Турова Скифия

Скептики возразят: мол, чудеса, бред, фантастика. Но вот перед вами более позднее описание арабского путешественника ибн Фадлана, который наблюдал в южных степях «огромного, грузного зверя», чем-то напоминающего шерстистого носорога весьма внушительных размеров. Другие его соотечественники, путешествующие по Великой Степи, весьма правдоподобно рассказывают о дивах: поросших шерстью обезьяноподобных существах, живущих в стране русов на деревьях. Дивы эти страшны и необычайно сильны, издают пронзительный свист, от которого закладывает уши. Русы ловят их детенышей сетями и приручают. Во время одной из битв с половцами они использовали прирученных дивов, которые дрались дубинами со страшной яростью, круша врагов.

Персидский поэт Низами в своей поэме «Искен дернаме» в главе «Русы» также подтверждает факты приручения русами гигантов. В поэме он по тождеству с геродотовскими аримаспами назван Арисманом: «Был он пешим. Но враг его каждый охотней Повстречался бы в схватке со всадников сотней... Он был за ногу цепью привязан; она Многовесна была, и крепка, и длинна...

Шел он с палкой железной, большой крючковатой, Мог он горы свалить этой палкой подъятой.

А когда мощным русам желанна война, В бой ведут они этого злого слона.

Но хоть в битву пустить они диво готовы, Все же в страхе с него не снимают оковы» Не напоминает ли это известного нам с детства Соловья-разбойника — возможно, одну из крупнейших дивных особей, засевшую на деревьях по дороге к Киеву, а возможно, и стаю дивов, да и в «Слове о полку Игореве» «...свист звериный поднялся, встрепенулся Див, кличет на вершине дерева, велит прислушаться земли неведомой» — также указывается на живое существо, пользующееся у древних славян почтением и уважением. Ведь от реальности, бытия до сказки и мифа — один шаг.

Более того, известный орловский краевед В. Неделин указывает и место его злодеяний: «Владения Соловья Рахматовича находились в верховьях реки Вытебеть, по преданию, именно там, в урочище Девять Дубов (совр. Хотынецкий район) и произошла его схватка с Ильей Муромцем. Село Девять Дубов находится недалеко от водораздела рек Снежеть и Цон, и вполне возможно, что Соловей-разбойник нападал на суда купцов и воинские караваны, когда они пользовались сухопутной переволокой, чтобы попасть из бассейна Десны в Оку. Здесь же протекает и речка Смородина, упоминаемая в былине». Быль, сказания русского народа, как правило, имели под собою реальную почву.

Одними из ранних сочинений о природе Степи являются летописи XV века и, в частности, описание третьего путешествия митрополита Пимена в Константинополь, составленное в 1389 году после опустошительного нашествия монголо-татар. Пимен сравнивал некогда прекрасную землю и грады-города на Дону-батюшке с пустынею. «Некогда бо тамо и град был бяше»..., да сожгли, сравняли с землею «поганые»... «Бысть же сие путное нашествие печально и унынливо. Бяше бо пустыня зело: не бяше бо видети тамо ни града, ни села». Все разорил и уничтожил кровожадный и свирепый Мамай, двигаясь к своей погибели, к полю Куликову.

Кстати, именно в эти места посылал великий князь Дмитрий Иванович конную разведку: «Великий князь Дмитрий Иванович, сведав о походе Мамая, посылал оружников на Быструю и Тихую Сосну стеречи за татарами и под орду ехать и языка добыть, истину Мамаева хотения узнать». Добыли ли князю языка, неизвестно, но что гарь пожарищ, дым пепелищ от сожженных скифских поселений неслась аж до самой Москвы, известно точно.

Там же, где ранее сверкали купола церквей в Степи, города, не встретил митрополит и его экспедиция ни одного человека, всех либо побили, либо угнали в полон, либо попрятались люди. Но зато зверей и птиц множество: «козы, лоси, волци, лисицы, выдры, медведи, бобры и птицы: орлы, гуси, лебеди, журавли и пр.».

А проплывая мимо впадения речки Тихой Сосны в Дон, они и вовсе увидали диво-дивное — белые скалы-столбы... И увидели столпы каменны белы, дивно и красно стоят рядом, яко стози малы, белы и светлы: зело над рекою, над Сосною». Скалы эти издревле прозвали Дивами, а место сие дивное, гористое — Дивногорьем. Вид с диких, дивных гор на юг Степи, Дикое Поле, — поистине завораживающий, неоглядный и необозримый. Дикое Поле — веет от тебя дремучей стариной и бескрайними просторами. «Поляне» — народ, живущий в Поле, аж до Польши, вольной и сытной, словно полный половник, жизнью, и вместе с тем осторожно, с оглядкой на юго-восток. «Полонина» — горная долина, пышный украинский хлеб-паляница, Полинка — русая коса, «Гуляй-поле», «половцы», «полоть» от зари до зари, «поливать», «полать», «полотенце», «полевые цветы» — сколько этих и других слов связано с ним!

Но вот хрустнула полевая ветка, пискнула полевая мышь, повеяло низовиком-полонянином, покатило «перекати-поле», заухали полохливые выпи, закаркали черные вороны: «Татары поганые идут со Степи, с полюшка». Екнула тревожно, всполошилась мирная славянская душа. «Не за себя, за детишек малых тревожно», — думалось каждому. Восточный степняк донес до чуткого слуха побелевшего, словно полотно, пахаря, скрип телег, ржанье лошадей, блеянье овец, гунденье верблюдов. Красное Солнышко наполовину скрылось в тучах степной пыли. Гул, шум, треск, скрип, гук катится по степи, приминая травы степные — полынные, распугивая все живое.

Гукало, гудело по Полю, ползло, словно полчище, словно Змей, палящий русскую землю, многотысячное кочевое воинство. Устрашающе трюхают высокие, полые, белые колпаки, шныряют по сторонам узкоглазые разведчики, словно пальцы-щупальца спрута, лапая полянскую землю, стараясь побольше набрать «полону», навязать ремнями сыромятными мирных славян. «Господи, спаси и помилуй», — молились волхвы, пятясь и пряча в подполья, в леса, в топи, в болота всполошенный люд, призывая народ к ополчению. «Гукны Мыколу, — толкает хмельной, проспавший все на свете казачина-полтавчанин, — шось вин спыть як полено». И погнала с переполоху застигнутая врасплох по степи, по Дикому Полю к своим, к князю, либо полковнику, запоздалая казацкая застава... Гонит казак взмыленного коня, жгучие, «поломянные» вести летят, катятся по полям и весям. Не скоро, ох как не скоро долетят они до богатырей русских — исполинов.

Как отмечал И. И. Ежов, «к основным формам рельефа, определяющим характер поверхности Воронежской области, относятся речные долины с террасами, водоразделы, ложбины, балки и овраги». Такая же картина и в соседних регионах. «Пересеченный характер местности, напоминающий лицо столетнего старца, изможденного морщинами и шрамами», по меткому выражению И. И. Барабаш-Никифорова, способствовал наиболее благоприятному существованию животных: «пересеченный рельеф создает для них условия, позволяющие избегать губительного воздействия резких колебаний климата путем быстрой смены местонахождения (перехода с возвышенного пункта в балку или речную долину или наоборот). Долины рек с их относительно богатой растительностью и многочисленными пойменными озерами обеспечивают не только надежное укрытие для животных, но и хорошую кормовую базу». Напрашивается вполне естественная параллель жизни степных людей, спасавшихся от зноя и нападения кочевников в густых зарослях речных пойменных лугов, байрачных лесах и левадах. Как справедливо подметил К. К. Сент-Илер, «пойменный лес поражает не столько разнообразием видов растительности, сколько силою роста и густотою покрова». Именно в густых, непролазных, непроходимых зарослях-крепях лозняка, ольхи, ветлы, камыша-чекана, покрытых тенелюбивой, выше человеческого роста таволгой, жгучей крапивой и мрачными дремучими зарослями папоротника, перевитыми колючей ежевикой и цепкими плетями хмеля, и скрывались от хищных набегов половцев и монголо-татар наши предки — славяне, строя, сооружая на лето шалаши, времянки, пережидая беду. Если же враг обнаруживал дымок либо другие признаки жизни и пускал в ход юркую разведку, то и на этот маневр у них находилось крайнее средство: болота, коблы, топи. По еле приметным кочкам уходили люди с детьми, стариками на недоступные острова, прятались, пережидали, питались ягодой-клюквой, грибами. Ловкие, словно обезьяны, смуглые и скуластые, хитрые степняки прыгали с лошадок, злобно тыкали в пукающую трясину шестами, скрипели от злости зубами, крутились волчком, щелкая плетками: «Китер урус». Да делать нечего, видит око, да зуб неймет, сигали на коней и мчались дальше наметом по степи, рыская в поисках новой добычи...

Но придвинемся ближе к животворящим венам Степи, к ее полноводным рекам и степным речушкам. Наиболее крупные из них Волга, Днепр, Дунай, Днестр, Дон. Видимо, не случайно в корне многих из них мы ощущаем «дно», бездонные, глубокие, несущиеся, прущие, напористые реки с чистой, как слеза, ключевой водой.

«Ой, ты Волга-матушка»

«Рэвэ та стогнэ Днепр широкый... »

«Дунай, Дунай, а ну узнай»

«Ой, ты, наш батюшка тихий Дон...»

Поют, славят, любуются на эту красоту божью, на свои реки русские, украинцы, болгары, казаки... Широки и могучи славянские реки! Ох, как много они перевидали на своем веку, как много спрятано в них тайн и загадок! Главные славянские реки, словно артерии, словно жилы, подпитываются десятками, а то и сотнями более мелких рек, речушек, ручьев, разбросанных извилистыми лентами по лесостепи (в один только Днепр впадает 242 реки и речушки): Рось-река древних россов, Супой, Сула, Ворскла, Орель, Ингулец, Буг, Прут, Донец, Медведица, Тихая Сосна, Хопер, Ока, Кама — да разве все перечтешь! У каждой своя история, свои древние корни, свои загадки. На берегах этих рек и речушек жили древние люди, строили городища, насыпали неподалеку курганы-могильники. Реки являлись свидетелями битв и сражений, по берегам, на дне их спрятаны загадочные клады. До сих пор вызывает споры половецкая река Каяла, не найдены клады Игоревы, хазарские города Итиль и Семендер, древние славянские «городи» и городища. Покрыта тайной веков загадочная «золотая могила» скифского царя Атея и многое другое... Степь, степные реки, курганы хранят вековые тайны и ждут своих первооткрывателей, подобных Шампольону, Шлиману и Эвансу...

Как правило, правые берега этих рек более высокие, холмистые, иногда даже гористые. Речные долины степей покрыты густой лесной растительностью вплоть до Черного и Азовского морей. Об этом писал еще Геродот в V веке до н.э. Вот как красочно и подробно описывает он одну из крупнейших рек Степи — Днепр: «Четвертая река — Борисфен — величайшая из рек после Истра (Дуная) и самая полноводная, по нашему мнению, не только среди скифских рек, но и среди всех других, кроме Египетского Нила; ведь с ним невозможно сравнить никакую другую реку. Из остальных Борисфен самый полноводный; он представляет прекраснейшие и изобильнейшие пастбища для домашнего скота. В нем водится много превосходнейших рыб. Вода на вкус очень приятная; рядом с мутными потоками он течет чистый. Урожай на его берегах бывает превосходнейший, а там, где землю не засевают, растет чрезвычайно густая трава. У устья его сами собой отлагаются огромные запасы соли. Здесь водятся огромные бескостные рыбы, которых называют антакаями (видимо, предки современных трехметровых белуг), их доставляют для засаливания. Есть и многое другое, также достойное удивления».

Скифы называли соседнюю реку Днестр — «дон Истрос» — где «дон» — «река», а «Истрос» — фракийское «быстрый».

Нижний же Днестр назывался «Тирас», в татарские времена «Тирас» видоизменился в «Турлу», а по-тюркски «турлу» — пастбище», где паслись не только лошади, но и быки-туры.

К одному «из этих других чудес Степи» относились лесные дубравы. Во многих дубравах стеной стояли дубы-великаны до 7,5 м в обхвате, корабельная строевая сосна, роскошные клен, ясень, липа, береза, осина, вяз, осокорь, реже бук и граб. Вот такие, чуть не «до небес», массивные деревья росли, кудрявились в дремучей Гилее «самые густые в этих местностях леса», на запорожском острове Хортица, в Диканьских, Николаевских, Борских, Шиповых, Талермановских и других непроходимых лесах и пущах. «Леса с могучими вековыми дубами, степные поляны, заросшие буйными травами, полноводные реки, сопровождаемые лентами лугов, болот, топяных лесов, а южнее — обширные степные просторы — «Дикое поле», лишь кое-где прерываемое небольшими перелесками» — такой виделась природа нашего края несколько столетий назад.

Кстати, и названия этих лесов менялись неоднократно. Так, Шипов лес получил это название во времена Петра I от английского «ship» — «корабль». Гораздо ранее он назывался следующим образом: «Царский», «Хасарьский», «Венетов», «Рымский».

Во времена Геродота между Доном и Кавказом жили синды — инды, весьма многочисленный народ, имевший много городов и довольно высокую культуру. Синдами северяне называли людей издалека, с юга, с инды. «Индо-царь». Синды слыли знатными рыболовами и владели секретами Посейдона — бога морей. Греки называли эту страну Синдикой. Любопытно, что в могилы умерших они клали столько рыбы, сколько умерший либо погибший синд убивал врагов. При исследовании Кобякова городища близ Аксайской станицы в 1901 году археолог В. Богачев обнаружил в нижних слоях могилы много скелетов крупной рыбы (осетров, белуг, сомов, сазанов и т.д.), вместе с костями млекопитающих и черепками посуды. Так синды хоронили своих рыболовов, знатных воинов.

По соседству с синдами жили аспургиане, чики, геты, или готы, дандары, аланы и другие народы. Синдякины, Синдецкие — довольно распространенные фамилии на Дону. На реке Воронеж и село Синдякино имеется. Столица Югославии — Белград, основанный в IV-III вв. до н.э., носил название Сингидун, где «дун» — «холм». Не исключено, что и в те далекие места добирались синды — синги. Еще более отметин на земле скифской оставили чики — казацкий народ. Чигирин на Украине, р. Чир, Чигла, Чирчик и др., верхняя одежда казачек — чикилики, чекмень и т.д. Не исключено, что чики — чирки, сокращенное от «черкасов». Ведь «чир», «чур» в старину означало черту, границу.

Устав от нестерпимо палящего степного солнца, путник, наконец-то, спускался к спасительной речной влаге и неге. И здесь еще более живописная картина поражала его. В низинах и плавнях степных рек и речушек, в болотах и мочажинах виднелись острозубые бобры и их хатки, сверкали на солнце, словно умытые, выдры и куницы, доисторическая выхухоль притаилась, прижухла на кочке, в камышах хрюкали дикие свиньи, «бабы» (пеликаны) набивали зоб рыбой, десятки тысяч уток, чирков, поганок заполонили плесы, стада гагакающих гусей буквально закрывали небосвод. Белые лебеди, грациозно изогнув шеи, словно королевские цветы — восточные лотосы, украшали зеркала рек.

Ведь именно бело-розовый бутон лотоса, пройдя сквозь тину и грязь стоячего болота реки, лопался на восходе дня, чистотой и красотой алой зари, пылил нежнейшим ароматом. Лотос, как и подобает царскому цветку, не растет на течении, на быстрине реки, где неспокойно и переменчиво. Он, как истинный царь цветов, не высовывается наружу, а величественно наблюдает за происходящим из тишины и спокойствия стоячих вод...

Прямо под ним в небе голубом неподвижно зависли «цари степей» — дикие орлы, орланы, белые кречеты, ястребы, копчики и другие хищники, черкали пронзительную синеву острым крылом, высматривая добычу. «Орел клегчет, крови ищет». Жаворонки вели нескончаемо восторженную песнь. Воздух степи, прозрачный и густой, был наполнен хором птичьего посвиста, гомоном и ревом дичи, плеском и чмоканьем речным. Весь день до самой глубокой ночи Степь дышала, резвилась и суетилась.

«Черт вас возьми, степи, как вы хороши!» — восторженно ахал Н. В. Гоголь. То же восхищение птичьим раем, тот же восторг пленили известного русского зоолога и заядлого охотника Н. А. Северцева, побывавшего на Битюге в середине XIX века: «Огибаем, наконец, последний бугор, где построен Черкасский хутор, громче и громче диким хором звучат, сливаются птичьи крики... Затемнело озеро между желто-рыжими песками и темно-зелеными талами и камышом... Оно кипит птицами. Голова кружится от этого живого вихря, к виду которого ничто не подготовляет в пустынных окрестностях. Воздух наполнен рыбниками, потрясаясь их звонким криком. Тысячи куликов снуют и посвистывают на берегу, входят в мелкую воду на несколько десятков сажен от берега; далее, почти на каждой волне колышется, крякает утка... Высоко тянут стада казарок, ниже то и дело налетают на озеро подорлики и болотные луни, немедленно преследуемые крикливой стаей рыбников...

При этом виде у меня, как говорят, глаза разбежались; помню, что я долго стоял с взведенными курками ружья, растерявшись, не зная, с чего начать охоту и более подробный осмотр этой пестрой, шумной, крылатой орды». Вот оно, настоящее царство птиц! Несмотря на то, что прошло более ста лет с той поры, совсем недавно, чуть более десятка лет назад, известный воронежский биолог Л.Л.Семаго, наблюдая под Борисоглебском, на озере Тальниковом, картину взлета водоплавающей дичи, сравнивал ее с оглушительным ревом современного авиалайнера! Каково! Нет, не перевелась еще водоплавающая дичь в наших краях! Ведь всем известно, что водоплавающие птицы, поднимая со дна рек и озер миллионы тонн ила, трав, рыхля, щелоча клювами и не давая последним загнивать, переваривая водоросли в своих желудках, выпрыскивают в виде помета корм рыбам. Все предусмотрено и мудро устроено круговоротом в матушке-природе.

В старину охотник, прятавшийся в засаде, распластавшись за кочкой — степным укрытием, в ожидании зверя либо с манком во рту, заманивая изящным, неотличимым посвистом, луговых птиц в свои сети, обзывался коротким, но верным словом — «пластун». Позже и войска казачьи, «охочии», получили название ««пластунских».

А какая охота была в те далекие времена! Чудо, прелесть, а не охота! «Тетеревов здесь — как галок!» — восклицал в изумлении не только заядлый рыболов, но и не менее заядлый охотник Леонид Павлович Сабанеев. И продолжал: «Но там, где начинается более значительное преобладание пашни над лесом и кустарником, уже замечается значительное уменьшение тетерева».

Многие путают тетерева с глухарем. Обычный тетерев, косач, черныш, березовик, польник, самка-тетерка, рябушка, имеет черный окрас и удлиненный лирообразный хвост. Тетерка пестрая с рябью курочка. Вес их достигает: у самца — около 3-х, редко 4-х фунтов (фунт 409 гр.), самка редко весит более 2-х фунтов. В Сибири и на Кавказе их за черный цвет называли турами, турачами.

Глухарь, косач, также темного цвета, но весом и размерами значительно более тетерева. Встречались глухари до 30 фунтов веса, а отдельные экземпляры достигали неимоверно крупных размеров и веса до 16 кг! Вот это была птица так птица, поистине «царский глухарь»!

Охотнику достаточно было срезать одного глухаря — и охота считалась весьма удачной. Н. А. Северцев неоднократно встречал выводки глухарей на Битюге, под Землянском и Задонском, по борам на левой стороне реки Цны. Охотились на них в Обоянских лесах, под Курском, под Белгородом, Харьковом и т.д. Но более всего их обитало в Оковских лесах и далее в борах Подмосковья.

Водился в наших лесах и рябчик — пестрая птичка-невеличка — тетерев в миниатюре, размером поболе крупного голубя. Превкуснейшая птица — достояние буржуев, смачно жующих и перемалывающих косточки птичьи и не подозревающих, что дни их последние сочтены.

«Ешь ананасы, рябчиков жуй, День твой последний приходит, буржуй!

потрясал, вещал колокольным звоном глашатай революции Владимир Маяковский.

Не менее знатною была охота и в послевоенные годы. Ведь про четвероногих напрочь забыли. Дичи за годы войны с немцами расплодилось превеликое множество. Чуть не среди бела дня волки утаскивали дворняг, телят, ягнят, дырявили соломенные крыши колхозных ферм, резали коров и другую скотину. Стаи лисиц не давали проходу гусятам, утятам, курам.

«До леса, до бора не добирался,— жаловался страстный охотник Буней,— только заскавчат собачки, спущу их на лужок, а сам за ними. Глядь, стоит не шелохнется мой Валет. Подкрадываюсь — и вдруг «Порх-порх!» Хлопотунья куропатка прямо с-под живота и в небо. Я навскидку — «жах, ба-бах» — только перья посыпались. Перезарядил. Метров сто прошел, глядь, добродушный дупель засвистел крыльями. Я и его срезал. К Черному озеру на карячках подполз, но кряквы да селезень, видать, усмотрели мой малахай. Снялась, побежала по воде, хлопая крыльями, грузная дичь. Я вдогонку. Одну срезал. Только поднял ее, глядь, дикий гусь перед самым носом летит. И его на мушку. Собачки уже под березками, да ветлами на бережку снуют, круги нарезают. Слышу, камыш-чекан захрустел, зашевелился.

Ого, кумекаю, эт тебе не птица-мелюзга, а зверь покрупнее. Жакан вставил, глядь, на той стороне секач да свинья дикая стадо повели. Ну, думаю, бог с ними, ушли, и ладно. Подхожу к очерету, луплюсь, вдруг прямо на меня подсвинок прет, а за ним другой, я по нем «гах», завалил боровка. Другой мимо просвистел, только хруст пошел. Разворачиваюсь, да где там, его и в помине нет. Сел на кочку, лоб вытираю, цигарку кручу. Вижу, лисичка-огневка крадется, я лап-лап по бокам, а патронов-то нету. Плюнул с досады, да делать нечего, чиркнул сирничком, она и сховалась (после войны зарегистрированным охотникам разрешалось брать на охоту 6—10 патронов, столько же разрешалось отстреливать. Виновные строго наказывались, иногда на них — нарушителей — писали в инспекцию завистливые соседи). Докурил цигарку,— продолжал далее хвастливый Толян, — набил ягдташ, несу домой, радуюсь, ремень плечо давит. То-то Мотре моей жареха да лапша подвалила. Зашел к Миньке, соседу, тележку взяли да за кабанчиком поехали. Вот такая, брат, охота была», — нахлобучил он мне на нос кепку.

С тех пор прошло более полувека, охотничков развелось пруд-пруди, патронташи набитые да ружья суперсовременные только сверкают на солнце, дичи же заметно поубавилось. Идут иногда охотнички, нос повесив, банки консервные дырявят, дабы форму не потерять. Редко у кого за поясом щуплый утенок либо курочка бултыхаются. Вот до чего довел взгляд на Природу сквозь мушку ружья да трубы заводской, смердящей и чадящей — истинного Змея-Горыныча.

Особый отдельный разговор о самом сокровенном, самом древнем промысле человека — рыболовном промысле, рыболовстве и рыбоводстве. Ведь глиняные грузила, каменные строги и крючья для ловли рыбы, которые находят археологи на стоянках человека по берегам рек, относятся к доисторическим векам. С незапамятных времен реки степные поражали очевидцев не столько своей девственной красотой, прозрачностью вод и буйной растительностью, сколько обилием рыбы, водившейся в них. Какой только рыбы ни плескалось, чмокало, размножалось в усынках и заводях, притоках и затонах рек! Великое множество ее скапливалось в низовьях-гирлах Волги, плавнях и рукавах Днепра, Дуная, на песчаных урезах и плесах Дона, Хопра, Медведицы и других степных речушках и озерках. И, прежде всего, «царско-королевские рыбицы»: осетр, белуга, севрюга, стерлядь, лосось, форель, чисто промысловые рыбы, которых доставляли в стольные города Киев, Москву и Санкт-Петербург. Не брезговали ими и заморские купцы из Византии, Рима, арабских стран. Из этих рыбин прибрежные люди, хазары, половцы, казаки-«бродники» научились солить, вялить, коптить изысканнейшие и нежнейшие на вкус, тающие во рту, каплющие рыбьим жиром и источающие непередаваемый, поистине божественный запах и аромат аппетитные, мясистые балыки, «теши», вырезки — чисто «русские деликатесы».

Один сомовий плес — громадный хвост сома, завяленный либо закопченный, как будто из янтаря, каплющий жиром, чего стоил! Под него подавалась пенистое прохладное пиво.

Живую же рыбу доставляли в столичные рестораны для богатых людей, графов-министров, а также купцов в специальных дубовых бочках. Столичные повара, разделав, распластав красную рыбину, готовили из нее вкуснейшие с душистыми пряностями пикантные блюда: «осетр под соусом», «стерлядка в маринаде», «хрящики стерляжьи», «плавнички по-московски», «печень белужья», «филе из севрюги и лосося» под рюмочку холодной, чистой, как слеза, «Столичной». Подавалась икра черная и красная... Старинные, чисто русские блюда. Слава о них гремит и поныне.

Да, любили скифы, славяне славно покушать, насытиться легкой, чисто русской рыбьей едой. Вспомним Н. В. Гоголя. «...И стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них меж зубами, заедаемая расстегаем и кулебякой с сомовьим плесом». Мысли, а не еда!

Сидели статные скифы — русичи за широким, словно речной плес, словно морская палуба, дубовым столом, черпали щербу — уху, цедили рыбку меж острых зубов, сплевывали кости собакам, добирались ухватистыми лапищами до царя речного, жирного сома, рвали белое наваристое мясо, бросая в бородатую пасть, мяли вкуснятину, плямкали, чавкали, вытирали сытые, блестящие пальцы о кудлатую рыжень. За ушами хрустело, челюсти, словно жернова, перемалывали любую кость. Но более всего нравились славянам рыбьи потрошки да мозги рыбьи. Тут уж он, словно хорек, затаивался, подбирался весь, обсмакивал, обсасывал, вылизывал чудо матушки-природы, дар божий, рыбью смаковень.