Турова Скифия

Изображения бабочек встречаются в пещерах и гротах задолго до н.э. Видимо, предки славян считали, что душа человеческая после смерти превращается в бабочку либо мотылька. «Падок мотылек на аленький цветок», т.е. на степные полыхающие маки.

Травы, птицы и насекомые степи тесно взаимосвязаны друг с другом, любая травка, а точнее, ее цветок, является притягательной силой для них. Так и стоит перед глазами карабкающееся по листку либо стебельку божественное насекомое: коричневый мохнатый труженик-шмель, умница-пчела, бабочка-цыганка в бордовом сарафане либо глазастая стрекотливая озорница-стрекоза. Легкий ветерок разносит пыльцу цветков, а они порхают, кружатся с ветки на ветку, с цветка на цветок с раннего утра и до поздней ночи, собирая бесценный дар матушки-природы — пыльцу и нектар. Без них неугомонных и проворных, вечно снующих и карабкающихся наверх, к солнцу, Степь потеряла бы свою привлекательность и красоту. Но не всегда степь была такой зеленой и красивой, цветущей и плодородной. Бывали годы, когда засуха и суховей жгли палом, корежили ее растительность. От засухи страдали и животные, и птицы и человек. От нестерпимого зноя и степных пожаров погибали тысячи животных и степных людей-калмыков, ногайцев, казахов. Н.П.Александров в книге «Плодородные степи» так мрачно запечатлел засуху-беду 1891 года: «Солнце палило нещадно, ни облачка, ни ветерка. Дождя не было весь май и июнь. Чахлые всходы боролись за каждую каплю влаги. Напрасно топтали поля «крестные ходы», в церквах служили молебны о дожде; вместо дождя начался страшный бич урожаев — суховей... Воздух раскален, он весь напоен мельчайшими частицами красноватой пыли, принесенной сюда за тысячу километров из закаспийских пустынь. Дышать трудно; даже в избы через закрытые окна проникает пыль, сушит горло и легкие. С самого утра стоит эта мгла, и на солнце можно смотреть невооруженным глазом — кажется оно большим темно-красным шаром. Термометр показывает 38 градусов выше нуля. Тревожны животные... Почва потрескалась, словно камень... Выгорели сенокосы и выгоны. И так все лето». Засуха 1891 года унесла миллионы жизней Степи и десятки миллионов голов скота. Природа сурова... Аналогичные катаклизмы ее наблюдались и раньше, и позже. Многое зависело и от неразумной деятельности человека. Очередной удар по степи был нанесен в середине XV! века, когда настырный и злой крымский татарин Девлет-Гирей, мучивший Русь своими почти ежегодными набегами, так надоел и осточертел властям, что не оставалось ничего другого, как поджечь Степь. Вот перед вами выдержка из распоряжения царя Ивана Грозного за 1571 год: «По государеву цареву и великого князя Ивана Васильевича всея Руси указу... жечь поле в осенинах в октябре или ноябре по заморозкам, как гораздо на поле трава высохнет, а снегов не дожидаясь, а дождався ведреные и сухие поры, чтоб ветер был от государевых украинных городов на польскую сторону». При попутном ветре-северянине «москале», как говорили южные люди, заполыхала степь «до небу». В огне пожарищ, в огненном вале, катящемся почти со скоростью ветра, погибло множество животных и птиц, кочевых людей-ногайцев, калмыков. Но зато цель была достигнута. В «кара» степи, «черной», выжженной степи, ни лошадям, ни верблюдам не было корму. А значит, южная граница хоть на короткое время оставалась в покое. Но ранней весной Степь снова ожила: зацвела, застрекотала, заурчала. Новая жизнь пошла, покатилась по степным просторам.

Кстати, южные люди — татары, крымчаки, как правило, совершали набеги на Лесостепь либо весной, либо осенью, за исключением страшного нашествия Батыя в бесснежную зиму 1237 года. Зимой же метровый снег мешал лошадям двигаться, войско буквально «плавало» в снегу. В 1512 году русский посол Михаил Алексеев надумал ехать снежною зимою из Москвы в Турцию, там ждала его «зазноба черноглазая». Стояла лютая снежная зима «...доброму коню по тебенек» («тебенек» — подвеска у седла). Кони «плыли» по снегу. Проводником был шустрый козачок-«черкас» Демёнок, но и тот устрашился идти далее. Ждали проводников, диких и угрюмых севрюков, но и те идти в лютую, снежную степь наотрез отказались. Так и не состоялось любовное свидание у Мишатки.

Другой случай: поздней осенью 1523 года измотанные татары возвращались с «богатым полоном», да поднялась ночью пурга, снегу навалило «по уши». Сыскали проводника-«вожу» Якуша-севрюка. Но тот наотрез отказался вести отряд через глубокие овраги да коварные болота. Татары в отместку выпороли его крепко, да и взяли Якуша «в полон», и только через год русский посол И. Морозов выкупил гордеца из неволи. Кстати, у многих из нас существует ошибочное мнение, укоренившееся еще со школьной скамьи (а ведь оно самое крепкое и устойчивое), что после Куликовской битвы, наконец-то, Русь вздохнула свободно, освободилась от монголо-татар, крымцев. Ничего подобного: уже на следующий год хан Тохтамыш терзал Москву, мстя за горечь поражения Мамая. Бесчисленные шайки, «ватаги», орды тревожили юг страны, не давали покоя, добираясь вплоть до самой столицы. Вот перед вами лишь одно упоминание летописца о кровавом походе на Русь Едигея в 1408 году: «Многое множество изсечено бысть, иные же от мраза изомроша (погибли от заразы либо чумы), друзии (другие) жажию и гладом умираху (умерли от жажды и голода)... И бысть тогда по всей Русской земли всем христинам туга (печаль) велика, и плач неутешным, и рыдание, и кричание»... Не на кого было опереться в Степи царю-батюшке, кроме как на «непутевых», непостоянных, переменчивых казаков да на севрюков.

Севрюки служили своеобразным «буфером» между Степью и Лесом, между Югом и Севером. «Район хозяйственных занятий путивльских севрюков, — утверждал В. П. Загоровский, распространялся в первой половине XV века на земли к югу и юго-востоку от Путивля. Полагаем, что он захватывал частично территорию современных Курской и Белгородской областей». И далее видный ученый-историк пишет: «...как социальная группа они сохранились и в XVI, и в XVII веках. Севрюк — угрюмый, нелюдимый человек. История их еще не разгадана».

Путивльские станичники всегда давали вести о намерениях крымских ханов по отношению к Москве. Так, 16 июня в ставку Ивана IV в Коломне «прискакал весь в мыле» станичник Ивашко Стрельник, «от Адара от Волжина», с вестью, что идут крымчаки к окраине государевой, и «уже Донец Северьской перелезли». «Айдар Волжин — по всей видимости — Голова, уроженец города Ровеньки по р. Айдар нынешней Белгородской области. То нашествие крымского хана Девлет-Гирея в 1552 году закончилось полным провалом благодаря своевременной вести.

В сентябре 1556 года при реке Айдаре черкасские атаманы «Ёлка» и «Лопырь» (видимо, прозвища — авт.), захватили «татарских языков» и доставили их в Москву, доказывая тем самым преданность царю Грозному и перейдя к нему на службу. Трудно жить меж двух огней. Слаба была еще царева власть на «украинных землях». Черкасы же, видя это, двоились, служили и царю-батюшке, и врагам его татарам, в зависимости от силы и обстоятельств. «Успешно помогал Ивану IV и их воевода Дмитрий Иванович Вишневецкий, который, разгромив крепость Ислам-Кермень, вывез оттуда пушки и доставил их на остров Хортицу, что на реке Днепр. Осенью 1560 года татары предприняли новую попытку пройти на Москву по левому берегу Дона в «усть Фарасани (р. Хворостань, южнее Воронежа) и Икорца» численностью более 4000 всадников. То была разведка боем. В 1562 году Д. Вишневецкий, поссорившись с Иваном Грозным, увел казаков в Литву. Осенью 1570 года, напуганный постоянными вылазками татар и гулявшей по Руси эпидемии чумы, Иван Грозный предпринимает бесцельный марш-бросок вдоль Северского Донца до устья Айдара и, не обнаружив ускользнувших татар, был так взбешен, что чуть не «отделал», т.е. не лишил жизни бояр И. Бельского и И. Мстиславского. Благо те всю вину за неудачу свалили, как обычно, на «предателей-казаков».

Надвигался страшный 1571 год. «Раскололся» весной захваченный татарами на р. Псле рыбак Федька Жуков из Путивля. Под страшными пытками он сообщил Девлет-Гирею, что «на Москве и во всех городех мор и меженина великая», т.е. засуха и неурожай, что было на руку конному войску. В 1571 году на Москву «пылило» войско, не в 60000 конницы, как в 1555 году, где его достойно «встретили под Судьбищами», а в 40000, да и то налегке, без пушек. Их «вслепую» ждали у Тулы.

Недовольные и обозленные опалой и жестокостью Московского царя, качающиеся туда-сюда ногайские мурзы, а также беглый люд, изменники-изгои, напрямую толкали Девлет-Гирея в Москву. Из-под Болхова тот двинулся прямиком на столицу. В Козельске Девлет-Гирей не распустил татар, как обычно, на «грабеж и на войну», а жестким маршем быстро «прошед козельские места», форсировал р. Жиздру и вышел на беззащитную столицу. “Психованный” и раздражительный Иван Грозный не встал во главе армии, а бежал в Ростов, а оттуда засобирался на север, в Вологду. Бояре с войском и вовсе струсили и, подойдя к Москве «за день до татар», укрылись в городе.

24 мая подул «сильный южак», татары, не мудрствуя лукаво, подожгли окраины — и пошло-поехало. Страшный, жуткий вихрь пожара, в течение трех часов полыхавший и пожиравший все живое, практически уничтожил Москву. «Ни кола», где можно лошадь привязать, «ни двора» не осталося. Никоновская летопись грустно вещает: «Москва згорела вся: город и в городе государев двор и все дворы, и посады за Москвою, и людей погорело великое множество, им же не бе числа».

По одним данным, более 120000 человек, по другим — более 300, а некоторые источники утверждают, что свыше 500000 человек. Задохнулись и многие воины с боярами. Так или иначе, урон государству нанесен был немалый. 26 мая «южная змея» — Девлет-Гирей, крутнувшись вокруг столицы, «пустил войско в грабеж». «Набивая и грабя, татарский царь Девлет-Гирей, — возмущался Г. Штаден, — повернул обратно в Крым со множеством денег и добра», уводя с собою в колодках тысячи пленников.

«Только за первую половину XVII в., пишет историк Н. Шефов,— судя по летописным документам, состоялось 43 нападения крымцев на Русь», а по оценке В. Ламанского: «В XV—XVIII веках Крымское ханство угнало в неволю от трех до пяти миллионов жителей России и Украины», тем самым увеличив число населения древней Таврики в несколько раз. Вот тогда-то осенью 1571 года и жгли Степь, опасаясь нового нашествия крымцев.

Принаглевший и самоуверенный Девлет-Гирей прислал Ивану Грозному своего посла, который демонстративно преподнес ему от имени хана «нож окован золотом с каменьем» и намекнул, хитро улыбаясь узкими глазками, что хан, мол, предлагает царю московскому покончить с собою. Приняв ханского посла в крестьянской избе в одном из подмосковных сел, Иван Грозный, в свойственной ему манере, «облачась в сермягу», от унизительного дара отказался наотрез и слезно причитал, притворяясь: «Видишь де меня, в чем я? Так де меня царь твой зделал! Всё де мое царство выпленил, дати мне нечево царю твоему».

На другой год конница Девлет-Гирея снова катилась по цветущей Степи. В конце июля — начале августа 1572 года ее близ Серпухова встретили русские войска воеводы Михаила Воротынского, «мужа крепкого и зело мужественного», и передового полка князя Дмитрия Хворостинина, а также донские и «польские» казаки, вынужденные под натиском превосходящих сил противника применить древнюю скифскую тактику ведения боя — «Гуляй-городь, т.е. подвижной крепости из сцепленных в круг нескольких сотен телег-подвод, на которые плотно укреплялись деревянные щиты — «бока» с прорезями для стрельбы. Царь Иван Грозный отбыл под Новгород, «не царское, мол, сие дело — возиться с «погаными».

В битве при селе Молоди крымцы были разгромлены окончательно. Накал битвы достигал такой ярости, что татары в несвойственной им манере, «слезши с коней», пытались вручную разодрать сцепки телег, за что и были сурово наказаны, «рук татарских безчисленно обсекли», как утверждает летописец. «Еще раз отметим, — писал В. П. Загоровский, — что в разгроме татар при Молодях в 1572 году приняли активное участие служилые люди «южно-русской украйны», т.е. казаки».

После страшного разгрома обескураженный и поникший хан довел до Крыма всего лишь 20000 воинов, т.е. треть всего крымского войска. В летней битве при Молодях сложил свои головы практически весь цвет крымской конницы, янычарская пехота была уничтожена полностью. Турция и Крым более не помышляли о походах на Москву. На сей раз Север оказался крепче Юга.

Спустя 10 лет казаки помогали Ивану Грозному в войне с польско-литовским королем Стефаном Баторием. Читаем из «Дневника Стефана Батория»: «Начальствовали над этими людьми (т.е. казацким войском) воеводы: (идет перечисление) Хворостанин, Батурлин и 15-й Ермак Тимофеевич, отоман казацкий... с ними было людей: (весьма любопытен состав войска Ермака) татар, т.е. темниковских, кадомских, касимовских, свияжских и чебоксарских, также москвитян 45000 стрельцов, с Дону и московских (казаков) 1000 на конях, которые целый день во вторник, нападая со всей силой, старались прорваться к городскому укреплению». «Ермаком» в старину обзывали малый жернов на мельницах. Ермолить — мять, тереть, чесать, скрести. Именно такую трудную работу по изготовлению ермолки, скуфейки проделывают в Турции шапочные мастера.

Стефан Баторий не делает большой разницы между казаками и татарами. Так оно и было в действительности. Люди эти воинственные, горячие и необузданные, жившие бок о бок, зачастую шли за теми, кто больше платит. И в этом не было ничего зазорного и предосудительного.

Мощь русского оружия, русского войска, находящегося в зените славы, была столь велика, что, по меткому выражению Ивана Грозного, «вся Германия» могла быть завоевана Московским войском за одно лето, если бы не «злобесные претыкания» бояр. Под «всей Германией» великий царь подразумевал практически всю Европу, а под «злобесными претыканиями» — козни, интриги московского двора, берущие свое начало чуть ли не со времен Нестора, а возможно, и еще ранее.

Так или иначе, но как в тех, так и в других случаях, первую скрипку играли степные люди — казаки.

Казаки же, вольные люди, при удобном случае, били и крымцев и татар, и карательные экспедиции из Москвы, а зачастую ссорились и дрались между собою. Такова жизнь. Свидетельством этому являются переселения их на Яик, Терек, в Сибирь и даже дальше, на Амур. Места всем хватало. Так, в 1582 году донской атаман Андрей Шадра, поссорившись с Ермаком, увел 300 казаков с семьями из городка Гребны за Терек. От него и пошли гребенские казаки, о которых упоминает Л. Толстой в повести «Казаки».

В этом же году Ермак Тимофеевич отправился по просьбе царя и купцов Строгановых покорять Сибирь, где в 1585 году в возрасте около 60-ти лет погиб по нелепому случаю. Еще ранее Ермак участвовал под предводительством донского атамана Сусара Федорова в штурме Казани. В 1552 году Казань была взята. Казацкая сабля рубила и направо, и налево, и за красных, и за белых, куда повернет ее вольная атаманская душа.

Во время путешествия по Сибири Ермак чисто случайно со своим окружением наткнулся близ Иртыша на громадное медно-коричневое животное с огромными бивнями, мирно пасущееся стадами на зеленой полянке. «Маман, маман»,— таращились, лопотали местные аборигены, знаками объясняя бородатым казакам, что этих гигантов они боятся и берегут их в голодные, суровые зимы, отбивая от стада наиболее упитанных, сбрасывая в ущелья и замораживая для прокорма племени.

«Видать, мамонты, — степенно разгладил седую бороду Ермак Тимофеевич, — а там кто ж его знает?» Спустя некоторое время казаки Ермака в непролазных дебрях нынешнего Ханты-Мансийского края наткнулись на громадного трехметрового остроголового, поросшего шерстью лесного великана, по-местному — «менква». Пытаясь заарканить «дива», помня обычаи предков-русов, которые, приручая их, использовали в качестве тарана против врагов, они наткнулись на невиданное сопротивление со стороны гиганта и, потеряв несколько человек убитыми, а многих покалеченными, вынуждены были пристрелить упрямца.

Вот как повествует от этом эпизоде Летопись Сибирская краткая Кунгурская: «И ту убища богатыря две сажени высоты и хотьша жива свъсти с собою, но не далъся ухватом человекъ десятъ загребъть и давить, и того застрелиша на чюдо».

Велика Сибирь-матушка и много в ней загадок и чудес различных, подобных «Березовскому чуду», когда охотники-промысловики Обыпь и Лыкысов вынуждены были застрелить «снежного человека» ростом более 2,5 метра. Событие сие случилось уже в середине ХХ века. И до сих пор многие энтузиасты ищут следы его в сибирской тайге.

Говоря о монголо-татарском нашествии, походах крымцев, а еще ранее о гуннском нашествии, не следует забывать, что военная тактика их не отличалась разнообразием, сохранила традиционные черты, присущие кочевым армиям, главной целью которых был захват добычи, «полона», а не территории. Поэтому войска кочевников избегали («шли избегом») затяжных сражений либо длительной осады — обороны, стремясь, прежде всего, использовать выгоды от быстроты и внезапности нападения. Налеты быстрой конницы, как правило, совершались летом, когда большинство «полян» находилось вне дома, в поле, «в шалашах», на полевых работах.

«Летучая конница поганых», рассыпавшись веером, охватывала большую территорию Степи и «полонила» немалое количество безоружных крестьян. Убегали, прятались лишь немногие. Обладая высокой маневренностью (у каждого степняка было по две—три лошади), отряды кочевников могли быстро менять места дислокации, проходить большие расстояния и совершать нападения на очень широком фронте. Благо степные просторы способствовали этому. К зиме войско степное откатывалось к югу. Славяне же зализывали раны, мозговали, что делать дальше, как бороться с ярмом, то бишь, с «игом».

Современный читатель, раздосадованный односторонней оборонной тактикой северян, спросит недоуменно: а что же Север, так постоянно и терпел происки хищных южан, не кусался, не огрызался? Ну почему же, ведь со времен Вещего Олега «В лето 6415 (907 год). Иде Олег на грекы», позже Святослав терзал хазар, князь Игорь из Новгород-Северского захватывал вежи половецкие... Да и во времена скифов Север вел войну с таврами-крымцами.

Другое дело: не все они заканчивались удачно. Иван Грозный, одолев Казанское ханство, послал к Перекопу в 1555 году отряд князя Ивана Шереметева (13 тыс. человек), который ус. Судбищи (под Тулой) догнал 60-тысячный отряд хана Девлет-Гирея и вступил с ним в неравную схватку.

Весной 1556 года из Путивля выступил против Крымского ханства отряд под командованием дьяка Матвея Ржевского. На Днепре к нему примкнули 300 украинских казаков-проводников. Отряд потрепал турецкие войска близ крепости Очаков, а у днепровской крепости Ислам-Кермень с честью в течение недели отражал нападения татарской конницы под предводительством старшего сына Девлет-Гирея.

В 1559 году царь предпринял совместный русско-украинский поход под командованием окольничего Даниилы Адашева и князя Вышневецкого. Вышневецкий с отрядом в 5 тысяч человек разгромил крымцев близ Азова, отряд Адашева в 8 тысяч человек захватил корабли, высадился на западном побережье Крыма, навел там панику и освободил из плена множество русских. Одновременно шли походы на Астрахань, но они закончились безрезультатно. Так или иначе, сил для полного захвата и присоединения Крыма к России в те времена у русского царя не хватало. Юг продолжал терзать Украину и Россию.

Обратимся к летописям того времени. Около Троицына дня в 1592 году свершилось, словно кара Божья, опустошительное нашествие крымских царевичей на Украйну и рязанские земли. «Крымцы,— пишет летописец, — многих людей побиша, и села и деревни многие пожгоша, дворян и детей боярских и с женами и многих православных хрестиан в полон поимаша, и сведоша полону многа множества, яко и старые люди не запомнят такие войны от поганых» (Летопись «О многих мятежах», стр. 53).

Ко времени царствования отца Петра I Алексея Михайловича Русь-страна докатилась до своей «низшей точки». Французский историк К. Грюнвальд так оценивает престиж тогдашнего русского государства: «До Петра I о России судили, как о стране наиболее отсталой в Европе. Об успехах русских в области военной, административной и даже в общей культуре не знал никто. Полагали, что Россия полностью находится под влиянием фанатичного, нетерпимого духовенства и невежественного, жадного, расточительного дворянства. Очень редко можно была увидеть в иностранных столицах русских; облаченные в долгополые кафтаны азиатского покроя и в высокие шапки, они вызывали насмешки толпы».

Дух азиатчины, отсталости и тупости, варварства и вандализма сквозит в острой критике едкого француза. Так оно и было на самом деле. С. М. Соловьев отмечал в России того времени «банкротство экономическое и нравственное». Его ученик В.О. Ключевский высказывался еще прямолинейнее, указывая на запад, на бурный рост европейской цивилизации: «Россия не участвовала во всех этих успехах, тратя свои силы и средства на внешнюю оборону и на кормление двора, правительства, привилегированных классов с духовенством включительно, ничего не делавших и неспособных что-либо сделать для экономического и духовного развития народа. Поэтому в XVII веке она оказалась более отсталой от Запада, чем была в начале XVI века».

С «горы грозновских приобретений» и завоеваний Россия плавно, словно на салазках, скатилась в болото средневековья, растеряв и распылив достигнутое. Г.В. Плеханов справедливо определял, что стране грозил «страх окончательного поражения и потеря независимости», академик М. В. Нечкина судила о той поре еще более категорично: «Иначе более мощные страны поработили бы Россию». Этими-то странами были как западные соседи, так и юг страны и, в частности, Крым. Напомним вкратце историю.

После «смуты» начала XVII века, когда Россия висела на волоске от края гибели, хотя поляки и шведы ушли из разоренных и ограбленных центральных районов страны, она потеряла все прибалтийские земли. К Швеции отошли Ивангород, Ям, Копорье, Орешек с их уездами. Польша прибрала к своим рукам смоленские, черниговские, новгородсеверские исконно русские земли. В 1632—1634 годах попытка вернуть потерянное завершилась крахом. Поляновский мир 1634 года вернул все к прежнему.

В 1653 году гетман Богдан Хмельницкий приходит к согласию и воссоединению с Россией, но вскоре начинается война с Польшей, а затем и со Швецией. И снова после первых успехов — горечь поражений. Согласно Андрусовскому перемирию, к Польше отошла практически вся Правобережная Украина. В состав Московии вошли лишь Левобережная Украина и на два года Киев. В дело вмешалась Турция.

По Бахчисарайскому мирному договору 1681 года Москва уступает украинское Правобережье туркам. Если иноземцы судили о России весьма примитивно, в старом, «геродотовском стиле», уповая на дух азиатчины и варварства, то в России о состоянии дел в Европе и южных странах знали еще меньше. Достаточно сказать, что посольский приказ, т.е. дипломатия страны — «око государево», занимался более не внешней политикой, а сбором налогов с кабаков и питейных заведений. Внешняя политика России оставляла желать много лучшего, а, попросту говоря, «плыла по течению жизни».

Еще больший конфуз ожидал Русь во времена правления царицы Софьи и ее любовника-фаворита князя В.В.Голицына, которого она в порыве нежности назначила в октябре 1683 года «царственные большие печати и государственных великих посольских дел оберегателем». Втянутая Священным союзом в лице Австрии, Польши, Венеции и папы римского против Турции, Россия вынуждена была начать войну против союзников турок, крымских ханов.

Весной 1687 года князь Василий Голицын выступил в поход на Крым. К нему присоединились украинские казаки во главе с гетманом Самойловичем и донские казаки все того же атамана Фрола Минаева. Задрожала, запылила Великая Степь от стотысячного войска, черною молвою побежала к крымским ханам.

Войскам предстояло пройти сотни километров по безлюдной, выжженной степи, малярийным болотам и солончакам, где не было ни капли воды, продовольствия и фуража. Достигнув 13-го июля урочища Большой Лог, войско столкнулось с новой бедой — на протяжении десятков верст горела степь. Голодное и изнуренное войско русское, вконец обессиленное, встало окончательно.

В. Голицын, видя, что армия может погибнуть, не дойдя до неприятеля, дал приказ к отступлению. Вспыльчивый генерал П. Гордон в открытую заявил командующему, что виною пожаров были казаки гетмана Самойловича, которые якобы и подожгли степь в угоду своим друзьям — кунакам. Так или иначе, крымцы, воодушевленные позорным отступлением русских войск, снова пошли набегом на Украину. Гетман Самойлович был смещен. Новым гетманом запорожцы избрали Мазепу. В. Голицын получил от нового гетмана щедрый подарок — десять тысяч рублей.

Хотя открытого сражения с крымцами и не произошло, войско Голицына потеряло от голода и болезней около 40 тысяч человек. Но сам командующий был встречен возлюбленной, как победитель. Софья наградила его поместьем с полутора тысячами крестьян и подарками.