Михаил Палеолог, император Византии

Палеолог покосился на своих воинов. Некоторые из них уже спали прямо на земле, подложив под головы щиты. Другие тупо смотрели на огонь, не видя ничего вокруг. Поднять их на штурм? Сейчас? Смешно. У них даже лестниц не было.

Он не договорил мысль, даже сам себе. А дым всё так же ел глаза, костер чадил, река Арахтос равнодушно журчала за спиной, а впереди, в полутора стадиях, высились стены Арты – тёмные, молчаливые, и за ними кто-то, возможно, уже знал, сколько их здесь на самом деле.

«Надо было оставаться в Никее. Под любым предлогом», – прошептал Палеолог одними губами, но тут же устыдился своей слабости. Нет, назад дороги не было. Только вперёд – или в пропасть. А Комнин пусть думает что хочет. Главное – чтобы он думал долго. Чем дольше – тем больше шансов, что в его голову закрадётся сомнение. А сомнение, иногда, спасает лучше, чем тысяча копий в руках собственных воинов.

Он подбросил в костёр ещё несколько оливковых прутьев, и пламя взвыло чёрным, маслянистым столбом.

– Господин, – Каллиакис подошёл к нему, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая воды Арахтос в кровавый цвет, – из города прибыл посол. Просит встречи.

Сначала Михаил Палеолог не поверил услышанному. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но потом, кое-как справившись с собой, с солидным видом кивнул:

– Пусть войдёт.

Посол оказался старым священником с выцветшими глазами и дрожащими руками. Он был облачён в поношенную рясу, на груди висел медный крест, вытертый до блеска. Палеолог сразу понял: этот человек – не дипломат, а вестник. Его послали не договариваться, а прощупывать. Напряжение, которое было отпустило на миг византийца, вновь впилось в него изнутри, заставляя корежиться, словно на медленном огне.

– Благослови тебя Господь, военачальник, – прошамкал священник, широко осеняя Михаила крестом. – Деспот Михаил Комнин, повелитель Эпира, шлёт тебе приветствие и спрашивает: с миром ли ты пришёл в его землю?

Палеолог смерил посланника долгим взглядом.

– С миром, – ответил Михаил Палеолог, хотя его рука лежала на рукояти меча. – С миром и со словом от василевса Феодора Ласкариса, который желает своему брату-деспоту здоровья и долголетия.

Священник поморгал, явно не ожидая такой любезности.

– Деспот спросил ещё, – продолжил он, запинаясь, – сколько воинов привёл ты и как долго намерен оставаться в его пределах.

– Скажи деспоту, – Михаил подался вперёд, и старик невольно отшатнулся, – что воинов у меня ровно столько, сколько нужно, чтобы защитить себя. А останусь я ровно настолько, насколько потребуют обстоятельства. И если деспот желает говорить, пусть говорит сам, не прячась за спину священника, которому самое место у алтаря, а не в лагере вооружённых людей.

Старик испуганно закивал и, пятясь, вышел из палатки.

Каллиакис, наблюдавший за сценой из угла, покачал головой:

– Ты оскорбил его, господин. Деспот не простит.

– Я не оскорбил деспота, – возразил Палеолог. – Я оскорбил его посла. А это разные вещи. Если деспот умён, он поймёт. Если нет – тем лучше: глупым врагом управлять проще.

Встреча состоялась на следующий день, не в городе, как ожидал Палеолог, а в поле, на нейтральной полосе между лагерем и стенами Арты. Деспот Михаил II Комнин Дука приехал с пышной свитой – человек тридцать всадников в богато украшенных доспехах, с длинными копьями, на которых развевались алые вымпелы. Сам деспот восседал на белом коне, покрытой попоной с вышитым золотым двуглавым орлом, и лицо его было скрыто под забралом шлема.

Палеолог приехал с тремя – Каллиакисом, фракийцем с обрубленным ухом и ещё одним ветераном, Иоанном Филопоном, чьё лицо было страшно изуродовано ожогами, полученными в сражениях с болгарами. Никаких вымпелов, никакого орла – символа империи. Только остро наточенные мечи… и бесконечная усталость.

– Деспот Михаил, – громко произнёс Палеолог, спешиваясь и склоняя голову ровно настолько, насколько требовал этикет, – великий дука и владыка Эпира, я приветствую тебя от имени василевса ромеев Феодора II Ласкариса.

Деспот не спешился. Он приподнял забрало, и Палеолог увидел лицо – широкое, с крупными чертами, с густой чёрной бородой, в которой уже пробивалась седина. Глаза – тяжёлые, изучающие, с прищуром человека, привыкшего взвешивать каждое слово, прежде чем выпустить его на волю. А в темной глубине этих глаз пряталась и время от времени проскакивала какая-то блестящая дьявольская искорка – похожая на уголь, выпавший из костра в сухую траву: маленький, но способный спалить целый мир, если вовремя не затоптать. Эта искорка появлялась в тот самый миг, когда Комнин будто бы слышал что-то, чего другие не слышали, или знал что-то, чего они знать не могли. Она делала его лицо не просто суровым, а почти зловещим – лицом человека, который давно уже заключил сделку с собственной совестью и ни разу об этом не пожалел.

Он смотрел на Палеолога сверху вниз – не только потому, что сидел на коне, а тот стоял на земле. Было в этом взгляде что-то от смотрителя зверинца, который оценивает, насколько опасен новый зверь, но при этом совершенно не сомневается в крепости прутьев клетки.

Губы под бородой – тонкие, безжалостные – чуть дрогнули. Не улыбка, нет. Скорее, мышечная память о том, как когда-то, в другой жизни, можно было улыбаться по-настоящему.

Шлем на голове деспота сидел плотно, но было видно, что он тяжёл – в этом шлеме, наверное, неудобно поворачивать шею. Но Комнин и не поворачивал. Он вообще не делал лишних движений. Даже плащ – тёмный, дорогой, но уже запылённый – лежал на его плечах так, будто прирос к ним намертво, как чешуя. И руки, держащие поводья: короткопалые, сильные, с выпирающими венами, – руки человека, который не боится ни меча, ни плуга, ни топора палача.

Палеолог вдруг понял: такого не обманешь громкими словами о никейском могуществе. Такой сам придумает десяток способов проверить, врет ли ему собеседник. И если врет – не накажет сразу. Будет смотреть вот так, с высоты коня, с этой дьявольской искоркой в глубине зрачков, и ждать, когда вранье само развяжется узлом у тебя на горле.

– А я думал, – голос деспота оказался низким, раскатистым, похожим на рык старого льва, – что император Феодор пришлёт ко мне посла с цветами и подарками, а не наёмного убийцу с мечом, покрытым кровью моих людей.

– Твои люди напали первыми, – спокойно ответил Палеолог. Он был готов к такому повороту. – В горах. Мои воины только защищались.

– В горах, – деспот криво усмехнулся, – мои люди охраняли свои земли от чужаков. – Он повысил голос: – Ты пришёл с войском, хотя василевс не объявлял мне войны!

– А я и не воюю, – Палеолог развёл руками. – Я выполняю приказ. И приказ таков: убедиться, что Эпир помнит о своей верности ромейской короне. Твой предшественник, Михаил I Комнин Дука, признавал власть Никеи. Твой брат Феодор, да упокоит Господь его душу, опрометчиво короновался императором всех римлян, но поплатился за это слепотой. Ты же, деспот, до сих пор не дал никакой клятвы.

Тяжёлое молчание повисло над полем. Свита деспота зашевелилась, руки скользнули к рукоятям мечей. Люди Палеолога тоже напряглись, готовые в любой миг схватиться за оружие.

Но деспот вдруг рассмеялся – громко, неестественно, словно пытался разрядить обстановку.

– Смелый у тебя язык, никейский пёс, – сказал он, когда смех угас. – За такие слова в моей столице Арте отрезают язык и скармливают его свиньям.

– За такие слова в Константинополе, – Палеолог не опустил глаз, – целуют императорскую туфлю. Но мы не в Константинополе, и ты не василевс.

Деспот сжал поводья так, что побелели костяшки пальцев. На миг Палеологу показалось, что сейчас последует приказ атаковать – и его маленький отряд будет изрублен в куски прямо здесь, под стенами города.

Но вместо этого деспот произнёс:

– Ты не похож на посла, Палеолог. Ты похож на человека, которому нечего терять.

– Мне есть что терять, – ответил Михаил, и голос его вдруг стал тише, доверительнее. – Но я давно понял, что бояться потери – значит уже потерять.

Деспот долго смотрел на него, затем кивнул:

– Будь по-твоему. Я дам клятву верности Феодору Ласкарису. Но не здесь и не сейчас. Приезжай в Арту через три дня. Я устрою пир в твою честь. А пока – убирайся из моего поля. Твои костры коптят и портят воздух, и мои пастухи жалуются, что овцы не могут спокойно спать.

Он развернул коня и, не прощаясь, ускакал в сопровождении свиты. Палеолог остался стоять, глядя ему вслед.

– Он не будет давать никакой клятвы, – прошептал Каллиакис, подходя ближе. – Он просто тянет время.

– Знаю, – ответил Михаил. В глубине его глаз тоже проскальзывали искорки – и тоже почти дьявольские. – Но время – единственное, чего у меня в избытке.

Глава 5. Пир во время чумы

Пир в Арте оказался именно тем, чего опасался Палеолог: хитроумной ловушкой, затянутой драгоценным шёлком и обставленной тяжелыми серебряными блюдами. Деспот Михаил принял его в своём дворце – здании, которое сильно уступало знаменитым константинопольским постройкам, но всё же выглядело внушительно для провинциального Эпира. Мраморные колонны были грубоватой работы, фрески на стенах изображали не библейские сцены, как следовало ожидать, а охоту – диких кабанов, оленей, растерзанных собаками.

– Я человек простой, – заметил деспот, перехватив взгляд Палеолога. – Не люблю всю эту святость. Мне нравится, когда кровь течёт на охоте, и слышится лай охотничьих псов, а не когда священники поют псалмы.

– Вкусы у всех разные, – дипломатично ответил Михаил, садясь на указанное место – почётное, но не слишком: чуть поодаль от деспота, среди его приближённых.

Гостей собралось много – человек пятьдесят, не меньше. Военачальники, местные архонты, несколько священников с жирными лицами и ещё более жирными руками, которыми они уже тянулись к яствам. Вино лилось рекой, слуги сновали с блюдами, на которых дымилось мясо – баранина, козлятина, кабанятина, зажаренная с травами и острыми местными приправами, названий которых Палеолог не знал.

– Ешь, – пододвинул к нему блюдо деспот. – Не стесняйся. В Никее, говорят, голодно. У нас – нет. У нас реки полны рыбой, леса – дичью, а женщины —…

Он не договорил, многозначительно усмехнувшись.

Палеолог ел, но почти не пил. Вино он всякий раз отодвигал в сторону, делая вид, что пригубляет, и незаметно выплёскивая на пол под стол. Каллиакис, сидевший рядом, последовал его примеру, хотя глаза турмарха то и дело с тоской поглядывали на полные чаши.

– Ты не пьёшь, военачальник? – спросил один из эпирских архонтов, толстый мужчина с красным лицом. – Обижаешь хозяина.

Палеолог смерил его взглядом.

– Я пью, когда побеждаю, – ответил Палеолог. – А пока войны не выиграны, вино только мешает.

Архонт не понял, обиделся или сделал вид, что не расслышал, но отстал.

После третьего блюда, когда гости уже изрядно захмелели и разговоры стали громче и откровеннее, деспот подал знак. Музыка смолкла. Слуги убрали остатки яств. В зал вошли танцовщицы – полуголые девушки с бубнами и звенящими золотыми цепочками на бёдрах.

– Тебе нравятся такие зрелища, Палеолог? – спросил деспот, не глядя на него.

– Я предпочитаю смотреть на врага, – ответил Михаил. – Врага видно лучше.

Деспот резко повернулся к нему. В глазах его плясали недобрые огоньки.

– А кто твой враг, военачальник? Эпироты? Татары? Или, может быть, сам василевс?

Вопрос повис в воздухе, как удар плети. Несколько гостей, услышав его, поперхнулись вином. Музыканты замерли, не зная, продолжать играть или бросить инструменты.

– Мой враг, – медленно произнёс Палеолог, – тот, кто не желает Римской империи величия. А таких, как известно, много. И среди татар, и среди эпиротов, и даже среди никейцев.

– Хороший ответ, – деспот откинулся на спинку кресла. – Дипломатичный. – Он пожевал губами: – Я бы даже сказал – слишком дипломатичный для воина.

– Война – это продолжение дипломатии, – пожал плечами Михаил. – Так говорили древние.

– Древние много чего говорили, – деспот махнул рукой, и танцовщицы, поняв жест, начали кружиться быстрее. – Но древние не знали, каково это – сидеть на троне, когда вокруг одни волки. Ты знаешь, Палеолог? Ты ведь тоже из императорского рода. Ты тоже мог бы… претендовать на большее.

Сердце Михаила ёкнуло. Ловушка захлопывалась.

– Я присягнул василевсу Феодору, – твёрдо сказал он громким голосом – так, чтобы слышали все. – И не претендую ни на что, кроме того, что мне положено по праву рождения и службы.

– По праву рождения, – деспот усмехнулся, и в этой усмешке было что-то змеиное. – А что тебе положено по праву рождения, Палеолог? Корона? Или плаха?

В зале воцарилась тишина. Даже танцовщицы замерли, почуяв неладное.

– Деспот, – подал голос Каллиакис, неожиданно набравшись смелости, – Михаил Палеолог прибыл к тебе с добрыми намерениями. Зачем ты испытываешь его?

– Испытываю? – деспот притворно удивился. – Я просто беседую. Разве нельзя поговорить с гостем по душам?

Он поднялся, и все присутствующие тут же вскочили со своих мест – так требовал этикет.

– Но раз мой гость такой неразговорчивый, – продолжил деспот, – я не буду его мучить. Завтра утром мы обсудим условия клятвы. А пока – отдыхайте. Вам отвели особые покои, предназначенные для самых дорогих гостей.

Он хлопнул в ладоши, и слуги с факелами проводили Палеолога и его спутников из зала. Палеолог заметил, что танцовщицы сразу исчезли – словно их ветром сдуло. Этим девушкам с золотыми цепочками, так соблазнительно обвивавшими их бедра, явно предназначалась какая-то роль – но только он не мог определить, какая именно.

Палеолог краем глаза успел уловить, как одна из них, та, что была выше других, с длинной косой с каштановым отливом, перекинутой через плечо, бросила на него быстрый взгляд – не прощальный, нет, скорее, изучающий. Так смотрят на человека, чьё имя уже вписано в список, но ещё не зачёркнуто. В следующее мгновение все они скользнули за резную дверь в северной стене – бесшумно, словно тени, хотя золотые цепочки при движении должны были звенеть. Но не зазвенели.

«Они прекрасно обучены, – понял Палеолог. – И им платят не только за танец».

Он вспомнил их руки – мягкие, с длинными пальцами, без мозолей. Не лучниц, не мечниц. Но кто сказал, что оружие должно быть из железа? Ласковое слово, поданное вовремя кубок с вином, случайно оброненное в разговоре имя – всё это иногда пробивает стены крепче тарана.

Он подумал о том, что эти женщины, наверное, не раз появлялись в покоях чужих властителей – как подарки, как послы, как награда. А наутро те властители просыпались с тяжёлой головой и странной уверенностью, что договориться с Эпиром – это и в самом деле выгодно. Или, наоборот, просыпались с кинжалом в груди – если ласковое слово не срабатывало.

По широкой мраморной лестнице, ведущей во внутренний двор, Палеолог спускался в тяжёлом молчании. Стук его собственных сапог казался слишком громким – почти неприличным после той тишины, с которой исчезли танцовщицы. Где-то за стеной, в дворцовой конюшне, тихо заржала лошадь. Ночь стояла влажная, звёздная, но Палеолог не поднял головы к звёздам – он смотрел под ноги, механически переставляя их со ступени на ступень, и думал.

«Если они уже знают, кто я, – то знают и то, что у меня нет второго отряда. И тогда их роль...»

Он не договорил. Спутники шли следом – Ливадарий, ещё несколько воинов; все хмурые, растерянные. Им тоже не понравились танцовщицы. Им тоже показалось странным, как легко и быстро те исчезли, едва деспот хлопнул в ладоши.

У выхода, под аркой, стоял старый слуга с фонарём. Лицо у него было такое, словно он ничего не видел и не слышал – идеальная маска придворной пустоты. Но Палеолог заметил, как его пальцы, держащие фонарь, чуть заметно дрожат. И понял, что старик знает больше, чем говорит. И что танцовщицы сейчас, вероятно, уже докладывают кому-то о каждом жесте, каждом взгляде никейского гостя.

«Мы здесь как рыбы в садке, – подумал Палеолог, вдыхая сырой ночной воздух. – И золотые цепочки на бёдрах – это не украшение. Это сети. Только не железные, а шёлковые. Из таких не вырвешься».

Когда они остались одни в отведённых им комнатах – маленьких, душных, с зарешеченными окнами, – Каллиакис прошептал, тревожно оглядываясь по сторонам:

– Это ловушка, господин. Он не отпустит нас живыми.

– Возможно, – равнодушно ответил Палеолог, усаживаясь на жёсткое ложе – хотя и покрытое дорогими шелковыми простынями, окрашенными в ярко-голубой цвет при помощи квасцов – основного источника богатства Эпира и его главного экспортного товара, за который они долгие годы сражались с венецианцами и генуэзцами. – Возможно, он нас убьёт. Но не сегодня. Сегодня ему нужно что-то другое.

– Что же? – Глаза Георгия Каллиакиса округлились

– Время, – повторил Палеолог свою любимую мысль. – Оно нужно ему точно так же, как и мне. – Его глаза сузились: – И посмотрим, чьё время пробежит быстрее.

Глава 6. Клятва, которой не было

Деспот Михаил II Комнин Дука оказался мастером откладывать неизбежное. Утро следующего дня не принесло никаких переговоров – деспот, как доложили слуги, «почувствовал недомогание» и не мог принимать гостей. Вместо этого Палеологу предложили осмотреть Арту – её укрепления, рынок, увенчанный большим куполом собор Святого Димитрия, где монахи с подозрением косились на никейских воинов.

– Он тянет время, – в который уже раз прошептал Каллиакис, когда они стояли у соборных дверей, разглядывая мозаику, изображающую Страшный суд. – Зачем?

– Может быть, ждёт подкрепления, – ответил Палеолог, хотя сам не верил в это. Эпир был слишком слаб, чтобы открыто воевать с Никеей – даже с такой жалкой никейской армией, какая была у него. – А может быть, ждёт, что я сам совершу ошибку.

– Какую?

– Например, попытаюсь бежать. Или убью кого-нибудь из его людей. – Палеолог задумался и проронил: – Или выпью его отравленное вино.

Каллиакис побледнел:

– Отравленное? Вы думаете, он…

– Я ничего не думаю, – оборвал его Палеолог. – Я просто предполагаю. И поэтому не пью.

Однако на третий день деспот всё же объявился – с новым лицом, новыми улыбками и новыми обещаниями.

– Прости, военачальник, – сказал он, пожимая Палеологу руку с такой силой, словно хотел раздавить кости, – нездоровье проклятое. Старость, знаешь ли.

– Тебе ведь нет ещё пятидесяти? – приподнял бровь Михаил.

– Пятьдесят – это уже старость, – деспот вздохнул. – Для правителя.

Они уселись в тронном зале – на этот раз без пиров, без музыки, только несколько советников деспота и писцов, записывавших на пергаменте каждое слово.

– Итак, – начал деспот, – чего именно хочет василевс?

– Верности, – ответил Палеолог. – Клятвы, что Эпир не будет поднимать мятежей, не будет воевать против Никеи. И не будет заключать союзов с латинянами без ведома василевса.

Деспот откинулся на спинку своего позолоченного трона.

– А что получит Эпир взамен?

– Мир. Безопасность. Право торговать с никейскими городами без ограничений.

Деспот расхохотался:

– Торговать? Чем? Оливками и овцами? Это все, что у нас есть! Нет, это не торговля, это считай что нищенство.

– Лучше нищенство, чем война, – заметил Палеолог.

– Для кого? – деспот подался вперёд, и его лицо вдруг стало жёстким, почти жестоким. – Для Никеи, которая сидит за своими стенами и боится высунуть нос? Или для Эпира, который тридцать лет отбивается от всех – от латинян, от болгар, от татар, от вас?

– От нас – в последнюю очередь, – возразил Михаил. – Василевс Иоанн, отец Феодора, не воевал с Эпиром. Он предлагал союз. И вначале добился его.

– Союз исключительно на условиях Никейской империи, – фыркнул деспот. – Это не союз, это капитуляция.

Разговор затянулся на несколько часов. Писец исписал целый свиток, но к соглашению они так и не пришли. Деспот требовал автономии, права чеканить собственную монету (своё имя на аверсе, а не лик василевса), права принимать послов от других государств. Палеолог, имевший инструкции от Феодора – весьма, к слову, расплывчатые – не мог при этом уступить ни в одном пункте.

– Ты упрям, как мул, – наконец бросил деспот, откидываясь на спинку трона.

– А ты хитер, как лис, – ответил Палеолог. Он сделал изящный жест: – Но мул и лис могут договориться, если обоим нужна одна и та же трава.

Деспот снова рассмеялся – на этот раз без надрыва, почти искренне.

– Ладно, – сказал он. – Уговорил. Я дам клятву. Но не сегодня. Сегодня – отдыхай. Завтра – устроим торжественную церемонию.

Завтра. Опять и опять он слышал это слово. Палеолог начал терять терпение.

Но непроницаемое лицо деспота Михаила Комнина не давало надежду на то, что он изменит свою позицию.

А никаких козырных карт на руках у Палеолога не было.

– Проклятый деспот Михаил, – вполголоса пожаловался он Каллиакису вечером, – он похож на рыбака, который закинул удочку и ждёт, когда клюнет. И готов ждать хоть целую вечность

– В конце концов, он не наш повелитель. Не ваш и не мой, – буркнул Каллиакис. – И вообще, господин, может быть, нам стоит… уехать? Пока не поздно?

– Уехать? – Палеолог усмехнулся. – И что я скажу Феодору Ласкарису? «Я испугался и вернулся»? Нет, Каллиакис. Мы останемся. И мы получим эту клятву. – Он сжал кулаки. – А если не получим, то я лично отрублю голову деспоту и привезу её василевсу в подарок.

Каллиакис перекрестился – широко, размашисто, как делают простые люди, когда слышат нечто, внушающее им священный ужас.

– Ты считаешь меня безумцем? – Палеолог остановился, повернулся к собеседнику. Луна светила прямо в лицо, делая его бледным, почти восковым. – Я знаю, что говорю. Деспот испытывает нас. Он ищет нашу слабину. Нашу нужду. Наши недостатки. Если мы покажем, что боимся уехать – он никогда не даст клятву. Если мы покажем, что готовы умереть – он задумается. А пока он думает – мы живем.

– А если он не задумается? – тихо спросил Каллиакис.

– Тогда, – Палеолог помолчал, и в голосе его вдруг проступила та самая тяжелая, горькая усмешка, от которой у Каллиакиса заледенели пальцы, – тогда ты был прав, и нам действительно стоило уехать. Но сейчас, когда мы здесь, назад дороги нет. Ты понимаешь? Нет.

Он шагнул вперед, к колодцу посреди внутреннего двора, зачерпнул пригоршню воды, выпил. Вода была холодная, с привкусом извести – такая же чужая, как и всё вокруг.

– Почему ты перекрестился, Каллиакис? – спросил он, не оборачиваясь.

– Потому что вы, господин, произнесли имя василевса и клятву на крови в одной фразе, – ответил тот глухо. – И потому что я впервые слышу, чтобы вы говорили с такой… такой ненавистью. Не к врагу. К чужому человеку, который просто делает свое дело. Как и вы.

Палеолог медленно повернул голову. Глаза его блестели в темноте по-волчьи – холодно, пусто, без той человеческой теплоты, что еще теплилась в них днем, когда они только вошли в Арту.

– Его дело, – сказал он, – это сидеть в своей норе и ждать, пока мы издохнем от страха. Мое дело – не дать ему этого сделать. Если для этого придется отрубить ему голову – я отрублю. Даже если это будет стоить мне собственной. Ты понял меня?

– Понял, – сказал Каллиакис. И больше не проронил ни слова.

Ночь стояла темная, безветренная. Где-то далеко, над стенами Арты, медленно плыла луна, круглая, как золотая цепочка с бедра танцовщицы. И такая же холодная.

Глава 7. Ночь в Арте

Ночь выдалась беспокойной. Палеолог не спал – ворочался на жёсткой постели, считал удары сердца, прислушивался к шорохам за дверью. Ему казалось, что кто-то крадётся по коридору, замирает, дышит в замочную скважину. Но всякий раз, когда он вскакивал и хватался за меч, тишина восстанавливалась, и лишь ветер гулял по пустым переходам.

Около полуночи в дверь постучали – три коротких удара, потом два длинных.

– Войдите, – приказал Палеолог, садясь на постели и натягивая кольчугу прямо на голое тело.

Вошел человек, которого Михаил не узнал сначала – невысокий, сутулый, в тёмном плаще с капюшоном, скрывавшим лицо. Но когда незнакомец откинул капюшон, Палеолог увидел старого священника – того самого, что первым пришел в его лагерь под Артой.

– Ты? – удивился Михаил. – Что тебе нужно в такой час?

– Тише, – священник приложил палец к губам и оглянулся на дверь. – Тише, господин. Меня прислали те, кто хочет тебе добра.

– Кто эти люди? – Палеолог не выпускал из рук меч.

– Те, кто устал от деспота. Кто помнит, что Эпир – часть великой древней империи. Кто хочет, чтобы римский орел снова парил над этими землями.

Михаил прищурился:

– Ты говоришь загадками, святой отец. Говори прямо.

Священник подошёл ближе, и в свете масляной лампы Палеолог увидел его глаза – не старческие, выцветшие, как несколько дней назад, а неожиданно острые, цепкие, молодые.