Михаил Палеолог, император Византии

– Деспот не даст клятвы, – прошептал священник. – Он готовится напасть на тебя. Его согласие на подписание договора – ловушку. Завтра, во время торжественной церемонии, его люди перережут твоих воинов, а тебя возьмут в плен. И отправят в Константинополь, к латинянам, как дорогой подарок. И залог будущего союза Эпира с Латинской империей. Чтобы не стать частью Византии, деспот решил пойти на союз с латинскими дьяволами.

Палеолог почувствовал, как кровь отливает от лица.

– Откуда ты знаешь?

– Я исповедую его советников, – усмехнулся священник. – Люди на исповеди говорят правду. Даже такую, которая может стоить им жизни.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Потому что я ромей, – просто ответил священник. – И потому, что деспот забыл, кому он обязан своим троном. Наш предок, Михаил I, признавал власть Никеи. И мы, его верные потомки, хотим, чтобы так было и дальше.

Он достал из-под рясы свёрток – пергамент, скреплённый тремя печатями.

– Вот. Клятва деспота. Уже подписанная. И скреплённая печатью. Осталось только объявить о ней принародно.

Палеолог взял пергамент, развернул. Да, это была та самая клятва, которую он требовал от Комнина накануне – признание верховной власти Феодора Ласкариса, отказ от самостоятельной внешней политики, обязательство не воевать с Никеей. И внизу – подпись деспота, не слишком разборчивая, но, судя по всему, подлинная.

– Как тебе удалось? – выдохнул Михаил.

– У деспота есть младший брат, Иоанн, – сказал священник. – Он давно мечтает занять место Михаила. И он подписал эту клятву от имени старшего брата. Печать – настоящая. Деспот никогда её не прячет, слишком самоуверен. А Иоанн… Иоанн знает, где она лежит.

Палеолог молчал, переваривая услышанное.

– Завтра, – продолжил священник, – когда деспот прикажет напасть, ты предъявишь эту грамоту. Его люди увидят подпись и печать. Они не посмеют ослушаться. Деспот окажется в западне – если он нарушит собственную клятву, он будет проклят церковью. А в Эпире это что-то да значит.

– А если он всё же нападёт на меня? Обвинит во лжи, в клятвопреступлении – и нападет?

В помещении воцарилась тишина. Михаил Палеолог явственно слышал собственное дыхание – и глухой стук своего сердца.

– Тогда ты умрёшь, – пожал плечами священник. – Но умрёшь с оружием в руках, как воин. А не в темнице, как пленник.

Священник развернулся и ушёл так же тихо, как и пришёл. Палеолог остался один, сжимая в руке пергамент.

«Вот она, цена власти, – подумал он. – Предательство. Подлог. Игра чужими жизнями. И я играю в эту игру, потому что выбора нет».

Он не спал до утра. А когда рассвело, надел парадные доспехи, повесил на пояс меч и спрятал за пазуху клятву, скреплённую украденной печатью.

Сегодня решалась его судьба. И судьба Эпира. И, возможно, судьба всей Римской империи.

Утро выдалось хмурым, словно сама природа предчувствовала кровь. Тяжёлые тучи нависли над Артой, закрывая солнце, и редкие капли дождя барабанили по каменным плитам двора перед дворцом деспота. Палеолог, в парадных доспехах, с мечом на боку и пергаментом за пазухой, стоял в окружении своих воинов – их осталось всего сорок семь из прежних ста двадцати. Горы, стычки, болезни и дезертирство сделали своё дело.

– Бледный ты какой-то, господин, – заметил фракиец с обрубленным ухом, которого люди прозвали Ухорван. – Ночь не спал?

– Спал, – соврал Палеолог. – Но сны были плохие.

– Плохие сны – к хорошему дню, – философски заметил Ухорван и сплюнул сквозь зубы. – Моя бабка всегда так говорила.

Двор постепенно заполнялся народом. Архонты, священники, купцы, простые горожане, которым разрешили посмотреть на церемонию – деспот хотел, чтобы его величие видели все. В глубине двора, на возвышении, стоял деревянный дубовый трон, покрытый пурпурной тканью – дешёвое подражание константинопольскому величию, но для Эпира и такое сходило за роскошь.

Деспот Михаил II Комнин Дука появился с опозданием – больше чем на час. Он был облачён в расшитый золотом далматик, на голове – золотой венец, на шее – тяжёлая цепь с рубинами. Свита его насчитывала не менее сотни вооружённых людей – значительно больше, чем было у Палеолога. И все они, Михаил заметил, имели при себе мечи, а не церемониальные кинжалы.

– Дорогой гость, – деспот распростёр объятия, подходя к Палеологу. – Сегодня великий день. Сегодня Эпир и Никея скрепят свой союз навеки.

– Навеки – долгий срок, – ответил Михаил, пожимая протянутую руку. – Дай Бог, чтобы мы оба его пережили.

Деспот усмехнулся, но глаза его остались холодными. Ледяными.

Церемония началась по всем правилам. Священники пропели псалмы, дьяк зачитал длинное вступление о единстве ромейского народа, об общей вере, об общей судьбе. Палеолог слушал вполуха, ощущая, как пергамент жжёт грудь через ткань хитона. Где-то на середине чтения он заметил движение в толпе – два десятка вооружённых людей деспота незаметно перекрыли выход со двора. Другие рассредоточились вдоль стен, заняв места лучников.

Ловушка захлопывалась.

– А теперь, – провозгласил деспот, когда чтение закончилось, – я, Михаил Комнин Дука, деспот Эпира, перед лицом Господа и этих свидетелей приношу клятву верности…

Он не договорил. Палеолог шагнул вперёд и вытащил пергамент.

– Не надо клясться, деспот, – громко сказал он, так чтобы слышали все. – Ты уже дал клятву. Три дня назад. Своей подписью и своей печатью.

Деспот замер. В его глазах мелькнуло недоумение, затем удивление, затем – ярость.

– Что ты несёшь, никейский пёс? – прошипел он. – Я ничего не подписывал.

– А это? – Палеолог развернул пергамент, показывая его сначала деспоту, затем толпе. – Это разве не твоя подпись? Не твоя печать?

Деспот побледнел. Он узнал печать. Он узнал даже подпись – искусно подделанную, но настолько похожую, что отличить мог только он сам. Но толпа не знала почерка деспота. Толпа видела печать – священную, неприкосновенную. И подпись красными чернилами, скрепляющую волю владыки.

– Это… это подлог! – закричал деспот. – Кто-то украл мою печать! Стража! Взять его!

Стража двинулась вперёд, но Палеолог не отступил.

– Подлог? – переспросил он, повышая голос. – А может быть, ты просто хочешь нарушить клятву, деспот? Которую ты уже начал произносить здесь перед всеми? Может быть, ты – клятвопреступник, который не боится ни Бога, ни людей?

В толпе зашумели. Клятвопреступление – страшное обвинение для христианского правителя. Даже самые верные сторонники деспота заколебались.

– Я не клятвопреступник! – взревел деспот, хватаясь за меч. – Это ты – лжец, Палеолог! Ты пришёл погубить Эпир! Ты – пёс Ласкариса, который хочет отнять нашу свободу!

– Свободу? – усмехнулся Михаил. – Какую свободу, деспот? Свободу грабить своих же крестьян? Свободу воевать с болгарами, которые вас же и разбили в пух и прах при Клокотнице? Свободу гнить в забвении, вне веры наших предков, пока латиняне правят в Константинополе?

Деспот выхватил меч.

– Заткнись! – заорал он. – Заткнись, или я…

– Или ты что? – Палеолог тоже обнажил клинок. – Убьёшь меня? Убей. Но знай: убивая посла, ты убиваешь последний шанс Эпира на мир с Никеей. Василевс Феодор никогда не простит тебе этого!

На секунду воцарилась тишина. Все смотрели на двух мужчин – деспота в золоте и пурпуре, и никейского военачальника в поношенных тусклых доспехах. А потом кто-то из толпы крикнул:

– Печать! На пергаменте печать! Деспот поклялся!

– Поклялся! – подхватил другой.

– Клятву дал – выполняй!

Деспот заметался. Он понимал, что если сейчас отдаст приказ атаковать, часть его людей не подчинится – слишком велик грех клятвопреступления. Но если он уступит, то потеряет лицо перед всей Артой.

Он выбрал третье – безумное, жестокое, непоправимое.

– Рубите всех! – заорал он. – Всех никейцев! Никого не щадить!

Глава 8. Кровь во дворе

Первый удар пришёлся на Ухорвана. Копьеносец деспота, здоровенный детина с лицом, сильно изъеденным оспой, вонзил копьё фракийцу прямо в живот – так глубоко, что остриё вышло из спины. Ухорван охнул, схватился за древко, но не упал – вместо этого он рванулся вперёд, по живому мясу насаживаясь на копьё ещё глубже, и рубанул мечом по голове нападавшего. Копьеносец рухнул с разрубленным черепом, а Ухорван, шатаясь, сделал ещё два шага и осел на колени, заливая камни кровью.

– К бою! – закричал Палеолог, отбивая удар сразу двух мечников. – К бою, братья! За империю! За нашу православную веру!

Сорок семь никейцев против сотни эпиротов – шансов не было. Но шансы вообще редко бывают на стороне правых. Правые просто умирают чуть медленнее, успевая забрать с собой больше врагов.

Палеолог рубился, как одержимый. Его меч из египетской стали пел смертную песню, разрубая кожаные и железные доспехи, ломая кости, разбрызгивая кровь во все стороны. Он не считал убитых – счёт был не для него, счёт вели ангелы, спустившиеся с небес посмотреть на эту бойню. Он просто двигался, уклонялся, парировал и атаковал – снова и снова, пока мышцы не начали гореть огнём, а дыхание не превратилось в хриплый, надсадный кашель.

Рядом бился Каллиакис – тот самый тощий, вечно дрожащий турмарх, который ещё вчера боялся собственной тени. Он дрался отчаянно, не слишком умело, но с такой неподдельной яростью, что враги шарахались от него, принимая за безумца. Кровь текла по его лицу из рассечённой брови, но он не замечал – только выкрикивал какие-то бессвязные проклятия и размахивал мечом, словно смертной косой.

– В круг! – скомандовал Палеолог, заметив, что их оттесняют к стене. – В круг, спиной друг к другу!

Никейцы сомкнулись, образовав живое кольцо. Теперь эпироты не могли зайти с тыла – каждый удар приходился в щиты и мечи, ощетинившиеся во все стороны. Это было единственное, что спасло их от немедленного уничтожения.

– Где деспот? – прохрипел Палеолог, оглядываясь.

Деспот Михаил Комнин исчез. Его не было ни среди сражающихся, ни на возвышении. Трон пустовал, пурпурная ткань валялась на земле, истоптанная сапогами.

– Сбежал, гад, – выдохнул кто-то из никейцев. – Свинья жирная…

– Сбежал или бросился за подмогой, – поправил Палеолог. – Держите строй! Не расступаться!

Бой продолжался ещё четверть часа. Эпироты, лишённые командования, дрались неорганизованно, наскоками, и каждый раз откатывались назад, натыкаясь на ощетинившийся строй никейцев. Но и ряды никейцев тоже таяли – один за другим падали воины, пронзённые копьями или стрелами, и их места в кругу занимали живые, и круг становился всё меньше, а груда тел вокруг – всё выше.

Палеолог краем глаза заметил священника – того самого, что принёс ему пергамент. Старик стоял у колонны, прижимая к груди крест, и его губы шевелились в безмолвной молитве. Вокруг него кипела битва, но ни один меч не коснулся его – словно сам Господь поставил невидимую стену между ним и безумием.

«Молитесь, святой отец, – подумал Михаил, отбивая очередной удар. – Молитесь – может быть, Господь услышит нас сегодня».

Но Господь сегодня, видимо, был занят более важными делами…

В какой-то момент – Михаил потерял счёт времени – перед ним вырос новый противник – высокий, плечистый, в полном железном доспехе, с большим норманнским мечом, который он держал обеими руками. Глаза воина смотрели холодно и спокойно – этот ничего не боялся, этот убивал профессионально, без лишних эмоций.

– Я – Торстейн из Уппсалы, – представился он. – Командир шведских наёмников деспота. Ты хорошо дрался, никеец. Но сейчас умрёшь!

Палеолог не ответил – он только крепче сжал рукоять меча.

Они сошлись с такой силой, что искры посыпались из-под клинков. Торстейн был сильнее – это чувствовалось с первых секунд. Каждый его удар заставлял Михаила прогибаться, отступать, искать опору. Норманнский меч гудел в воздухе, как рассерженный пчелиный рой, а египетская сталь Палеолога, хоть и была острее, не могла соперничать с огромной железной массой.

– Слаб, – усмехнулся Торстейн, нанося удар за ударом. – Все вы, никейцы, слабы. Сидите в своей конуре и боитесь высунуть нос. А мы воюем. Мы убиваем.

Он сделал выпад, и Палеолог, не успев уклониться, получил удар по левому плечу. Кольчуга выдержала, но рука онемела – меч едва не выпал из пальцев.

– Ещё один, – прищурился Торстейн, занося меч для последнего удара, – и твоя голова украсит стену деспота.

И в этот момент случилось чудо.

Каллиакис, тот самый тощий, ничтожный Каллиакис, которого Палеолог считал подлым шпионом и трусом, бросился между ними, принимая удар на себя. Норманнский меч вошёл ему в бок – глубоко, по самую рукоять. Каллиакис вскрикнул – тонко, по-детски – и рухнул на камни, обливаясь кровью.

Но это мгновение оказалось решающим. Торстейн, отвлёкшись, оставил открытой шею – и Палеолог не упустил шанса. Его меч, описав короткую дугу, вонзился точно в незащищённое горло наёмника из далекой Швеции.

Торстейн захрипел, инстинктивно схватился за рану, выронил свой огромный меч и рухнул на колени. Кровь хлестала из перерубленной сонной артерии, заливая доспехи, камни, лицо Палеолога. Через несколько секунд командир наёмников замер, скорчившись, как огромная, сломанная кукла. Вся его сила ушла в небытие – туда, откуда нет возврата.

Смерть Торстейна деморализовала эпиротов. Они отступили – сначала на шаг, потом на десять, потом побежали, бросая оружие и щиты. Никейцы не преследовали – у них не было сил.

Палеолог опустился на колени рядом с Каллиакисом.

– Зачем? – спросил он, глядя в бледное, залитое кровью лицо турмарха. – Зачем ты это сделал?

Каллиакис открыл глаза – мутные, уже почти ничего не видящие.

– Вы… вы не пёс, господин, – прошептал он. – Вы… вы император… настоящий… а я… я просто хотел… чтобы вы знали…

Он не договорил. Глаза его остекленели, голова упала набок.

Палеолог закрыл ему веки. Собственной рукой. Как брату.

Глава 9. Победа ценою в жизнь

Деспота Михаила Комнина нашли в винных погребах дворца – он сидел среди огромных бочек, обняв массивный глиняный кувшин с вином, высотой почти в рост человека, и дрожал крупной, истеричной дрожью. Один из его слуг, тоже укрывшийся в подвале, указал никейцам место, и через десять минут деспот Эпира стоял на коленях перед Палеологом, грязный, мокрый от пролитого вина, без венца и без цепи.

– Не убивай меня, – бормотал он, глядя в пол. – Не убивай, Палеолог. Я сделаю всё, что захочешь. Я подпишу любую клятву. Я признаю власть Ласкариса. Я… я отдам тебе половину казны. Только не убивай!

Палеолог смотрел на него сверху вниз и чувствовал не триумф, а глухую, давящую тоску.

Когда-то этот человек был воином. Когда-то он сражался с латинянами, с болгарами, с албанцами, с собственными братьями. Когда-то он мечтал о величии Эпира. А теперь он сидел в подвале среди винных бочек и просил пощады, как последний трус.

– Встань, – сказал Палеолог. – Я не убиваю безоружных.

Он помог деспоту подняться – тот шатался, не в силах держаться на ногах, и пришлось подхватить его под локоть.

– Ты убил моих людей, – продолжил Михаил, глядя ему прямо в глаза. – Ты пытался убить меня. Ты предал клятву, которую дал – пусть и не по своей воле, но дал. По законам Римской империи, я имею право казнить тебя на месте.

Деспот побледнел ещё сильнее, если такое было возможно.

– Но я не сделаю этого, – сказал Палеолог. – Потому что твоя казнь не вернёт моих воинов. Потому что Эпиру нужен правитель, а не мученик. И потому, что я устал. Устал убивать.

Он отпустил деспота, и тот снова рухнул на колени.

– Ты подпишешь клятву. Прямо сейчас. При свидетелях. Ты передашь Никее три крепости на границе – Бербениак, Хариор и Лентианы. Ты отдашь мне заложников – своего старшего сына Никифора и двенадцать архонтов. И ты выплатишь дань за пять лет – в серебре и золоте, полновесными монетами, без обмана.

Деспот молча кивал, не поднимая глаз.

– И помни, – добавил Палеолог, наклоняясь к самому его уху, – если ты нарушишь хоть одно условие, я вернусь. И в следующий раз я не буду разговаривать. Я привезу с собой огромную армию – не сорок семь воинов, а четыре тысячи. И сотру Эпир с лица земли так, что даже пыли не останется.

– Я понял, – прошептал деспот. – Я всё понял.

Церемония подписания клятвы прошла в пустом зале, без толпы, без музыки, без пира. Только Палеолог, деспот, три высокопоставленных эпирских священника и несколько писцов, которые заносили условия в тяжёлые свитки. Деспот подписал всё, что требовали – даже не читая, даже не глядя.

Когда пергамент был скреплён печатью – настоящей, а не украденной, Палеолог вышел во двор.

Там, где утром кипела жизнь, теперь лежали мёртвые. Сорок семь никейцев стали двадцатью тремя. Ухорван лежал лицом вниз, его меч так и остался зажатым в мёртвой руке. Каллиакис, с его детским лицом и нелепой храбростью, был укрыт чьим-то плащом – кто-то из воинов позаботился о нём, несмотря на усталость и раны.

– Мы победили, господин, – сказал один из оставшихся в живых, подходя к Палеологу. – Вы привели нас к победе.

Палеолог покачал головой.

– Я привёл вас к смерти, – ответил он. – А победили те, кто остался лежать.

Он подошёл к телу Каллиакиса, опустился на колени и снял с шеи турмарха медный крестик – тот самый, что тот всегда носил под доспехами.

– Прощай, Георгий, – тихо сказал Михаил. – Ты был никудышным шпионом. Но хорошим человеком. Наверное, это важнее.

Он поднялся, сунул крестик за пазуху, рядом с пергаментом, и повернулся к воинам.

– Заберите тела убитых, – приказал он. – Мы похороним их здесь, на эпирской земле. Чтобы они помнили, чем мы заплатили за эту победу.

– А как же клятва? – спросил кто-то. – Как же дань, заложники?

– Клятва уже принесена и подтверждена святыми отцами Эпира. Заложников возьмём с собой. Дань деспот пришлёт позже. А если не пришлёт – я, как и обещал, вернусь. – Он помолчал. – Но сначала мы вернёмся в Никею. И я скажу василевсу Феодору, что его поручение выполнено. Эпир снова наш. Ценой в двадцать четыре жизни. И одной души, которую, надеюсь, Господь примет с миром.

Глава 10. Возвращение. Мёд и полынь.

Обратный путь через Пиндские горы был ещё тяжелее, чем дорога туда. Раненые стонали, здоровые тащили на себе убитых – Палеолог отказался оставлять тела в Эпире – они должны были упокоиться на никейской земле. Дожди размыли тропы, и несколько раз пришлось буквально прорубаться сквозь заросли, которые за месяц, пока их не было, сомкнулись плотной колючей стеной, словно не желая выпускать незваных гостей.

Но они шли. Шли, потому что Палеолог шёл впереди. Шли, потому что он обещал – каждому, кто выживет, – земли и награду. Шли, потому что империя, пусть и больная, пусть и раздробленная, стоила того, чтобы за неё умирать.

Когда на горизонте показались стены древней Никеи, один из воинов – совсем молодой, с перевязанной головой – заплакал. Плакал тихо, по-детски, размазывая слёзы по грязным щекам.

– Живы, – прошептал он. – Мы живы, господин.

Палеолог положил руку ему на плечо.

– Живы, – подтвердил он. – Но не забывай тех, кто не вернулся. Они смотрят на нас сейчас с небес. И видят: мы не подвели их.

Город встретил их настороженно. Весть о победе опередила Палеолога – гонцы, посланные вперёд, уже рассказали о битве при Арте, о гибели Каллиакиса, о пленении деспота, о принесении им присяги на верность василевсу и Никейской империи. Но весть была странной, неполной – никто не мог понять, то ли Палеолог герой, заслуживший триумф, то ли авантюрист, едва не погубивший армию.

Поначалу вести из Эпира принесли василевсу Феодору II Ласкарису непривычное, почти забытое ощущение – радость. Не ту тщательно выверенную, демонстративную радость, которую он изображал на приёмах иностранных послов, а живую, искреннюю, почти мальчишескую.

– Эпир наш, – повторял он, расхаживая по своим покоям, и слуги, слышавшие это, шептались, что василевс наконец-то обрёл покой. – Мы вернули Эпир! Мой отец не смог, а я смог!

Он даже приказал выдать Палеологу награду раньше, чем тот вернулся в Никею – десять фунтов золота, парадные доспехи, украшенные серебряной инкрустацией, и почётную грамоту, в которой называл его «вернейшим из верных, столпом империи и мечом ромеев».

Придворные, разумеется, поддакивали. Кто же откажется поддакнуть императору, когда он в хорошем расположении духа? Великий логофет Георгий Акрополит (тогда ещё не министр, а только один из многих советников) рассыпался в комплиментах, превознося военный гений Феодора, который «сумел выбрать правильного человека в правильное время». Протостратор Андроник Каллиакис – дядя того самого Георгия Каллиакиса, что погиб в Эпире, – наливал себе чашу за чашей и пил за здоровье василевса, хотя в глазах его плескалась мутная, тяжёлая печаль по племяннику, которого он считал не героем, а дураком, бросившимся под чужой меч.

Но радость василевса оказалась недолгой, как весенний снег под апрельским солнцем.

Первая трещина появилась, когда Палеолог, вернувшись в Никею, отказался от пышного триумфа, который ему предлагали.

– Зачем мне триумф, государь? – сказал он, стоя перед Феодором в своих запылённых, иссечённых доспехах. – Я не завоевал новых земель. Я только вернул то, что и так принадлежало империи. И заплатил за это кровью. Триумф – для побед, а это была не победа. Это было выживание.

Феодор тогда промолчал, но в душе его шевельнулось что-то нехорошее, какое-то смутное подозрение. Почему Палеолог отказывается от славы? Почему не хочет, чтобы народ видел его на колеснице, в лавровом венке, с золотым венцом над головой? Может быть, потому, что он уже считает себя выше таких обычных почестей? Может быть, он метит выше?

– Скромничает, – заметил как-то за ужином Димостенис Скутариот Палеолог – дальний родственник Михаила, которого тот пристроил в столице и помог сделать быструю карьеру, подливая масла в огонь. – Слишком скромничает. Мне это не нравится, государь. – Он помолчал и бросил ядовито: – Человек, который отказывается от награды, либо святой, либо замышляет нечто большее.

– Или просто устал, – поспешно возразил Акрополит, но его голос утонул в хоре голосов, которые дружно подхватили тему.

– А вы слышали, как он разговаривал с василевсом? – шептались в коридорах. – Без страха, без трепета. Как с равным.

– А вы видели его взгляд? Глаза хищника. Так смотрит пантера перед прыжком.

– А вы знаете, что он сделал с деспотом? Заставил того ползать на коленях перед собой. Позорил, унижал, а потом отпустил. Зачем? Чтобы деспот стал его должником. Чтобы в будущем… – И тут следовал многозначительный вздох.

Феодор слушал эти разговоры – слушал, хотя и делал вид, что не придаёт им значения. Но его больное воображение, истощённое годами подозрительности и постоянного напряжения, работало без устали. Оно рисовало картины одну страшнее другой: вот Палеолог въезжает в Константинополь (окончательно отвоеванный, разумеется, им же), народ бросает к его ногам цветы, а потом патриарх венчает его на царство… а где в это время Феодор Ласкарис? В могиле. Или в темнице. Или, что ещё хуже, в забвении.

Глава 11. Шёпот в темноте

Решающую роль сыграли люди, которых Палеолог считал если не друзьями, то, по крайней мере, не врагами.

Первым был Никифор Влеммид – учёнейший муж, богослов, философ, наставник самого василевса. Человек, чьё слово значило для Феодора больше, чем донесения всех шпионов вместе взятых. Влеммид не любил Палеолога – не за дела его, а за дух. Слишком воинственный, слишком светский, слишком… живой. В мире, где Влеммид проповедовал аскезу, отречение и молитву, Палеолог казался языческим божеством, ворвавшимся в христианский храм. Но свою нелюбовь к Палеологу он долгое время тщательно скрывал. Ждал новых фактов… новых доказательств. А самое главное – подходящего момента. Ведь в Библии не зря же сказано: «Всему свое время, и время всякой вещи под солнцем». Когда Палеолог вернулся из Эпира победителем, Влеммид поверил, что момент настал. И теперь все уже решали не месяцы и недели, а дни и часы.

– Государь, – сказал он однажды, придя к Феодору во время болезни василевса – а Феодор болел часто и подолгу – его мучила эпилепсия, которую врачи не умели лечить. – Я слышал странные вещи о твоём военачальнике. Говорят, в Эпире он показывал чудеса. Меч его рубил железо, как бумагу. Стрелы облетали его, как мухи. И люди, которых он вёл в бой, не чувствовали боли, когда их пронзали вражеские стрелы или мечи.

– Что ты хочешь сказать, учитель? – Феодор приподнялся на подушках, его глаза лихорадочно блестели.

– А то, государь, – Влеммид перекрестился, – что такие чудеса не от Бога. Бог помогает в молитве, в посте, в смирении. А Палеолог – не из смиренных. – Влеммид выразительно посмотрел на василевса и тихо проронил, почти прошипел: – Может быть, он заключил договор с иным источником силы?