Михаил Палеолог, император Византии

– Знаешь… – Губы русского воина запеклись, и он едва шевелил ими. – Я ведь по правде и не из Искоростеня вовсе. А из Великого Новгорода. И служил не в Киеве, а в дружине князя Александра Ярославича, которого потом прозвали Невским. Но полаялся с ним, когда татарские баскаки и даруга заявились в Новгород взимать дань. Тогда пришлось бежать от гнева княжеского и татарского – далеко, куда глаза глядят. – Он чему-то улыбнулся: – И не Ратибор я, а Сава. Сава из Новгорода… – Его дух на этих словах отлетел – а Палеолог еще долго дивился судьбе этого русского, который убежал от гнева своего повелителя и не побоялся искать новую судьбу в тысячах стадий от родного дома, в который он так никогда и не вернулся.

Сзади вновь послышались шаги. Но на этот раз – более уверенные, тяжёлые. Он узнал эту поступь: Георгий Акрополит, его первый министр и его же почти единственный друг.

– Государь, – голос Георгия звучал мягко, но настойчиво. – Посол Карла Анжуйского привёз не только угрозы. Он привёз письмо от твоего племянника. И… известие из Генуи.

Михаил наконец-то развернулся.

Солнце било ему в спину, выхватывая из полумрака дворцового зала высокую фигуру министра. На лице Акрополита застыло то самое выражение, которое император научился читать за многие годы – «новости плохие, но терпимые, если действовать жестко».

– Читай, – коротко бросил Палеолог, возвращаясь в тень колоннады. – Только без придворных витиеватостей. Мы слишком стары, чтобы украшать яд сахарной глазурью.

Министр развернул пергамент, на миг зажмурился от яркого света, а затем произнёс:

– Венеция подписала с Карлом Анжуйским секретный договор. Они дают ему флот. А наш племянник… он подтвердил, что армяне Киликии готовы пропустить монголов через свои перевалы. Снова.

Василевс усмехнулся, и этот смех был похож на лязг цепей.

– Снова монголы, – тихо повторил он, глядя на крикливых чаек, что дрались за рыбу у самого пирса. – И снова греки, готовые резать греков. И снова западные волки, которые хотят прийти и всё отнять. Ты знаешь, Георгий, что общего между мной в сорок лет и мной сейчас?

Министр промолчал, зная, что вопрос риторический.

– Ничего, – ответил сам себе Палеолог. – Я так же боюсь пылинок в глазу. Просто теперь у меня есть власть сделать так, чтобы от этих пылинок страдали другие.

Он провёл ладонью по выбритому подбородку, затем опустил глаза на свои руки. Руки воина – узловатые, сильные, покрытые старческими пигментными пятнами. В них не было изящества царедворцев. В них была смерть, зажатая между костяшками пальцев, – чужая, но иногда и своя.

– Приготовь зал для приёма, – наконец произнёс император. – Посол Карла получит аудиенцию сегодня. И пригласи туда же… того самого старца из Сицилии, который называет себя пророком. Того, кто предсказал мне трон. Пусть сидит у трона на скамеечке для рабов, – губы Палеолога искривила жёсткая усмешка. – Пусть сицилийцы видят, что даже их пророки служат нам.

Акрополит поклонился и вышел, оставив императора наедине с морем, чайками, седыми волосами и рубцом, который никогда не заживёт до конца.

Михаил Палеолог в последний раз взглянул на Мраморное море, где солнечный свет играл с водой всё так же беззаботно, как тридцать лет назад в Анатолии. Природа не старела. Только люди.

А он, наверное, уже перестал быть человеком. Превратившись в то, чего так боялся: в каменного истукана с императорским венцом на голове, который даже не может заплакать от жалости к себе, потому что боится пылинок.

«Пора», – сказал он тихо сам себе, оторвавшись от перил.

И, расправив плечи, словно надевая невидимый панцирь, василевс римлян направился в тень своего дворца, где его уже ждали ненависть, ложь и бесконечная, утомительная работа по удержанию мира, который вот-вот должен был рухнуть ему на голову.

Глава 2. Вместо смерти – императорский порфир

Смерть Ратибора Всполоха, оказавшегося вовсе и не Ратибором и вовсе не из Искоростеня, была не единственной неразгаданной тайной, окружавшей Михаила Палеолога во время его бегства от уготованной ему смерти. Чем дольше он служил султану Кейкавусу, тем все более странно он себя ощущал. Он достиг больших успехов в отражении татарских атак, он сумел постичь традиционную татарскую тактику – нападение не слишком больших сил в центре, которые лишь беспокоят и отвлекают, в то время как основные силы спрятаны на флангах, и будут готовы обрушиться всей мощью в подходящий момент, который выберет татарский полководец, призывно махнув одним из своих разноцветных шелковых платков. И он научился успешно противостоять этой тактике, также скрытно размещая резервы в труднодоступных местах и приводя их в движение по заранее согласованным сигналам.

Но сам султан Кейкавус вдруг стал вести себя очень странно. Он перестал посылать Палеолога в походы против татар. А если и посылал, то запрещал Михаилу идти во главе отряда в самые опасные места, и лично рубиться с противником. Выделил ему двух рослых молчаливых телохранителей, которые неотступно следовали за Палеологом и следили за тем, чтобы тот не переходил установленных султаном границ. Все это было очень странно – и унизительно. Палеолог не выдержал и наконец обратился к султану напрямую:

– Что происходит, Кейкавус? Я прибыл к тебе не нянчиться с врагом, а воевать с ним! Какая тебе в конце концов разница – погибну ли я в бою или останусь целым? Это моя жизнь!

Лицо султана Кейкавуса некоторое время оставалось непроницаемым. Он явно был готов к такому повороту – или предвидел его. После длительной паузы, он проронил:

– Это важно не мне, а василевсу Феодору Ласкарису.

Михаил Палеолог побледнел:

– Что происходит? Почему я узнал об этом только сейчас?

Султан пристально посмотрел на него и проронил:

– Я думал, ты уже догадался…

– Нет! – вскричал Палеолог. – Откуда? – Он стиснул кулаки: – И что же нужно василевсу?

Кейкавус некоторое время разглядывал массивные золотые перстни у себя на пальцах, украшенные крупными сапфирами с загадочного острова в океане, который арабские купцы называли Серендиб. В Римской империи остров был известен под названием Тапробана – вот только никаких торговых связей римляне с этим островом не имели, арабские купцы никого и близко не подпускали к этой золотой жиле.

– Священной особе василевса угодно, чтобы тебя не коснулась никакая напасть. Он желает, чтобы даже волос не упал с твоей головы. – Султан тяжело, изучающе посмотрел на Палеолога: – Ибо Феодор Ласкарис хочет вернуть тебя к себе.

– Вернуть? – Михаил рассмеялся, но смех его походил на кашель человека, поперхнувшегося дымом. – Чтобы ослепить? Или оскопить? – Его лицо исказила дьявольская усмешка: – Или, может быть, он решил подарить мне дворец в Никее и ежегодную щедрую пенсию за верную службу?

Кейкавус медленно покачал головой, отчего тени на его лице заходили ходуном. Свет масляных светильников, что горели в шатре, дрожал от сквозняка, и крупные сапфиры на пальцах султана то вспыхивали глубокой синевой, то гасли, превращаясь почти в мутные стекляшки.

– Тебе не понять, ромей, – тихо произнёс он, переходя на греческий – язык своей матери. – Вы, ромеи, мыслите как люди, у которых есть время. У нас, турок, времени нет. Мы живём между ударами копыт. Феодор Ласкарис предложил мне то, от чего я не могу отказаться. Торговый договор. Золото. – Он многозначительно помолчал и с силой выдохнул: – И главное – признание моей власти над землями, которые вы, греки, до сих пор считаете своими.

Похоже, султан уже все решил. Точнее, эти двое – султан Кейкавус и Феодор II Ласкарис, сын того самого императора Иоанна III, который давным-давно хотел казнить Михаила – уже решили все между собой.

– И что же я должен сделать? – голос Палеолога звучал глухо, словно доносился со дна колодца.

– Ты должен вернуться. Добровольно. С охранной грамотой, подписанной Феодором, скреплённой моей печатью и печатью патриарха. Тебе обещана жизнь. И даже… – султан запнулся, – даже положение.

– Какое положение? Придворного шута? Или наставника над царскими мулами?!

– Мегадука, – выдохнул Кейкавус. – Командующего флотом.

В шатре повисла такая тишина, что стало слышно, как шипит фитиль в светильнике и как где-то далеко за стенкой шуршит песок, пересыпаемый ветром.

Михаил Палеолог закрыл глаза. Пока их еще не успели выдавить своими раскаленными клещами шустрые императорские палачи.

Мегадук. Вторая должность в империи после самого василевса. Человек, которому подчиняются все морские силы, все порты, все верфи. Мечта любого аристократа, выросшего на берегу моря и впитавшего солёный воздух с молоком матери.

– И что взамен? – спросил он, открывая глаза. – За такую небывалую щедрость?

– Клятва, – коротко бросил султан. – Торжественная клятва, что ты никогда не будешь претендовать на трон.

Палеолог кивнул. Его мутило. Но это был не конец – султан безжалостным тоном продолжал:

– И что ты не оставишь наследников, которые могли бы это сделать.

– То есть… – Палеолог вдруг понял, о чём идёт речь. – Он хочет, чтобы я дал клятву безбрачия?

– Не совсем. – В голосе Кейкавуса послышались нотки, похожие на сочувствие. – Он хочет, чтобы ты дал клятву не иметь детей. Тех, кто мог бы продолжить род Палеологов.

Палеолог почувствовал, как у него пересохло в горле.

– Это безумие, – прошептал он. – Ни один мужчина не даст такой клятвы. Это против природы. Против Бога.

– Против Бога? – Султан невесело усмехнулся. – Ты забываешься, ромей. Бог всемогущ и всесилен, но… Порой он только направляет действия самих людей – но не повелевает ими до конца.

Султан откинулся на мягкие подушки.

– Порой Бог – как игрок в шахматы, который двигает фигурки, но они в конечном счете ходят сами, и сами несут ответственность за свои ходы. Знаешь, что я почувствовал?

Глаза султана сузились.

– Я почувствовал, что Феодор Ласкарис боится тебя. Боится тебя не как воина. Он боится твоей крови. – Султан помрачнел, – Палеологи – опасная порода. Вы пускаете корни там, где другие вянут.

Михаил подошёл к выходу из шатра и откинул полог. За тонкой тканью открылся чужой, враждебный мир. Кочевье султана Кейкавуса раскинулось на несколько стадий – сотни шатров, дымные костры, фигуры всадников на горизонте. Где-то там, за грядами холмов, была Никея – город, где прошла его юность. Где-то дальше – Новый Рим, город его мечты. А за ним – море, и за морем – земли, о которых он даже не смел грезить.

– Что ты посоветуешь мне, султан? – спросил он, не оборачиваясь.

– Я? – Кейкавус помолчал. – Я советую тебе то, что советовал бы своему сыну. Живи. Дыши. Держи меч острее, чем язык. И помни: любой договор можно переписать, если у тебя есть достаточно золота или достаточно железа. А дети… – он вздохнул, – дети не всегда бывают наградой. Иногда они бывают наказанием.

Михаил Палеолог раздумывал над советом султана больше года. Он не спешил – понимал, что слишком скоропалительный шаг может стать и последним, роковым.

Но через год Палеолог все-таки решился – и возвратился в Никею.

Охранная грамота, скреплённая печатями, лежала у него за пазухой, грея грудь, как живое существо.

В городе его встретили настороженно. Дома, которые он помнил, показались меньше, уже, словно сама Никея сжалась, боясь его присутствия. Отец, старый Андроник Палеолог, принял его с холодным величием, не обнял, лишь кивнул. Мать – женщина с лицом, изъеденным оспой, – заплакала, но быстро ушла в свои покои.

– Ты вляпался в историю, сын, – сказал Андроник, когда они остались вдвоём в комнате, где Михаил играл в детстве деревянным мечом. – Феодор Ласкарис известен своим злопамятством. И он не простил тебе побега.

– Он сам виноват, – буркнул Михаил. – Зачем было посылать за мной убийц?

– Убийц? – Андроник приподнял бровь. – Ты преувеличиваешь. Тебя хотели взять под стражу, не более. Стандартная процедура. Кого-то все время берут под стражу, потом разбираются и отпускают.

– А оскопление? – Михаил повысил голос. – Это тоже была шутка?

Старый доместик помолчал, потом тяжело опустился на скамью.

– В империи неспокойно, – наконец произнёс он. – Ласкариды боятся потерять трон. А ты – один из тех, кто может его занять. Твоё происхождение… Комнины, Ангелы, Палеологи – это все твои предки. Слишком много намешано разной императорской крови в одном человеке!

В полупустом холодном помещении воцарилась тяжелая тишина.

– Я не рвусь на трон, – тихо сказал Михаил. – Я хочу воевать. Защищать империю. Умереть с честью, а не от старости в постели, пуская газы и слушая, как мои внуки делят наследство.

Старый Андроник нервно сжал край тяжелого бархатного плаща. Он нужен ему был не столько для подтверждения высокого статуса, сколько просто для того, чтобы согревать. В последнее время старика постоянно знобило.

– Все так говорят, – усмехнулся отец. – Мой брат тоже так говорил. Знаешь, где он сейчас? В земле. И его дети нищие. Потому что он не думал о будущем, а только размахивал мечом.

– Так ты хочешь, чтобы я дал клятву Ласкарису? – в упор спросил Михаил.

Андроник долго смотрел на него изучающим, тяжёлым взглядом.

– Я хочу, чтобы ты выжил, – сказал он наконец. – А остальное – приложится.

Клятву Михаил дал через неделю – ровно столько ушло у него на то, чтобы добраться до тщательно охраняемой резиденции василевса Феодора II Ласкариса. Он дал ее в присутствии патриарха Мануила II, самого Феодора Ласкариса, и ещё десятка высших сановников империи. Которые внимательно слушали – и еще более внимательно смотрели, подмечая каждое движение Палеолога.

Текст был длинным, витиеватым, наполненным богословскими терминами и бесконечными ссылками на Священное Писание. Михаил почти не слушал, что читает дьяк. Он смотрел на Феодора – болезненного, с мешками под глазами, с нервно подёргивающимся веком – и думал: «Почему этот человек боится меня? Я – всего лишь солдат. Он – император. У него есть власть, есть армия, есть флот. Что я могу ему сделать?»

Но где-то в глубине души он знал ответ.

Он мог всё. Потому что Феодор Ласкарис был болен. И не телом – душой. Он боялся смерти, боялся заговоров, боялся темноты и громких звуков. А Михаил Палеолог не боялся ничего, кроме пылинок в глазу – и то, как выяснилось много позже, лишь в старости.

– Клянусь, – громко и звучно произнёс он, когда дьяк закончил. – Клянусь Господом нашим Иисусом Христом, Богородицей и всеми святыми, что не буду претендовать на престол ромеев, не вступлю в брак без соизволения василевса и не оставлю после себя наследников мужского пола, способных поднять мятеж или оспорить власть законных императоров из дома Ласкарисов.

Феодор Ласкарис слушал, и его веко дёргалось всё сильнее. Когда Михаил замолчал, император сделал знак, и слуга поднёс ему золотую чашу с вином.

– Пей, – сказал Феодор глухим голосом. – Пей и знай: отныне ты – мой человек.

Михаил взял чашу, поднёс к губам и сделал глоток. Вино оказалось кислым – таким же кислым, как этот миг, как эта клятва, как вся его дальнейшая жизнь, которая теперь принадлежала не ему, а больному старику на троне.

Но никакой должности мегадука Палеолог так и не получил.

– Это было бы глупо, – пожал плечами василевс. – Должность мегадука подразумевает, что ты будешь начальником флота. Но весь флот состоит из двенадцати старых трирем, четыре из которых не могут выйти в море без риска утонуть. А восемь других такие старые, что утонут во время первого же серьезного волнения. Матросы не получали жалованья полгода и питались чем придётся. Оружейные склады пустуют. Быть мегадуком такого флота – совершенно бессмысленно.

Палеолог непонимающе уставился на василевса. Чего тогда вообще стоили все его обещания, все клятвы?

– Вместо этого я хочу наградить тебя должностью великого коноставла. – Тусклые глаза Феодора Ласкариса буравили его. – По хорошему, ты ее не заслужил. Но заслужишь, если хорошо проявишь себя на войне против Эпира, куда я тебя посылаю.

Палеолог застыл на месте. Василевс все-таки решил воевать с Эпиром? Довольно неожиданно… А ведь лет сто назад это было невозможно представить себе в принципе – тогда Эпир являлся составной частью Римской империи, ее древней, неотъемлемой частью, и управлялся из Константинополя – точно так же, как и все другие фемы и города Империи.

Все изменилось в 1204 году, когда крестоносцы вместе с венецианцами захватили Константинополь, и начали раздел великой империи. Константинополь они превратили в центр Латинской империи, которой начал править Балдуин I Фландрский, который стал носить одежды византийских императоров и подписывать свои грамоты красными чернилами, как и они. Остальную часть Греции латиняне разделили на Афинское герцогство, Ахейское княжество на полуострове Пелопоннес и Фессалоникское королевство на севере. Те же части Византии, которые не подчинились латинянам, тоже распались на три государства – Никейскую и Трапезундскую империи в Азии, и Эпирский деспотат в Греции.

Василевс Феодор Ласкарис правил в Никейской империи. Он превратил ее в базу для того, чтобы отвоевать Константинополь и восстановить Византию.

Но с Константинополем все пока было очень сложно – позиции чужеземцев там были слишком сильны. Балдуин II де Куртене Порфироносный и его тесть Жан де Бриенн, бывший король Иерусалима и император-регент Латинской империи, были искусными и опытными правителями – и защищали границы своей небольшой империи с отвагой и отчаянностью волков, стерегущих родовую территорию. И Феодор Ласкарис, и его отец Иоанн III Дука Ватац не раз подступались к стенам Константинополя – но всякий раз отступали, не довершив начатое. Их смущали огромные потери, которые пришлось бы понести при осаде города – и волновало то, что Запад ответит на это новым крестовым походом, которого хотелось бы любой ценой избежать. Тем не менее, окраинные земли Латинской империи они отвоевывали и отрезали изрядно – и крепости Пиманион, Лентианы, Хариор и Бербениак, и острова Лесбос, Самос и Хиос. А потом никейский флот захватил и остров Родос – «жемчужину Медитеранского моря», как его по праву называли. Но поистине, всему было свое время…

Трапезундская империя, хоть и управлялась теми же вчерашними византийцами Комнинами, потомками византийского императора Андроника I Комнина, и ощущала культурное и политическое влияние Константинополя, постепенно дрейфовала прочь от Византии – в сторону Востока. Уже через пятьдесят лет после ее отпадения от Византии большинство населения Трапезунда составляли не греки и римляне, а лазы и турки-сельджуки. Несмотря на всю ловкость и политическое хитроумие Комнинов, их империя постоянно теряла земли и города в пользу различных тюркских завоевателей, которые неуклонно съедали ее территорию. Одним словом, это была та часть бывшей Римской империи, которая никак не могла способствовать ее возрождению – скорее, наоборот. Поэтому василевс и не собирался покорять Трапезунд – лучше было его вообще не трогать и позволять ему постепенно впадать в упадок и отмирать, как отмирает сухое дерево.

Эпирское царство в этом смысле было гораздо более интересным обломком бывшей Византии. Основателем Эпирского царства был Михаил I Комнин Дука, внебрачный сын севастократора Иоанна Дуки, брата императора Алексея III. Дабы гарантировать безопасность своего господства на международном уровне, Михаил I предпринимал рискованные дипломатические манёвры. Он даже признал верховенство римского папы и обещал унию эпирской церкви с Римом, так как надеялся на папскую защиту от венецианских атак. В дальнейшем он, естественно, рассорился с папой и возвратился в православие. А когда он был зарезан в собственной постели одним из слуг, то ему наследовал родной брат Феодор Комнин Дука, который вообще принялся воевать с Латинской империей, намереваясь захватить Константинополь и самолично восстановить Византийскую империю. Он разбил третьего императора Латинской империи – внук короля Людовика VI Толстого, Пьера II де Куртене, устроив засаду в горных теснинах. Сам латинский император то ли сразу пал в той битве, то ли был схвачен и умер в эпирском плену. И после этого Латинская империя уже никогда не смогла восстановить ни свою былую территорию, ни былую мощь. Тогда Феодор Комнин Дука был так окрылён своими победами, что счёл себя вправе короноваться императорским венцом и стать императором ромеев – и не признавать этого титула за императором Иоанном III Дукой Ватацем, вступившим на никейский трон в 1221 году. Феодор вплотную приблизился к Константинополю и начал опустошать окрестности латинской столицы, готовясь к осаде. Однако на этом закончились успехи эпирского императора.

Он решил пойти войной на болгар, был наголову разбит в битве при Клокотнице, попал в плен и был ослеплён болгарами за интриги против болгарского царя Ивана Асеня.

Эпирская империя ослабла настолько, что Иоанну III Дука Ватацу не заставило труда заставить нового правителя Михаила II отказаться от притязаний на Константинопольский императорский трон и признать законным императором самого Иоанна. И уступить ему значительную часть территории Эпира.

Теперь, насколько мог судить Палеолог, Феодор Ласкарис намеревался довершить начатое его отцом.

Вот только войска для покорения Эпира он Михаилу Палеологу не дал. Палеолог был вынужден направиться на войну с Эпиром во главе весьма слабого отряда солдата, к тому же плохо вооруженного и оснащенного.

Когда Палеолог попробовал предъявить претензии василевсу, тот лишь картинно развел руками:

– Извини, мой великий коноставл – других солдат у меня для тебя нет!

С трудом сдерживая ярость, Палеолог пристально смотрел на василевса Феодора. Может быть и так… Но в таких случаях василевс должен отдать часть своей личной гвардии – часть рослых бездельников-экскувиторов и «бессмертных», что охраняют его покой и благочестие – и отправить их на фронт.

– Нет у меня других солдат, – раздраженно бросил Ласкарис. – Тебя же я в любом случае жду с победой. Ведь ты же хороший военачальник, говорят. Вот и докажи!

На Палеолога уже грозно надвигался Великий логофет, Асекретис – секретарь тайной канцелярии императора и остальные архонты, давая понять, что аудиенция окончена. Делать было нечего. Михаил Палеолог развернулся и вышел, отчетливо печатая шаг по драгоценным мраморным плиткам императорских покоев, на которых зеленокрылые павлины – древние символы императорской власти – резвились среди золотых расцветающих цветов Рая. Если бы все эти картины действительно ожили, то император и его приближенные на самом деле оказались бы в Эдеме.

Запрыгнув в седло, Михаил некоторое время сидел на коне с мрачным напряженным лицом, никуда не двигаясь. Конь переминался под ним, косил темным глазом, отрывисто фыркал – но Палеолог его не слышал. В голове клубились обрывки каких-то странных мыслей, которые упрямо не желали складываться ни во что цельное. Он был как корабль в волнах без руля. Его судьба словно замкнулась в кованый круг, из которого не было выхода…

Не дожидаясь поводьев или шпоры, конь сам медленно двинулся вперед. Ритмичное покачивание в седле словно отрезвило Михаила. Он посмотрел на дорогу, и понял, куда движется конь. К дому. Там, где сейчас был отец.

Все правильно – надо спросить у него совета. Отец – единственный, кто мог бы подсказать ему, что делать.

Отец, Андроник Комнин Палеолог, хмуро и неприязненно посмотрел на него и повторил, упрямо качая головой:

– Нет, никакого совета ты от меня не услышишь!

– Но почему? – удивленно выдохнул Михаил.

– Потому что любой мой совет может стоить тебе жизни, – отрывисто произнес Андроник Палеолог. – А я не хочу играть жизнью собственного сына!

Михаил протянул руку, с силой сжал запястье отца:

– Если ты не дашь мне никакого совета, ты сразу убьешь меня. Здесь, в этом зале.

Их глаза встретились, и Андроника поразил холодный блеск в глазах сына. Каждый без слов понял, чего боялся другой.

– Ну, ладно, – Андроник Палеолог порывисто коснулся плеча Михаила, – ты услышишь мой совет. Когда военачальника посылают воевать, не дав ему войска – то он сам снаряжает свое войско. Продает или закладывает свое имущество, обращается к друзьям и родственникам, чтобы нанять солдат и купить им оружие. Так делали полководцы в Древнем Риме… так должен был бы поступить полководец ромеев и сейчас.

Андроник Палеолог недобро прищурился:

– Но… василевс не зря дал тебе такое слабое войско. Он явно не хочет, чтобы ты одерживал победы в Эпире.

– Да, похоже на то, – отрывисто бросил Михаил, глядя куда-то в сторону.

Андроник до боли сжал худые изможденные пальцы:

– Если ты каким-то чудом будешь одерживать победы – тебя обвинят в том, что ты желаешь захватить власть и занять место василевса. – Его голос дрогнул: – Ты знаешь, что делают с теми, кого обвиняют в подобных преступлениях против священной особы императора. А если ты потерпишь поражения, и вернешься без войска, разгромленным – то тебя обвинят в том, что ты предал интересы империи, и казнят за это.