Кондотьеры и власть в Италии XV века: от военного предпринимательства к династической политике

Прибытие Альберико в Ломбардию немедленно и самым решительным образом изменило баланс сил на этом театре военных действий. Уже в октябре, войдя в укреплённый район Мантуи и соединившись, как и было приказано, с Якопо даль Верме, он принял участие в сражении при Боргофорте. Объединённые силы двух величайших миланских капитанов нанесли своим противникам сокрушительное поражение. Этот эпизод показал одну простую, но непреложную истину, которая и лежала в основе военной гегемонии Висконти: способность в любой момент сконцентрировать в решающей точке превосходящие силы и, что самое главное, превосходящий полководческий гений, перед которым не могла устоять ни одна из армий его врагов. Да, Висконти знал, что он делает!

Успех, достигнутый при Боргофорте, немедленно открыл перед объединённой миланской армией путь к главной цели всей кампании — к самой Мантуе. В ноябре Альберико да Барбиано начал методичное продвижение к городу, последовательно уничтожая оборонительные сооружения, составлявшие знаменитую мантуанскую «Серральо». Эта операция была не просто разрушением стен; это был планомерный демонтаж всей той сложной фортификационной системы, которая на протяжении десятилетий и составляла главную гарантию неприступности города. Однако именно в тот момент, когда, казалось, падение Мантуи было уже неминуемо, в дело вновь вмешалась та единственная сила, перед которой была бессильна даже самая лучшая армия того времени, — погода. Внезапное наступление холодов и резкое ухудшение погодных условий сделали дальнейшее ведение осадных работ абсолютно невозможным. Это заставило Альберико да Барбиано, действовавшего с тем прагматизмом, который всегда отличал великого полководца, приостановить свою победоносную кампанию и отвести армию на зимние квартиры в Маркарию.

VIII

Начало 1398 года застало Альберико да Барбиано в полной готовности нанести тот последний, сокрушительный удар, который должен был завершиться взятием Мантуи. Его армия, отдохнувшая на зимних квартирах, без сомнения, была готова к финальному штурму. Однако исход этой войны был решён не на поле боя, а за столом переговоров. Джан Галеаццо Висконти, всегда предпочитавший дипломатию там, где она могла принести те же плоды, что и дорогостоящая осада, заключил соглашение с мантуанским графом Франческо Гонзага. Таким образом, задачей военачальников Висконти было создавать военное давление, доводя его до критической точки, после чего в дело вступали дипломаты, пожиная плоды их побед.

После заключения этого мира необходимость в содержании столь огромной армии немедленно отпала. В мае Альберико был уволен. Пересекая болонские земли, он повёл свои войска туда, где его услуги были нужны всегда, — в Неаполитанское королевство. Его возвращение на юг немедленно ознаменовалось финальным и решающим аккордом в той долгой войне, которую он вёл против анжуйской партии. Расположившись лагерем в Афраголе, он осадил Неаполь и, наконец, заставил последних защитников города капитулировать. Этот акт, ставший завершением его многолетних усилий, был не просто очередной победой; это было окончательное утверждение власти династии Дураццо, главным военным архитектором и гарантом которой он и являлся. Этот двойной финал 1398 года — увольнение из-под стен почти завоёванной Мантуи и триумфальное взятие Неаполя — как нельзя лучше символизировал двойственную природу его существования: роль эффективного, но в конечном счёте заменимого, инструмента в руках северного тирана, и роль незаменимого Великого Коннетабля, «делателя королей», на юге.

В тот самый момент, когда казалось, что Альберико да Барбиано достиг вершины своей власти и мог, наконец, насладиться плодами своих многолетних трудов в умиротворённом им Неаполитанском королевстве, удар пришёл оттуда, откуда он, возможно, меньше всего его ожидал. В сентябре 1399 года до него дошла весть о событии, которое немедленно перечеркнуло все его стратегические планы и заставило его действовать, исходя уже не из государственных, а из глубоко личных, родовых мотивов. Его родной брат, Джованни, был казнён в Болонье…

Я думаю, что, в связи с этим трагическим событием стоит остановиться на личности и судьбе Джованни да Барбиано. Действительно, на протяжении всего этого времени, в тени великого Альберико действовал его брат Джованни. Судьба отвела ему роль второго плана в этой военной эпопее, но его история не менее показательна для понимания той бурной эпохи. Хотя Джованни так и не достиг славы и влияния Il Grande, он оставался заметной фигурой на военной сцене Романьи и Центральной Италии конца XIV века.

В его венах текла воинственная кровь рода Барбиано. За дерзость и стремительность в бою Джованни заслужил грозное прозвище «Fulmine di Guerra» — «Молния Войны» или «Гроза Войны». Это имя роднило его с другими представителями воинственного семейства, создавая вокруг рода Барбиано ореол непобедимости и страха. Также как и брат, он прошёл школу компании Джона Хоквуда. Однако судьба распорядилась так, что карьера младшего из братьев сложилась менее удачно и завершилась трагически, ярко показав все опасности и превратности жребия кондотьера той неспокойной эпохи.

В начале своей карьеры у него были непростые рабочие отношения с Болоньей, с которой с 1378 года он имел кондотту на пять копий — скромный по меркам того времени отряд, но достаточный для участия в тех запутанных политических и военных играх, которые не прекращались в Романье. Здесь переплетались интересы городов-коммун, амбиции папских легатов и планы местных синьорий, создавая постоянное напряжение, готовое в любой момент вылиться в открытый конфликт. В это же время он пытался установить своё собственное господство в Барбиано и Луго. В 1385 году ему удалось вырвать контроль над Барбиано, изгнав Джакомо Боккадиферро. Позже он вернул Загонару д’Эсте, роду, раздираемому собственными семейными интригами, а затем присоединился к другим кондотьерам, таким как Аццо да Кастелло, Чекколо Бролья, Брандолино Брандолини, графу Каррары и Болдрино да Паникале, с которыми успешно опустошал Марку, захватывая людей и скот. В 1385 году он проявил себя как самостоятельный военачальник, когда вместе с графами Барбиано — вероятно, своими родственниками — и другими капитанами захватил крепость Сан-Просперо близ Фаэнцы. Этот успех показал, что младший Барбиано способен на решительные действия и вне влияния своего прославленного брата.

Когда весной 1390 года началась война между Висконти и флорентийцами и их союзниками, он возглавил болонский корпус, но был разбит Карло I Малатеста, который в то время был союзником Висконти. В это время он сражался плечом к плечу со своим братом, имя которого уже наводило ужас на противников. Два брата дополняли друг друга на поле боя, но постепенно их пути начали расходиться. Джованни всё чаще действовал в рамках собственного отряда, стремясь выйти из тени старшего брата и создать свою независимую репутацию. В 1391 году он участвовал в крупном сражении близ Падуи против миланских войск могущественного Джан Галеаццо Висконти, доказав, что готов сражаться с самыми грозными противниками эпохи.

В 1394 году он встал на сторону Аццо X д’Эсте — родственника и номинального наследника маркиза Феррары Никколо III, — который пытался узурпировать власть в Ферраре. К Джованни обратился Регентский совет Феррары и попросил предать своего союзника, которого в то время фактически не было в этом районе. Он дал обязательство Симоне Сан-Джордже из Феррары принести ему мёртвое тело Аццо в обмен на плату в 30000 золотых дукатов плюс замки Луго и Конселиче18.

Особую пикантность этому преступному замыслу придавало то, что Аццо в то время гостил у Альберико в Барбиано. Таким образом, Джованни готовился нарушить не только законы чести, но и священные законы гостеприимства, что делало его поступок ещё более отвратительным в глазах современников. Но, движимый жадностью, он решил обмануть своего нанимателя и вместе со своим сыном Конселиче убил некого Черво — слугу кондотьера Ато ди Родилья, который имел очень большое сходство с Аццо, и передал это тело представителям Феррары, которые передали согласованную плату и отвезли тело обратно в Феррару. Этот макабрический обман мог бы увенчаться успехом, если бы не сам Аццо, которому покрывать мистификацию Джованни и скрываться не было никакого смысла. Когда люди маркиза прибыли в Луго, чтобы забрать тело претендента на власть в марке, их встретила совсем не та картина, на которую они рассчитывали. Вместо скорбной церемонии их ожидала засада — на них обрушились сторонники Аццо д’Эсте во главе с самим «покойником». Живой и невредимый наследник лично возглавил атаку против легатов тех, кто уже праздновал его смерть.

Очевидно, что Аццо не держал зла на Джованни, так как в 1395 году Барбиано возглавил его войска в битве при Портомаджоре, но 8-тысячная армия Барбиано была разбита феррарской армией под командованием Асторре I Манфреди и вынуждена была бежать. На этом злоключения Джованни не закончились. Его игры с сильными мира сего превратили Джованни из уважаемого кондотьера в изгоя. Гнев болонцев и маркиза Феррары обрушился на него с неумолимой силой. Романья, где он провёл лучшие годы своей жизни, стала для него смертельно опасной, и ему не оставалось ничего, кроме бегства.

Некоторое время он находил убежище у Висконти, где уже служил его прославленный брат Альберико. Он принимает участие в продолжающихся боевых действиях между герцогом и флорентийцами, но не долго, так как в 1399 году Джованни был схвачен в Спиламберто, недалеко от Виньолы, синьорами Феррары и Болоньи.

27 сентября 1399 года, как сообщается, по прямому наущению синьора Фаэнцы, Асторре Манфреди, он был обезглавлен в Болонье вместе со своим сыном, племянником, графом Липпаццо, и другим родственником, графом Бунтерато. Голова младшего из братьев Барбиано покатилась по помосту, завершив историю падения от славы военного вождя до позора государственного преступника. Болонское правительство, вынося этот смертный приговор, таким образом подводило итог бурной и противоречивой карьере человека, который так и не сумел выйти из тени своего великого брата. Он был похоронен в Болонье в соборе Сан-Пьетро вместе со своим сыном, Конселиче, и другими родственниками.

Как я уже писал ранее, известие о казни настигло Альберико в Неаполе, где он находился на службе у короля Ладислава. Весть обрушилась на него как удар молнии, мгновенно превратив прославленного кондотьера в скорбящего брата, жаждущего отмщения. Эта казнь была не просто юридическим актом; это был акт глубочайшего оскорбления, прямой вызов чести и власти всего его клана. Реакция Альберико была мгновенной и абсолютно предсказуемой для человека его эпохи и его статуса. Гнев, накопившийся в его сердце, был столь силён, что никакие соображения выгоды или осторожности не могли его остановить.

Альберико немедленно покинул неаполитанскую службу, отказавшись от выгодного контракта и королевского покровительства. Его решение было продиктовано не расчётом, а чувством, которое оказалось сильнее всех политических соображений — священным долгом кровной мести. Север манил его, обещая возможность свести счёты с теми, кто посмел поднять руку на род Барбиано.

Осенью 1399 года жители Болоньи с ужасом увидели на горизонте знамёна приближающегося войска. Альберико явился под стены города с внушительной армией, демонстрируя всю мощь своего военного искусства. Его войска пересекли владения Фано и двинулись к Римини, оставляя за собой след из пыли и страха. Каждый шаг этого марша был посланием болонцам: великий кондотьер пришёл требовать ответа за кровь брата.

Город замер в ожидании. Все помнили, на что способен Il Grande на поле боя, и знали, что его гнев может обернуться катастрофой для Болоньи. Стены города, которые казались надёжной защитой от обычных врагов, теперь выглядели хрупким барьером перед яростью одного из величайших военачальников эпохи.

Начало нового, 1400-го, года было для Альберико да Барбиано полностью посвящено той главной и единственной цели, ради которой он и покинул Неаполитанское королевство, — мести. Однако его действия теперь были не слепой яростью, а холодным и расчётливым политическим манёвром. Его первоначальная цель — Болонья — стала недостижимой, поскольку фракция «мальтраверси», непосредственно ответственная за казнь Джованни, была к тому времени уже изгнана из города. Это политическое изменение немедленно изменило и его диспозицию. Теперь, в союзе с новыми правителями Болоньи, он мог направить всю мощь своей армии против того, кого отныне можно было представить как единственного виновника трагедии, — против синьора Фаэнцы, Асторре Манфреди.

Для начала военных действий, впрочем, требовался формальный повод, и он был немедленно найден. Поводом стала недавняя покупка Асторре замка Солароло. Эта сделка, осуществлённая путём подкупа болонских кастелянов из числа изгнанной фракции «мальтраверси», отныне могла быть представлена не как законный коммерческий акт, а как акт агрессии, совершённый в сговоре с врагами Болоньи. Таким образом, личная месть Альберико за смерть брата была виртуозно облечена в форму законной войны, ведущейся им в защиту интересов своего нового союзника. Этот ход доказал его исключительное умение использовать политическую конъюнктуру в своих целях, превращая персональную вендетту в акт государственной необходимости.

Перейдя от политических манёвров к прямым военным действиям, Альберико да Барбиано обрушил на владения Асторре Манфреди всю мощь своей армии. Его кампания, начавшаяся в июне, была отмечена той безжалостной методичностью, которая и была его фирменным знаком: он сжигал посевы, тем самым подрывая экономическую базу противника, и постоянно изматывал его мелкими стычками. Асторре Манфреди, прекрасно осознавая своё военное несовершенство, избрал единственно верную тактику, тщательно избегая любого решающего сражения. Однако эта пассивная оборона не могла остановить неумолимое продвижение армии Альберико. В августе он захватил ключевой замок Фузиньяно, после чего, соединившись с Пино Орделаффи, приступил к осаде самой Фаэнцы, надёжно заблокировав город двумя осадными бастионами. Однако именно в тот момент, когда, казалось, месть была уже близка, произошло нечто неожиданное. Источники лаконично сообщают, что он прервал осаду и вернулся в свои владения в Апулии. Причины этого внезапного ухода не вполне ясны. Возможно, осада оказалась более сложной и затратной, чем он предполагал; возможно, его призвали в Неаполь более срочные дела; а возможно, его новые болонские союзники, увидев, что их главный соперник находится на грани полного уничтожения, решили не способствовать чрезмерному усилению самого Альберико и перестали оказывать ему должную поддержку.

IX

Незаконченная вендетта, прерванная в предыдущем году, вновь стала главным приоритетом для Альберико да Барбиано весной 1401 года. Вернувшись из Апулии, он немедленно возобновил свои военные приготовления, заключив новый союз с синьором Болоньи, Джованни Бентивольо, с единственной и неизменной целью — окончательного сокрушения Асторре Манфреди. Он вновь подвёл свои войска к Фаэнце, и на этот раз осада, по-видимому, подходила к своему успешному завершению. Город был на грани падения.

Однако именно в этот момент, когда, казалось, месть была уже у него в руках, его предал тот самый союзник, который и должен был обеспечить ему победу. Джованни Бентивольо, действуя с тем циничным прагматизмом, который и был нормой в романьольской политике, заключил за спиной у Альберико сепаратное соглашение с Асторре Манфреди. Этот акт был не просто предательством; это был шедевр политической интриги. Бентивольо, сначала использовав военную мощь Альберико для того, чтобы довести своего главного соперника, Манфреди, до края гибели, в самый последний момент спас его, превратив из врага в зависимого союзника и, одновременно, не позволив самому Альберико чрезмерно усилиться и превратиться в новую угрозу. Для Великого Коннетабля же это было сокрушительным и в высшей степени унизительным поражением, нанесённым ему не на поле боя, а в кулуарах. Лишившись поддержки своего главного союзника и, без сомнения, поняв, что он был лишь пешкой в чужой, куда более тонкой игре, он был вынужден, скрепя сердце, снять уже почти выигранную осаду. Но это же предательство вызвало у Альберико и ещё одну реакцию, на которую только и был способен человек его склада — слепую и сокрушительную месть. В апреле, движимый яростью, он обрушил на болонские земли всю мощь своих отрядов. Его рейд был не просто военной операцией; это был акт тотального опустошения, направленный на нанесение максимального экономического ущерба. Пройдя через Квадерну, Вариньяну и Медичину, он переправился через реку Идиче и довёл свои опустошительные набеги до самых ворот Болоньи, до Сан-Ладзаро-ди-Савена. Весь этот блицкриг был отмечен той безжалостной эффективностью, которая и была его фирменным знаком. Захваченные в плен 400 человек и вся огромная добыча, включая угнанный скот, были им уведены в его родовое гнездо, Барбиано. На каждого из пленных была наложена дань, а общая стоимость всей захваченной добычи оценивалась в колоссальную сумму — 60000 флоринов. Это был наглядный и чрезвычайно дорогостоящий урок, преподанный им своему вероломному союзнику, — урок о том, что предательство Великого Коннетабля всегда имело свою, вполне осязаемую и чрезвычайно высокую, цену.

Яростная и чрезвычайно разрушительная частная война, которую Альберико да Барбиано развязал в Романье, не могла остаться незамеченной его главным патроном, заинтересованным не в хаотичном насилии, а в стабильности на границах своих владений. В мае пришёл приказ, который он не мог проигнорировать. Джан Галеаццо Висконти, нуждавшийся в услугах своего лучшего генерала для реализации своих собственных, куда более масштабных планов, отозвал его в Ломбардию. Альберико немедленно подчинился. Оставив свою незавершённую вендетту, он прибыл в Павию, в самое сердце миланской власти. Висконти, подобно строгому хозяину, усмиряющему своих слишком ретивых псов, недвусмысленно давал понять, что даже самые могущественные из его кондотьеров, в конечном счёте, были не более чем инструментами его воли, и что их личные войны и страсти всегда должны были уступать место высшим интересам герцогского престола. Для Альберико же этот приказ был, возможно, и своевременным выходом из того политического тупика, в котором он оказался в Романье, и возможностью вновь заняться тем, что он умел лучше всего, — большой войной на службе у самого могущественного правителя Италии.

Между тем служба, ради которой Альберико да Барбиано был отозван в Ломбардию, оказалась на удивление предсказуемой и в полной мере отвечала как его личным интересам, так и стратегическим целям миланского герцога. Джан Галеаццо Висконти, несомненно, решивший воспользоваться тем глубоким антагонизмом, который теперь существовал между его генерал-капитаном и Болоньей, не нашёл для него лучшего применения, кроме как вновь направить его против своего недавнего врага. В июне Альберико да Барбиано, теперь уже действуя не как мститель, а как официальный миланский командующий, вместе с Оттобуоно Терци вновь совершил опустошительный рейд на болонские земли. Вся захваченная добыча была им уведена в его родовое гнездо, в Барбиано. Таким образом, вместо того чтобы пытаться примирить враждующие стороны, Висконти мастерски использовал их взаимную ненависть, превратив личную вендетту своего генерала в дешёвый и чрезвычайно эффективный инструмент ослабления своего главного политического соперника в Романье. То, что ещё весной было актом неконтролируемой ярости, к лету превратилось в рутинную военную операцию, полностью санкционированную и инкорпорированную в большую миланскую политику.

К июлю эта вялотекущая война на истощение достигла своей кульминации. Однако её финал был решён не на поле боя, а в ходе одного из тех рискованных и театральных актов, которые и были столь характерны для политики того времени. Доведя свои войска до реки Идиче, он бросил прямой вызов Джованни Бентивольо. Тот, в свою очередь, ответил не менее дерзким контрпредложением: покинув город через ворота Страда-Маджоре, он пригласил Альберико войти в Болонью. Последовавшее затем было актом чрезвычайного, почти безрассудного, личного мужества с обеих сторон. Получив в заложники сына правителя города, Альберико да Барбиано въехал во вражескую столицу и провёл в ней ночь. Именно там, в сердце вражеской территории, и состоялись финальные переговоры, которые и положили конец этому затянувшемуся конфликту.

Условия соглашения были в высшей степени показательны. Они демонстрировали, что вся эта война, несмотря на её кровавый фасад, была в своей основе сугубо коммерческим спором. Альберико получил 30000 дукатов в качестве компенсации за те расходы, которые он понёс в ходе кампании в Фаэнце, и как возмещение за несостоявшуюся передачу ему замка Гранароло. Получив, таким образом, полную финансовую сатисфакцию, он немедленно прекратил все военные действия и направился в Верону. Но отдохнуть ему и его людям не удалось.

Весной 1401 года германский король Рупрехт III Виттельсбах приступил к подготовке итальянского похода. Италия, лишённая какой-либо централизованной организационной структуры, к тому времени уже почти полностью вышла из-под имперского влияния. Попытка Генриха VII более тесно интегрировать этот чрезвычайно мощный в экономическом и финансовом отношении регион была прервана его ранней смертью в 1313 году; Людвиг IV и Карл IV преследовали уже куда более скромные цели. Для поздне-средневековых римско-германских королей любое вмешательство в сложнейшую политическую ситуацию в имперской Италии с её многочисленными и враждующими акторами было сопряжено с риском быть просто перемолотым в борьбе между местными фракциями. Однако, в то же время, мобилизация богатых итальянских коммун в интересах имперской политики была жизненно важна для германской короны. В случае успеха поход сулил Рупрехту не только ресурсы, но и честь, авторитет и престиж.

Рупрехт, впрочем, не обладал достаточными собственными средствами для финансирования столь масштабного предприятия, что поставило его в полную зависимость от кредитов южно-германского и, в особенности, флорентийского, капитала. По этой причине он ещё при жизни удостоился от своих современников нелестного прозвища «Кондотьер Флоренции»19. Однако обещанные выплаты либо не поступали вовсе, либо приходили с большими задержками. Это привело к тому, что уже в сентябре 1401 года в Аугсбурге ему пришлось распустить часть своей армии. С оставшимися силами он, в сопровождении своей жены, Елизаветы Гогенцоллерн-Нюрнбергской, пересёк Альпы и 14 октября прибыл в Тренто. Флорентийцы, в свою очередь, заявили, что выплатят обещанные 65000 дукатов лишь после того, как король начнёт войну против Милана и тем самым выполнит свои договорные обязательства. Милан был общим врагом и для Рупрехта, и для Флоренции. В 1395 году Джан Галеаццо Висконти за колоссальную сумму в 100000 флоринов выкупил у предшественника Рупрехта, Вацлава (Венцеля) Люксембургского, право на преобразование Милана из имперского викариата в полноценное герцогство. Этот акт был сочтён незаконным отчуждением имперской собственности и стал одной из формальных причин для низложения Вацлава рейнскими курфюрстами. Рупрехт же, при своём избрании, клятвенно обещал выступить против Висконти.

Вторжение армии Рупрехта немедленно поставило Джан Галеаццо Висконти перед лицом самой серьёзной угрозы за всё время его правления и заставило его мобилизовать всю свою военную мощь. Для отражения этой экзистенциальной угрозы в Брешии была собрана армия, равной которой, возможно, Италия ещё не видела. И именно её состав со продемонстрировал фундаментальный сдвиг, который произошёл в военном деле с момента появления «Компании Святого Георгия». Под одним знаменем собрался весь цвет итальянской военной аристократии: Альберико да Барбиано, Якопо даль Верме, Пандольфо и Карло Малатеста, Фачино Кане и Оттобуоно Терци. Их объединённая армия, насчитывавшая 4500 копий, была, как с гордостью отмечают хронисты, чисто итальянской. Этот факт был не просто случайностью; это была прямая и осознанная демонстрация того, что отныне итальянцы способны самостоятельно, без помощи иностранных наёмников, выставить на поле боя силу, способную противостоять даже самому императору. Присутствие Альберико да Барбиано в качестве одного из верховных командующих этой коалиции было в высшей степени символичным. Тот человек, что всего двадцать лет назад основал первую чисто итальянскую компанию с провозглашённой целью изгнания «варваров», теперь стоял во главе огромной национальной армии, готовой сразиться с главным «варваром» из всех — с самим германским императором. Его давняя мечта, таким образом, стала реальностью, воплотившись в этой беспрецедентной концентрации итальянского военного гения.