степной влаги. Стыдно получать на богатейшей некогда житнице Европы по 20—30 пудов сена с десятины, и хлеба, в среднем, сам-три!» Это докучаевское «стыдно» колет, мозолит глаза, не дает покоя русскому мужику уже несколько десятилетий. Получая по 25—30 центнеров с гектара зерна, мы довольны, тогда как в Канаде 70—80 центнеров не предел!

Чернозем даже в наших краях не везде одинаков. Он прерывается, перемежается с другими почвами, не говоря уже о его плотности. Так, на различных рельефах местности можно наблюдать солончаки, болота, торфяники, пески, глиноземы, суглинки, известняки, доломиты, меловые холмы и прочее. И каждой почве свойственны свои виды растений, своя аура. Например, на солончаках растет больше полыни, на песках — песчаного камыша, мятлицы, мать-и-мачехи и т.д. Но королем всех почв, несомненно, является чернозем. Черная, как деготь, земля, тучная, жирная, бери ее и мажь на хлеб, словно масло.

Органических веществ в нем в 5—10 раз больше, чем в более северных областях: Московской, Смоленской, Новгородской. В черноземе много азота и других веществ, которые жизненно необходимы растениям (цеолиты). На «стэповой зэмли», как в старину называли чернозем, и вкус «произведений земли» значительно вкуснее, ароматнее, нежнее. Все, что ни посадишь в него: будь то картошка либо помидор, огурец, лук, перец — произрастает при хорошей поливке поистине волшебным, непередаваемым вкусом. Нигде более такого аромата, такого вкуса овощей, взращенных на черноземах, более не сыщешь. Это поистине уникальное, непередаваемое, не раскрытое до сих пор таинство степей. Как предполагали малороссы в прошлые века (Борисяк), это таинство, видимо, происходит «от согнивания степных растений, при содействии атмосферных влияний и от замешивания образовавшегося перегноя с рыхлыми суглинками подпочвы». Чернозему свойственна высокая гигроскопичность и влагоемкость (словно губка), его отличает огромная поглотительная способность влаги. Нога первопроходцев, степных людей, казаков, «черкасов», беглых людей с Руси, а до них скифов, а еще ранее волхвов-русов, ступала по степи (отсюда «поступь»), как по хорошему персидскому ковру, до того она была мягкая и пружинистая. От него, степного чернозема, издревле выработалась у степняков-казаков своеобразная походка-поступь, крадущаяся, с вывернутыми носками ног, легкая, как у леопарда, но вместе с тем цепкая и осторожная. Любо-дорого было смотреть на такого ловкого и фасонистого казака с чубом на голове. «Не шел, а танцевал», — говорили про него люди.

Воду от дождей степная земля удерживала гораздо дольше, чем обычная. Земля донская, днепровская была так унизана и перевита тысячью растений и корней, что до сих пор поражает воображение французов. «Не то что лопата, а лом не могли продавить степную, дерновую, усеянную — как утверждают очевидцы — тысячами плотно подогнанных, свитых, сцепленных намертво степных растений. Характерно, что на таких целинных степях, даже в исключительно сухие годы, когда вовсе не косят залежей и искусственных лугов, урожай сена никогда не бывает менее 80 пудов (13 центнеров) с десятины». Хотелось бы добавить: да какого сена! Пышного, душистого, настоянного на сотнях донских трав, поистине целебного сена, от которого коровы дают густое, жирное, с непередаваемым вкусом молоко, сыр, сметану.

Травы степные, где вы нынче? Куда подевались? «Травы были такие высокие, что волы скрывались в них полностью, одни лишь рога торчали», утверждали старожилы-хохлы», — вспоминал В. Докучаев. «Они же передавали Эварницкому, что за травами не видно было земли, нельзя было заметить всадника, как деревья, стояли тирса, бурунчук, горошек и ковыль..., овцы совершенно пропадали с глаз в этом море трав... травы таки, шо ащь по груды хватають, а то ще й бильше, а роса по трави, як вода; як хочишь идты по стэпу, то перш усэго скынь штаны, а то нэдотягнэш». А штаны-шаровары у запорожцев, украинцев, «хохлов» были о-го-го какие! Ширины необъятной, «туда пивсэла сховать можно», — шутили старики. Такую же картину можно наблюдать и ныне в благоприятные влажно-солнечные летние годы на луговых травах под Рамонью, в Орлово, Никоново, где она стоит по пояс, а то и выше, и в росе стоящих стеною речных трав можно смело косить, плавать, одежу потом хоть выжимай (лето 1998 года).

Не совсем верно утверждение некоторых историков о том, что в Великой Степи войску монголо-татар нечем было кормить лошадей. Вышеназванное описание густых степных трав говорит об обратном. Другое дело, не каждый год и не всегда такое обилие трав вырастало в Степи. Были и знойные, засушливые годы, когда трава степная выгорала до основания.

Журавлиный горошек, вейник, таволга, иван-да-марья, золотушник, степная роза, ромашка, ракитник, крапива, вышина, клевер и одуванчик и сотни других трав, причем, в каждое лето разных, облепляют путника, не дают ему проходу, цепляют корнями и стеблями. Отжившие, отмирающие растения укрывали степь, словно слоем бархата, войлока, осенью и зимой перегнивали, а по весне добавляли в почву ценнейший и плодороднейший «гумус» — этот поистине уникальный стержень земли — творение матушки-природы. Черноземные почвы в два, а то и в три раза богаче гумусом по сравнению с остальными. Норма гумуса — 4 процента — считается достаточной для земледелия. Но гораздо проще и понятнее разъяснил мне как-то на рыбалке эту загадку земли старый бутурлиновский хлебороб Иван Евсеевич Лихобабин: «Все выходит из матушки-земли и все в нее же возвращается. Вот, гляди: упал лист, осенью поникли травы, старое трухлявое дерево рухнуло, змеи-гады, лягушки подохли, птицы, насекомые, жуки пали на землю, человек, царь природы, умер либо убит, его захоронили, закопали в землю... И все это вместе взятое со временем, не спеша, гниет, перерабатывается, проходит через червяной либо муравьиный желудочек и откладывается в землю. Этот прах, тлен и называется «гумусом». Но это еще не все — в давние времена верхний слой земли шевелили, лопатили, не давали ему спрессовываться, слеживаться суслики, сурки, байбаки, земляные кроты, слепыши, барсуки, полевые мышки и прочая тварь. Миллионы этих животных, спасаясь от хищников — извечных врагов своих, рыли норы-«сурчины», «кротовины» до трех и более метров, выбрасывали грунт на поверхность, тем самым лопатили, перемешивали черноземные почвы, делая их более зернистыми, разгребая, разбивая глыбы, наслоения, омолаживая отложения, делая почву не клеклой, спрессованной, как камень, а рыхлой, зернистой, пористой. А остальное доделывали вечные земляные труженики черви да жучки. Вот как мудро в природе устроено. Но за последние 50 лет сурков, сусликов, хомяков человек практически истребил, считая, что они прячут немалые запасы зерна в своих норах, а зря. Ведь все в природе взаимосвязано, — хитро подмигнул мне Евсеич, открывая дверцу «Нивы». — Сидай, поихалы». Смотав удочки и плотно зажав меж ног полиэтиленовое ведерко с живой рыбой, мы покатили по гладкой, словно асфальт, грунтовке. Мелькают подсолнухи, ярко-зеленые листья свеклы, кукуруза, а за нею выныривает вдали наше село. Хата у Евсеича хоть и старая, но добротная, обложенная кирпичом, во дворе времянка — летняя кухня, старый сад, а за ним огород соток в 10—15. «Пойдем карасей в копанку выпустим, а мать нам перекусить приготовит». Идем в конец сада, поросшего густой, низко подстриженной травой, и упираемся в небольшой прудик, обложенный камнем и обвязанный хохлацким плетнем-тыном. «Ничего себе копанка!» — изумленно луплюсь я на хозяина. «Ты знаешь, тут раньше низинка была, — хитро щурится, словно оправдывается Евсеич, — как только дождь пройдет, так в огород не залезешь, грязи по уши, даже капуста, и та не росла. Чего, думаю, месту гнилому пропадать, попросил совхозных хлопцев, они мне по осени и выкопали трактором метра на три-четыре вглубь копанку. Верхний слой чернозема на грядки пошел, а под ним, поглубже, ты знаешь, что откопали? — ведет он меня к небольшому холмику за оградой. — За верхним слоем чернозема пошла желтая глина, потом песок, потом роднички забили, а дальше, не поверишь, ковш достал голубую глину. Такты знаешь, народ словно очуманел, кто ведрами тащил, кто в пакеты накладывал. Слух прошел, что она — эта глина голубая, густая, словно сметана — «гляганка», от всех болячек лечит. И верно: с армии у меня поясницу ломило, неделю ее прикладывал, маненько полегчало, бабка моя животом маялась, попила синей глинки — как рукой сняло. Веришь ли, c Воронежа приезжали, брали глину эту на пробу, щас самая малость осталась. Хошь, набери себе», — уговаривал меня приветливый хозяин, вынимая из ведерка снулых рыбин, а оставшихся в живых выпуская в прудик.

«Сколько ни бываю на рыбалке, со всех прудов таскаю сюда рыбу. Карася расплодилась тьма-тьмущая, есть и линь, и красноперка, и селявка-малявка, и ерш-подлец откуда-то взялся. Думаю, вдруг на реке всю рыбу повыбьют либо повыловят сетями, может, моя на развод и сгодится. Присядь,— командует он мне, а сам, достав кусочек булки из кармана куртки, бросает мелкими ломтиками на воду. И тотчас же на лакомство налетают, долбят хлебушек тучи селявки, чуть пониже хороводится рыба покрупнее. — Страсть люблю кормить рыбок, иногда червячков навозных подброшу, иногда жмышка. Нервы успокаивает, да и на думы наводит. А в жаркое время, — продолжал свой рассказ Евсеич, — копанка нас выручает, рассаду помидоров, огурца, перца теплой водичкой поливаем. Иногда и смородине, крыжовнику достается», — любовно указывал он на пышные кусты и ухоженные грядки.

«Я вот иногда думаю: что было бы с нашей землей черноземной без человека, без труда крестьянского каторжного? Хоть и говорят, воткни в наш чернозем оглоблю — тарантас вырастет, а я думаю, навряд ли. Какое семя посадишь, такой и урожай получишь. Ведь не случайно слово «семья» от «семени» происходит. Без крестьянского труда, без земледельца даже наши тучные черноземы были бы мертвой пустыней. Вот гляди, — наклонился он над грядкой, срывая зеленый огурец и вытирая его о полу куртки. — Вот он, огурчик, веселенький, зелененький, налитый соком, словно мячик, пупырчатый, весь так и просится в рот с сольцою. А ведь сколько мы труда, холи вложили в него, чтобы такой красавчик вырос! А воткни его в землю, зарастет он травою, забьет его бурьян-чертополох. Воткнуть-то в землю воткнешь, да вот только что по осени соберешь? Вот об этом-то, о главном, об уходе за землею, сейчас напрочь забыли. А зря. С былинных времен с молоком матери видится русскому человеку образ пахаря, «оравшего» песни раздольные, степные, либо понукавшего сивку-бурку да волов рогатых. Ведь она, матушка-землица, ласку любит, как и все, что на ней произрастает», — закончил свой рассказ Евсеич.

Великая Степь немыслима без «царя природы» — человека, который появился здесь с незапамятных времен, а практически со «дня сотворения мира», как гласит Библия. Первые люди Степи — это, прежде всего, охотники, рыболовы, землепашцы, а также воины, охранявшие их мирный труд. «Русы» ему название, уходящее корнями в дохристианское время, предки скифов и славян.

Основу, ячейку этого народа, составляла семья, род. Нет крепче уз, чем узы родственные, семейные. Род, Родина, род ной дом — дом отца и матери, очаг, Отчизна — корни этих слов уходят в глубину веков. Именно они, где бы ни находился человек, незримыми нитями притягивали его к тому месту, где он родился, где его Родина.

Семьи, роды «роились», размножались, крепко вцепившись в родную землю. Именно они составляли основу Великой Степи, несмотря ни на какие войны, невзгоды, катаклизмы природы. Случалось разное: мор, «оспа» выкашивали целые народы, враг-неприятель катился «черной карой», но проходило время, «беда-нужда» отступали — и народ снова стекался на старые, обжитые места, словно вода в пересохший ручей после ливня, обживал, поправлял сожженное, порушенное и перекошенное и с новой силой «кохался» — наслаждался» в поистине райских степных просторах.

Такие грандиозные «оттоки», а затем «притоки» населения в Великой Степи наблюдались если не раз в столетие, то уж в три-четыре столетия точно. Люд степной то уменьшался до минимума, то увеличивался в несколько десятков, а то и сотен раз. Люди называли эти времена «золотым веком», т.е. временем спокойствия, благополучия, мира, расцвета наций и цивилизаций. В «смутные» же времена, времена войн, «черные времена», население Степи, переживая невзгоды, голод и страдания, значительно уменьшалось, бережно охраняя, словно пчелы свою матку, женщин, детей и родителей. Иногда такое «лихолетье» длилось год-два, иногда десять—пятнадцать, а были времена, когда оно затягивалось на столетия.

Вот перед вами выдержка из Хронографа 1679 года «Сказание о Словене и Русе и городе Словенске»: «По мале ж времени прииде на землю Словенскую посланный праведный гнев божий (видимо, голод, мор либо другое поветрие), изомроша людей без числа во градех и в весех, яко некому уже погребати мертвых. Оставшии же люди пустоты ради избегоша из градов в далныя страны, овии на Белыя воды, иже ныне зовется Бело озеро, овии на езере Тинном... Овии же паки на Дунав ко прежним родом своим, на старожитныя страны возвратишась. Первое запустение Словенску». И таких запустений было весьма много. Бежали люди от черной чумы, лихорадки, «испанки», словно от нынешней атипичной пневмонии.