Михаил Палеолог, император Византии

Колдовство! В Римской империи это обвинение было страшнее измены. Изменника можно было покарать – и забыть. Колдуна же следовало не просто казнить – его следовало проклясть, вычеркнуть из памяти, уничтожить все следы его существования, как если бы он никогда не рождался.

Феодор побледнел – не от страха, а от злорадной уверенности, что вот она, разгадка. Вот почему Палеолог так удачлив. Вот почему он выжил там, где другие гибли. Вот почему он не боится – потому что его защищают не ангелы, а бесы.

Но Влеммиду он ничего не сказал. Догадку надо было проверить. Потому что слишком уж много последствий она влекла.

Вторым был Сотирих Хониат. Высокий и сильный от рождения, он с двадцати лет записался в армию. Служил сначала мандатором – посыльным в никейской армии, которая пыталась захватить Адрианополь. Во время македонской кампании стал уже протомандатором – старшим посыльным, потом дорос до таксиapxа. Но офицерская должность так вскружила ему голову, что Сотирих не удержался, и после осады Гревены, маленького городка на юге Македонии, навьючил своих мулов невероятным количеством разграбленной добычи. Но ему и этого было мало, и он реквизировал в разоренной Гревене две повозки, и тоже доверху набил их добычей и отправил в Никею. То же самое повторилось и при осаде двух следующих македонских городов – Верии и Козани. Жители греческого происхождения, у которых отобрали имущество, принялись жаловаться – и, как бы ни была громоздка и неповоротлива армейская структура, их жалобы в конце концов дошли до тех, кто был обязан по долгу службы разбираться с ними – до турмарха и стратилата. Те недолго думая постановили, что Сотирих Хониат обязан вернуть большую часть награбленного, и срезали ему жалованье. Во время следующих осад и штурмов македонских городов за Сотирихом уже следил специально приставленный к нему мандатор, чтобы Хониат не позволил себе ничего лишнего. Это было унизительно – и било по карману: Сотирих искренне считал, что он пошел на военную службу для того, чтобы набивать собственную мошну – а не чтобы платить из собственного кармана.

Сотириха стали точить изнутри злоба и ненависть. И во время похода по северной Македонии он не выдержал, и в ходе одного ожесточенного обстрела со стороны албанцев направил свою стрелу не на них, а на таксиapxа Иерокла Актуария, который до этого дважды изобличал его.

Но это заметили. Дело дошло до стратилата. Тот постановил разжаловать Сотириха из таксиapxа обратно в мандаторы, и еще и наложить на него денежный штраф. Все это настолько распалило Сотириха, что он не выдержал, похитил казну своего полка – бандума – и бежал к султану Кейкавусу в Кони. Сотирих рассчитывал, что там никто и ничто не будет связывать ему руки, и он сможет наконец обогатиться, а потом зажить беззаботной вольготной жизнью.

В Конийском султанате Кейкавуса Сотирих Хониат и познакомился с Михаилом Палеологом. И во время одного из походов на монголов даже служил под его началом. Но это лишь еще больше разожгло зависть и ненависть Сотириха – почему он служит кем-то вроде младшего офицера, а Палеолог – командует им и другими, хотя оба они – всего лишь беглые никейцы?

В итоге Хониат разочаровался и в султане Кейкавусе, и в самой идее службы у иноземцев, и решил вернуться обратно в империю. Добравшись до Никеи, он попытался быстро поправить свое материальное положение, и пообещал одному купцу доставить ему двести амфор оливкового масла по дешевке – якобы у него остались связи в султанате Кейкавуса, где такое масло продавалось чуть ли не даром. Взял у купца аванс – и скрылся с глаз, обосновавшись у одной женщины, которая торговала жареной рыбой в порту. А заодно и своим собственным телом. Впрочем, Хониата это не смущало – теперь его мало что смущало.

Но Сотириху не повезло – купец оказался настырным, не захотел терпеть убытка, тем более от какого-то проходимца, которого увидел первый раз в своей жизни, и нашел Хониата. В жалкий маленький домик торговки рыбой он нагрянул в сопровождении стражников, которым посулил награду, если они помогут ему поймать и наказать мошенника и клятвопреступника Сотириха.

Сотириха бросили в долговую тюрьму. У него был месяц на то, чтобы найти деньги и возместить купцу его потери. Но никаких денег у Сотириха не было – как и возможности их достать. Торговка рыбой тут же отвернулась от него, когда стало ясно, что этот богатый господин – на самом деле нищий, да к тому же мошенник. А купец нанял стражника тюрьмы, чтобы тот каждый день бил Сотириха тростью – чтобы тот поскорее расплатился. Трость причиняла Сотириху страдания, но никак не способствовала тому, чтобы он нашел деньги – ему их просто неоткуда было взять. И тогда доведенный до отчаяния мошенник решил совершить еще одно, намного более грязное мошенничество. Он вспомнил, под чьим началом служил у султана Кейкавуса. Вспомнил все малейшие нелицеприятные подробности своей службы под командованием Палеолога. А то, что не вспомнил, приукрасил при помощи своей буйной фантазии. И, чтобы придать своим измышлениям флер убедительности, обвинил Михаила Палеолога в… колдовстве.

В долговой тюрьме Никеи, где Сотириха Хониата ежедневно били тростью, он пришёл к простой мысли: деньги у него появятся, только если кто-то могущественный захочет их заплатить. Но кто захочет выкупать из тюрьмы неудачливого вора и мошенника? Только тот, кто боится его молчания больше, чем огласки.

И Сотирих начал действовать как опытный осведомитель. Он попросил свидания с тюремным смотрителем. Когда Сотириха – грязного, оборванного, в лохмотьях и кровавых ссадинах – притащили к смотрителю тюрьмы и грубо бросили ему под ноги, Сотирих, отдышавшись, заявил:

– Я знаю то, что погубит Михаила Палеолога. Если меня выслушают люди, у которых есть уши и верность василевсу, они поймут: этот полководец – не просто честолюбец, но слуга дьявола.

Смотритель тюрьмы помрачнел. Он насмотрелся в своем заведении немало подобного сброда, и знал, что эти мошенники и клятвопреступники готовы пойти на все, лишь бы выкрутиться из той зловонной бездны, в которую провалились. Ради того, чтобы избавиться от мучений и прожить хотя бы один лишний день, они наговорят все, что угодно. Смотритель подал знак надсмотрщику, чтобы тот всыпал хорошенько этому Сотириху, и утащил того обратно в его зловонную камеру, в которой было неуютно даже крысам.

Но Сотирих опередил его:

– Через моего близкого родственника я уже передал сообщение о колдовстве Палеолога в личную канцелярию василевса. Родственник доставит мой донос туда уже сегодня. Но мне бы хотелось, чтобы меня выслушал стратиг Фессалоник. Ему я хочу изложить детали и факты, которые подтвердят, что все, о чем я говорю – подлинная правда.

Смотритель тюрьмы застыл. Сказанное Сотирихом совершенно меняло дело. Если он не врет, и действительно передал донос в канцелярию василевса, то его нельзя трогать. Наоборот, его надо даже охранять! Ведь василевсу точно не понравится, если что-то случится с человеком, который готов свидетельствовать о колдовстве против его священной особы. И встречу со стратигом Фессалоник, Полидевком Синкеллом, надо устроить как можно скорее.

Впрочем, когда смотритель тюрьмы добрался до роскошного беломраморного дворца стратига, и доложил о происшествии во временной его попечению тюрьме, Полидевк Синкелл посмотрел на него так, как смотрят на вошь – грязную ничтожную вошь, которую только и следует что раздавить большим пальцем:

– Этим делом займется чиновник моей канцелярии. А сейчас проваливай!

И он посмотрел на смотрителя так, что тот исчез быстрее, чем исчезают капельки воды на раскаленной сковородке.

Чиновник канцелярии стратига не стал вызывать Сотириха Хониата к себе, а пришел в его маленькую грязную камеру, где Сотирих скрючился на охапке вонючей соломы. Острые, глубоко посаженные глаза чиновника внимательно оглядели внутренности камеры, потом сфокусировались на лице Сотириха.

– Я слушаю. Говори все, что знаешь. – Тон чиновника был безразличным – но внимательный слушатель мог бы различить в нем нотки тщательно скрытой брезгливости.

Однако если чиновник рассчитывал смутить Сотириха, или вывести его из равновесия, то он просчитался – Сотирих был готов к расспросам и собирался выложить все, что в его воображении успело сложиться в стройную и предельно зловещую картину.

– Я служил под началом этого архонта, Михаила Палеолога, в Конийском султанате владыки Кейкавуса, – мрачно начал он. – Мы обе сбежали из Никейской империи – каждый по своим причинам. Но если я с первого же дня осознал страшную ошибку, которую совершил, и делал все, чтобы только вернуться обратно, то Палеолог вел себя иначе. Его служба у султана Кейкавуса была не просто наёмничеством.

– А чем же? – лениво поинтересовался чиновник. – Он что, собирал сведения о продавцах “почти бесплатного” оливкового масла, чтобы потом предложить его никейским купцам?

Сотирих скрипнул от досады зубами. Этот хлыщ, этот проклятый чиновник из канцелярии стратига был вовсе не так прост! Похоже, что всем этим мерзавцам, что сидели на службе в беломраморном дворце стратига, не просто так платили повышенное жалованье! «С ним надо держать ухо востро», – мрачно подумал про себя Сотирих Хониат. Но отступать ему было уже некуда…

Сотирих изобразил на своем грязном лице усмешку:

– Если он и интересовался маслом, то исключительно с магическими целями. – Он посмотрел чиновнику прямо в глаза: – Дело в том, что Михаил Палеолог, находясь в Конии, вступил в тайный союз с персидскими магами. Я сам видел это. А сделал он это потому, что… – Сотирих выдержал эффектную паузу и бросил прямо в лицо собеседнику: – …что искал способ обрести верховную власть. Но не военным путём, не как удачливый военачальник или полководец – а через «гоетию», вызывание демонов.

– Через вызывание демонов, – словно механизм, повторил чиновник. – Ты видел это, Сотирих? Ты видел демонов?

– Почему вы об этом спрашиваете? – окрысился Сотирих Хониат – в то время, как его мозг лихорадочно соображал.

– Но ты же сказал – «я сам видел это». Вот я и спрашиваю, – бесстрастно проговорил чиновник.

Сотирих задумался. Точнее, сделал вид.

– Нет, самих демонов я не видел, – протяжно произнес он. – Но однажды под стенами крепости, где мы стояли лагерем против монголов, Палеолог отлучился в степь вместе с каким-то безбородым старцем в чёрной повязке на голове. Я, движимый подозрением, проследил за ним. Ночь была лунная, и все было хорошо видно. Они начертили круг, крысиными кишками соединили его с трупом сокола, и старец что-то зашептал на варварском наречии. Наутро Палеолог вернулся в лагерь и сказал, чтобы мы готовились к битве. Но он был очень веселым и довольным и сказал, что битва будет легкой для нас. Ему никто не поверил – думали, что он просто подбадривает нас, хотя монголов было очень много, и мало кто надеялся выйти из этой битвы живым. Но в тот же день монгольский отряд, который должен был нас уничтожить, внезапно рассыпался и бежал – хотя не было ни ветра, ни другой причины. И мы даже не успели изготовиться к битве и встать в строй, чтобы пойти против него. – Он сделал красноречивый жест рукой в воздухе: – Что это, как не колдовство?

Чиновник пожевал губами:

– Да, что-то есть похожее. – Он смерил взглядом Сотириха. – Хорошо, я доложу своему начальнику. Он распорядится, что делать с тобой.

Поздно вечером в камеру к Сотириху вбежал смотритель тюрьмы с двумя стражниками.

– Собирайся! – Нагнувшись к Сотириху, смотритель дернул его за руку. – Сейчас тебя отвезут в императорскую канцелярию. Смотри, веди себя там правильно, и честно отвечай на все вопросы, которые тебе зададут! Без малейшей утайки!

Сотирих с презрением посмотрел на него и подумал: «Я уж сам разберусь, как вести себя! Не твоего собачьего ума дело, презренный выродок!»

Но вслух он ничего не сказал – собачиться со смотрителем тюрьмы было еще рано. Может быть, он сделает это когда-нибудь потом – когда его план сработает. И он получит и свободу, и деньги, и хорошую должность. Что-то подсказывало Сотириху, что все будет именно так.

Хониата вывели на улицу. Он поежился от пронзительного ветра и от свежего воздуха – в отличие от тюрьмы, на улице не пахло гнилой соломой и не воняло человеческими испражнениями и крысиным пометом.

Стражники посадили его в скрипучую деревянную повозку. Один из них накинул на голову Хониата плотную рогожу, с силой ткнул его в бок:

– Не высовывайся! И не глазей по сторонам! Никто не должен видеть тебя – и ты тоже не должен ничего видеть. Понял, дурень?

«Мы еще поглядим, кто окажется дурнем, а у кого голова работает дай Боже!» – мстительно подумал Сотирих.

Повозка тронулась. Дорога была неровной, и Сотириха постоянно подбрасывало вверх – после чего он падал вниз, и доски повозки больно впивались ему то в бок, то в правое колено. Но он стоически молчал, не подавал голоса. Он понимал, что сейчас будет решаться его судьба. В самом прямом смысле этого слова.

Примерно через полчаса повозка остановилась. Сотириха Хониата грубо выдернули за плечо, мешковина сползла с головы, и он, прищурившись, увидел не беломраморный дворец, какой он ожидал, а массивные, окованные полосками ржавого железа ворота в глухой стене из тёсаного камня. Никакой парадности. Только запах сырости, старой кожи и дерева от ближайших солдатских казарм и – чуть дальше – ладана из дворцовой часовни.

– Где мы? – сипло спросил Сотирих.

Стражник вместо ответа толкнул его в спину. Ворота открылись без скрипа – их явно часто смазывали, чтобы никто снаружи не слышал, кто входит и выходит.

Внутренний двор оказался тесным, вымощенным серыми плитами, кое-где проросшими мхом. По периметру тянулись узкие окна-бойницы с решётками. Ни фонтанов, ни мраморных львов, ни пёстрых мозаик – только голый служебный двор императорской канцелярии. Сотирих понял, что его привезли не к парадному входу, а чёрным ходом – как вещь, которую не принято показывать.

Его провели через низкую дверь в длинный коридор со стрельчатым сводом. Стены здесь были покрыты тёмной краской, кое-где облупившейся. Горели только два масляных светильника на железных кронштейнах – света хватало ровно на то, чтобы не споткнуться о ступеньку. Воздух спёртый, тяжёлый, пахло воском, чернилами и ещё чем-то кислым – как в помещении, где месяцами не проветривали.

– Канцелярия паракимомена, – шепнул один из стражников второму, но Сотирих услышал.

Но дальше все переменилось. Два поворота коридора – и Сотириха втолкнули в огромную приемную.

Приёмная поразила Сотириха контрастом. Вместо сырого коридора – просторная комната с мраморным полом – холодным, но чистым, высоким резным потолком и тремя узкими окнами из настоящего стекла. Такие стекла были настоящей редкостью – редкостью даже для царского дворца. На подоконниках стояли глиняные горшки с какими-то низкорослыми ароматными травами, чтобы перебить запах города.

Вдоль стен – деревянные скамьи, покрытые тёмно-синими войлоками. На одной из них, вытянув ноги, сидел пожилой священник с усталым лицом и листал свиток. Монах? Или тайный советник? Сотирих не понял. Священник даже не поднял головы – привык к таким визитёрам.

Посреди комнаты стоял дьякон в простой чёрной рясе, молодой, с живыми глазами и тонкими длинными пальцами, перепачканными чернилами.

– Ты Сотирих Хониат, бывший таксиарх? – спросил дьякон без тени презрения, скорее профессионально-нейтрально. – Паракимомен примет тебя через час. Пока будешь ждать, ты ничего не будешь пить и есть. Тебе нельзя отвлекаться.

– Мне… – начал Сотирих, но дьякон перебил:

– Тебе сейчас предстоит говорить правду. Если ты хоть раз солжёшь, тебя отправят не в долговую тюрьму, а в «келлу» при канцелярии – там не бьют тростью. Там выбивают зубы и калёным железом прижигают пятки, чтобы ты вспомнил всё, что забыл. – Дьякон улыбнулся, но глаза у него остались адски холодными. – Жди.

Он вышел, оставив Сотириха одного со священником. Тот так и не поднял головы.

Час ожидания тянулся медленно. Сотирих пытался продумать каждое слово, но мысли путались. Гулко стучало сердце. «Я не вру, – твердил он себе, – Палеолог действительно колдун. Я просто вспомнил то, что раньше не понимал». Он повторял это так часто, что в какой-то момент сам почти поверил в собственную ложь.

Наконец дьякон вернулся, махнул рукой:

– Иди. И ничего не трогай. Иначе руку отсекут!

Он провёл Сотириха в кабинет паракимомена.

Это была небольшая, почти квадратная комната с низким сводчатым потолком, из-за чего казалось, что потолок давит на плечи. Пахло здесь сложно: воском от свечей в бронзовом подсвечнике, старым пергаментом и чем-то горьковатым – то ли полынь, то ли лавр, которые жгли в жаровне для отпугивания злых духов. Сама жаровня стояла в углу, в виде медного льва с открытой пастью – из неё поднимался тонкий сизый дымок.

Стены от пола до середины были обшиты тёмным деревом с резными коптскими крестами – ведь сам паракимомен был родом из Египта, из знатного рода с греческими корнями. Выше дерева – гладкая штукатурка, выбеленная мелом, без единого изображения. Ни икон, ни мозаик. Только напротив входа висело небольшое распятие из слоновой кости, тонкой работы, с едва заметными каплями крови на рёбрах Христа.

В центре комнаты стоял массивный стол из тёмного дуба на львиных лапах. На столе – стопка свитков в кожаных тубусах, масляная лампа под зелёным абажуром (свет приглушённый, как в келье), чернильница с сандаловым деревом и три писчих пера из крыльев вороны – чёрные, жёсткие. Никаких украшений.

Сам Евсевий Схоластик сидел за столом не в кресле, а на простом дубовом табурете, поджав под себя ногу – так, что край тёмной мантии касался пола. Это был мужчина лет пятидесяти, сухой, с длинными седыми волосами, зачёсанными назад и стянутыми узким ремешком на затылке. Лицо – аскетичное, с острыми скулами, глубокими морщинами от носа к углам губ и тёмными, почти чёрными глазами без блеска. Глаза не моргали. Они смотрели на Сотириха так, будто видели его насквозь – сквозь грязь, ссадины, рваные лохмотья, сквозь его страх и наглую самоуверенность.

На стене за спиной паракимомена, на отдельном крюке, висел меч – не парадный, а самый настоящий, с потёртым эфесом и едва заметными зазубринами на лезвии. Напоминание: этот чиновник не просто перебирает бумаги.

– Подойди, – сказал Евсевий тихо. Голос оказался низким, грудным, без придворного жеманства – настоящий голос человека, который привык приказывать, а не просить.

Сотирих сделал два шага и остановился.

– Ближе, – не повышая тона, добавил паракимомен. – Я не кусаюсь.

Сотирих подошёл вплотную к столу. Теперь он ясно видел кожу на пальцах Евсевия – сухую, с тёмными пятнами, как у старых монахов. На указательном пальце правой руки – серебряное кольцо с печаткой, на которой вырезана хризма – монограмма Христа. И никаких других украшений.

– Смотри мне в глаза, – велел паракимомен. – И не отводи взгляд, пока я говорю. Ты обвиняешь Михаила Палеолога в колдовстве. Это тяжкое преступление. За ложный донос полагается смертная казнь. Ты это знаешь?

– Знаю, – ответил Сотирих, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Тогда говори. С самого начала. Не торопись. Не добавляй лишнего. Но и ничего не утаивай. – По его лицу пробежала тень усмешки: – Я сразу пойму, если ты солжёшь.

Он откинулся на табурете, сложил руки на груди и замер – как статуя, как судья из древней трагедии. Лампа под зелёным абажуром отбрасывала тени на его лицо, делая его похожим на лик с плохой иконы – слишком строгим, почти нечеловеческим.

Сотирих сглотнул. Он вдруг понял, что все его приготовленные речи, все драматические паузы и эффектные жесты – ничто перед этим человеком. Но отступать было некуда.

– Владыка, – начал он хрипло, – я расскажу всё, как было. В Конийском султанате…

И он заговорил – осторожно, но настойчиво, вплетая правду в ложь, а ложь в правду, как учила его жизнь вора и предателя.

А Евсевий Схоластик слушал. Не перебивал. Не задавал вопросов. Только изредка шевелил пальцами – как будто перебирал невидимые чётки. Или сжимал невидимое горло.

Час был поздний. В узкие окна давно заглянула ночь. И в этой тёмной комнате, где пахло полынью и древними обвинениями, решалась судьба не только Сотириха Хониата – но и человека, которому через несколько лет, возможно, предстояло стать императором.

Или погибнуть раньше – так и не став им.

– Спросите любого, кто был с ним в том походе: почему татары бежали под Юльбенисом, когда до этого они не бежали никогда? Я видел его лицо в тот вечер – на нём была не людская усмешка, а звериная. И потом, когда я лежал в тени, без сил он нестерпимой жары, то видел – он сам поил коня не водой, а настоем на корнях, которые дала та ведьма с ночного торжища в Филадельфии. Я молчал, потому что боялся, но теперь, когда меня бьют тростью за долги, какой мне страх? Пусть Бог рассудит.

Паракимомен Евсевий Схоластик моргнул.

– Не поминай Господа всуе, – тихо предупредил он. – Дальше.

Хониат пытался понять, произвел ли его рассказ должное впечатление на паракимомена – но понять это было невозможно, Евсевий Схоластик давно научился делать свое лицо настолько непроницаемым, что на нем не читалось никаких мыслей, никаких чувств. «Словно закопченная поверхность глиняного горшка, который сто лет стоял в печи и который никто не чистил», – с неудовольствием подумал Хониат, и продолжал:

– Один раз после штурма небольшой крепости Палеолог приказал отложить в сторону всех убитых младенцев мужского пола. Не мужчин – а именно младенцев. – Сотирих пожал плечами: – Ну, наше солдатское дело – выполнять приказы, мы и отложили их, не спрашивая. А он потом долго бродил среди этих тел, вглядывался им в лица – выбирал нужного ему покойника. И выбрал в итоге одного младенчика – ладно скроенного, с серыми глазами. А на следующий день Палеолог перед самым сражением приложил свой меч ко лбу этого убитого младенца, чтобы сделать клинок неотразимым. И именно поэтому все воины под началом Палеолога чувствовали странную покорность, будто их воля подавлена. И нас ведет вперед Палеолог – и его заколдованный клинок.

– Дальше, – без паузы потребовал паракимомен. – Или это – все?

Сотирих подался вперед.

– Хорошо, что я оказался здесь, в вашем кабинете. Потому что только тут я чувствую безопасность и могу поведать самое важное. – Он на мгновение умолк – но на паракимомена это не произвело ровным счетом никакого впечатления. Сотириху пришлось продолжать:

– У одного сирийского ремесленника Михаил Палеолог заказал некую восковую фигурку. Ремесленник принес ее ему прямо в султанский дворец – так, чтобы никто не увидел. А Палеолог назвал её именем «Феодор Ласкарис» и каждую пятницу протыкал иглой в области печени. Когда из Никеи в султанат пришли вести о том, что василевс… нездоров, Палеолог проронил что-то вроде: «Метод работает». – Сотирих пожал плечами: – Возможно, я передаю его слова не совсем точно – но смысл был такой.

– Как ты мог увидеть эту фигурку, если сам же говоришь, что было сделано все, дабы никто на свете не мог ее увидеть? – отрывисто осведомился паракимомен.

– Очень просто. У Палеолога как-то сломалась игла – а дело было в пятницу, он явно не мог откладывать магическую церемонию. Вот он и стал искать иглу – достаньте, мол, да побыстрее! А подходящая длинная и острая игла нашлась как раз у меня.

– Ну еще бы, – осклабился паракимомен, – ты же умеешь таскать чужое имущество. – Он смерил Сотириха взглядом: – И где же эта восковая фигурка? Очевидно, Палеолог привез ее с собой в Никею?

– Я не знаю… Столько лет прошло. Надо сделать у него дома обыск – скорее всего, она где-то спрятана.

– В том-то и дело, – проронил паракимомен, – у него уже делали обыск. Искали любые предметы, связанные с колдовством. Но никакой восковой фигурки не нашли.

– Возможно, он и уничтожил ее… из страха разоблачения. Он же знал, что по крайней мере, я знаю об этой фигурке!

Паракимомен холодно посмотрел на него:

– Да, но если передавать священной особе василевса донос о том, что Михаил Палеолог использовал для колдовства против него восковую фигурку сирийской работы, то по правилам необходимо приложить и саму фигурку. А раз фигурки нет, и ты не знаешь, где она, то – по тем же правилам – необходимо абсолютно точно удостоверить правдивость твоих слов о том, что фигурка все-таки была.

– Я сказал все, что знал о ней! – почти выкрикнул Сотирих.

– Слова, которые произносит рот человеческий, должно подтвердить железо. Таковы старые правила, – равнодушно проронил паракимомен. – Сейчас тебя отведут в подвал – в «келлу», пыточную камеру. Там палач трижды приложит к твоему телу брусок раскаленного железа. Если на тебе не будет после этого ожогов – значит, ты рассказал правду. Если же нет… – Паракимомен развел руками: – Не обессудь – ты сам пришел в императорскую канцелярию. И о лжесвидетельстве тебя предупредили при входе. Ты сказал, что все понял, и будешь говорить правду, и только правду.