Кондотьеры и власть в Италии XV века: от военного предпринимательства к династической политике

XII

К лету 1404 года политическая карта Северной Италии вновь претерпела радикальные изменения, которые в очередной раз потребовали от Альберико да Барбиано не только смены нанимателя, но и участия в совершенно новом, и в высшей степени деликатном, конфликте. На этот раз его нанял маркиз Феррары Никколо д’Эсте. Его противником же должны были стать не извечные враги-миланцы, а, наоборот, бывшие союзники, венецианцы. Этот переход наглядно демонстрировал ту хаотичную и непредсказуемую реальность, что воцарилась в Ломбардии после смерти Джан Галеаццо. Ему был предложен пост генерал-капитана, а под его командование передавалась армия в 1500 всадников. И вновь ему пришлось «петлять», чтоб провести свою армию через сложную паутину нейтралитетов и временных союзов, что покрывала весь регион. Даже те синьоры, что не принимали прямого участия в конфликте, тем не менее, были вынуждены делать выбор, пропуская через свои земли войска одной из воюющих сторон и тем самым рискуя навлечь на себя гнев другой. Собрав в Кремоне войско в 1200 всадников, Альберико пересёк мантуанские земли, но не как захватчик, а получив специальное охранная грамота от Франческо Гонзага. Лишь после этого, пройдя через Серравалле, он, наконец, вступил во владения своего нового патрона.

Прибытие Альберико да Барбиано на новый театр военных действий немедленно и самым решительным образом изменило баланс сил в пользу его нового нанимателя. Уже в сентябре, действуя из своей базы в Фикароло, в самом сердце Полезины, он приступил к планомерному вытеснению венецианцев из региона. Его армия изгнала венецианских наместников из Лендинары и Бадия-Полезине, заняла предместья Ровиго и, соединившись с войсками самого Никколо д’Эсте и Угуччоне Контрари, осадила сам город. Этот первый успех был лишь прелюдией к куда более масштабному и дерзкому плану. Альберико двинул свои войска в сторону Падуи, чтобы оказать поддержку её правителям, да Каррара, главным врагам Венеции в этом регионе.

Кульминацией этой стремительной кампании стало сражение при Лимене. Здесь, действуя в союзе с маркизом Феррарским и другим капитаном, Спарапано, он атаковал лагерь венецианского командующего, Паоло Савелли. Удар был настолько внезапным и сокрушительным, что венецианская армия была полностью рассеяна. Масштаб победы был колоссальным: в плен попало 600 всадников и 200 пехотинцев. Несокрушимая военная мощь Венеции, которой она обладала на море, была абсолютно уязвима на суше, столкнувшись с военным гением самого прославленного итальянского полководца своего времени. Его решение перейти на службу к врагам Республики оказалось для венецианцев настоящей катастрофой.

Триумфальная кампания была внезапно прервана в октябре событиями, развернувшимися на совершенно другом, но куда более важном для Альберико, театре военных действий. Оставив своего сына Манфредо продолжать осаду Ровиго, он был вынужден срочно вернуться в Романью. Причиной тому стала новость об атаке на замок Сант-Альберто, находившийся под его контролем, силами Аццо д’Эсте. Этот акт был прямым следствием его войны против Венеции. Он немедленно возобновил свой старый и незавершённый конфликт с Асторре Манфреди. На этот раз он довёл своего заклятого врага до такой крайности, что синьор Фаэнцы был вынужден продать свой город за 25000 флоринов могущественнейшему человеку в регионе — папскому легату, кардиналу Бальдассаре Косса. Однако именно в этот момент произошёл один из самых парадоксальных и показательных эпизодов во всей карьере Альберико. Несмотря на формальную принадлежность Фаэнцы Церкви, его жажда мести, по-видимому, была столь сильна, что он, расположив свои войска у Кастель-Болоньезе, вступил в прямое столкновение с папской армией под командованием Бернардона де Серра. По совету одного из своих капитанов, восходящей звезды нового поколения по имени Браччо да Монтоне, он атаковал папские войска, но был отброшен. Лишь вмешательство самого Браччо, командовавшего арьергардом, сумело переломить ход боя. Эта, в высшей степени двусмысленная, победа над своим формальным союзником, впрочем, не принесла ему больших дивидендов. Его дальнейшее продвижение к Болонье было остановлено разлившимся Рено, а приближение основных папских сил поставило его в критическое положение. И вновь именно совет Браччо спас его: по его предложению, были построены три деревянных моста. Они стали основой для укреплённого лагеря, позволившего ему вырваться из ловушки и уйти в район Модены. Этот клубок предательств, парадоксальных союзов и не менее парадоксальных побед нашёл, в конечном итоге, своё единственно возможное в том мире разрешение: кардинал Косса, оценив все риски, предпочёл не воевать со своим неуправляемым союзником, а просто откупиться от него, заплатив ему те же самые 25000 флоринов, за которые он только что купил Фаэнцу.

Перемирие, купленное кардиналом Косса за огромные деньги, оказалось, как и следовало ожидать, чрезвычайно коротким. Уже в феврале 1405 года конфликт возобновился, однако на этот раз он приобрёл совершенно новый, и в высшей степени причудливый, идеологический оттенок. Кардинал Косса теперь действовал уже не от имени римского папы, а в качестве легата антипапы. Это политическое сальто-мортале, впрочем, никак не изменило сути самого конфликта. Альберико да Барбиано, с прежней методичностью, возобновил свою войну на истощение, блокировав поставки продовольствия в Болонью. Его действия немедленно принесли свои плоды, заставив противника вновь сесть за стол переговоров. К нему был направлен эмиссар, Никколо Роберти.

Требования, выдвинутые Альберико в ходе этих переговоров, невольно демонстрировали его истинные цели, далёкие от каких-либо церковных распрей. Он потребовал ни много ни мало как передачи ему в полное владение синьории над Фаэнцей и замком Кастель-Сан-Пьетро-Терме. Таким образом, недостижимое ранее силой оружия и политическими интригами он теперь пытался получить путём прямого шантажа. Эти переговоры, впрочем, не привели к немедленному результату. В марте было заключено лишь очередное хрупкое перемирие, которое немедленно превратило Альберико да Барбиано и его мощную армию в главный объект пристального внимания со стороны тех великих держав, что готовились к новой, решающей схватке за гегемонию в Северной Италии. В апреле к нему прибыли эмиссары от да Каррара, отчаянно искавших военную силу, способную противостоять надвигавшейся венецианской угрозе. Они предложили нанять его компанию, насчитывавшую 600 копий и 300 пехотинцев. Однако в тот же самый момент аналогичное, а возможно, и куда более сильное, давление на него начали оказывать и сами венецианцы. Они действовали через своего союзника и доверенное лицо, Угуччоне Контрари. Этот одновременный демарш со стороны двух смертельных врагов поставил Альберико в идеальное положение, о котором только мог мечтать любой кондотьер. Он превратился из простого участника событий в верховного арбитра, от чьего решения теперь зависел весь исход грядущей войны. Возможность выбора между двумя самыми богатыми нанимателями в Италии давала ему уникальный шанс не просто заключить выгодный контракт, но и, по сути, самому определить, какая из сторон получит решающее военное превосходство.

Май 1405 года стал квинтэссенцией той циничной и многослойной дипломатической игры, мастером которой Альберико да Барбиано, несомненно, являлся. Столкнувшись с одновременным давлением со стороны венецианцев и их врагов, да Каррара, он избрал путь, суливший максимальную выгоду при минимальном риске. В обмен на внушительную сумму в 14850 дукатов он обязался перед венецианцами не вступать в войну на стороне их противников в течение трёх месяцев. Однако этот договор о нейтралитете оказался актом изощрённого лицемерия. Несмотря на взятые обязательства, он немедленно отправил несколько отрядов под командованием Браччо да Монтоне, Лоренцо Аттендоло и Россо далл’Акуила на помощь да Каррара. Этот эпизод, впрочем, был осложнён внутренними интригами в его собственном лагере. Заподозрив Браччо да Монтоне в измене, Альберико попытался организовать его убийство. Попытка провалилась, вскрыв истину: его ввели в заблуждение двое других его капитанов. В этом клубке предательств Альберико проявил поразительный прагматизм: поняв свою ошибку, он не только простил Браччо, но и рекомендовал его услуги кардиналу Косса.

Его собственные отношения с кардиналом, впрочем, немедленно испортились, поскольку легат, по-видимому, не выполнил неких своих финансовых обязательств. Реакция Альберико была мгновенной и чрезвычайно болезненной для Болоньи: в качестве ответной меры он перехватил и присвоил большой караван с зерном, следовавший в город из Анконской марки. Этот акт экономического шантажа заставил Косса немедленно пойти на переговоры. В ходе личной встречи с кардиналом требования Альберико достигли своего максимума: он потребовал 10000 дукатов наличными, а также официального утверждения за ним в качестве феода целого ряда городов и замков, включая Луго, Барбиано, Доццу и Кастель-Болоньезе. Эти непомерные требования привели к немедленному разрыву и объявлению войны. Лишь вмешательство Никколо д’Эсте и Карло Малатеста в качестве посредников позволило заключить новый, хрупкий мир. Впрочем, и этот договор был немедленно нарушен самим Альберико. Он мотивировал это тем, что кардинал Косса вновь не выполнил свою часть соглашения. Этот бесконечный цикл сделок и предательств говорил от том, что в романьольской политике не существовало ни чести, ни постоянных союзов, а лишь временные интересы и неутолимая жажда власти и денег.

Сложная игра, долго и успешно ведомая Альберико да Барбиано со своими противниками и союзниками, наконец, обернулась против него, приведя к целой череде военных и политических катастроф. В июне папские войска, разъярённые его постоянными нарушениями договоров, перешли в решительное наступление, захватив многие из его замков. Этот военный удар был немедленно подкреплён и ударом духовным, не менее сокрушительным в ту эпоху. Он был официально отлучён от церкви; соответствующая булла была вывешена на главных воротах Болоньи — акт, не просто объявлявший его врагом Церкви, но и освобождавший всех его вассалов и солдат от присяги верности. Кульминацией этого наступления стала атака семитысячной папской армии, в ходе которой его компания понесла тяжёлые потери в сто человек убитыми. В июле военное кольцо вокруг него сжалось ещё сильнее: он оказался осаждённым в своём замке Кастель-Болоньезе одним из лучших папских капитанов, Паоло Орсини. В августе унижение достигло своего апогея: ему, осаждённому, был брошен вызов на генеральное сражение. Он, очевидно, не мог его принять, а в довершение всего у него были отняты замки Лиано и Фаньяно. В сентябре череда военных неудач для Альберико да Барбиано продолжилась: папские войска захватили ещё один его замок, Гранароло. Это событие, по-видимому, и стало той последней каплей, что заставила обе стороны, истощённые этой короткой, но чрезвычайно ожесточённой войной, сесть за стол переговоров. Несмотря на все свои недавние победы, кардинал Косса, по-видимому, счёл, что продолжать войну против столь опасного и непредсказуемого противника было бы слишком рискованно. В результате было заключено новое перемирие, ставшее, в свою очередь, прологом к окончательному миру, подписанному в октябре. Косса не только согласился выплатить Альберико 12000 флоринов, но и подтвердил его права на владение всеми его многочисленными замками. В обмен на это Альберико возвращал Церкви лишь два — Кастель-Болоньезе и Доццу, — и, что было самым важным, обязался направить свою военную мощь против новых врагов папства — Орделаффи. В целом, этот договор был шедевром политического прагматизма. Косса, не сумев уничтожить Альберико, предпочёл вновь купить его лояльность, превратив его из врага в союзника и направив его энергию на более слабую и уязвимую цель. Альберико же, потерпев серию унизительных тактических поражений, в итоге выиграл стратегическую войну, добившись официального признания своих обширных владений и получив за это ещё и значительную денежную сумму. Для человека склада Альберико да Барбиано не существовало ни постоянных врагов, ни постоянных союзников — лишь постоянные интересы. Впрочем, это касалось и кардинала Коссы. Едва успели высохнуть чернила на этом договоре, как Альберико немедленно и с той же решительностью приступил к выполнению своей новой миссии. Разбив лагерь у Сан-Мартино-ди-Виллафранка, он осадил Форли.

XIII

Новый 1406 год вернул Альберико да Барбиано на тот театр военных действий, который всегда и был его главной зоной ответственности, — в Неаполитанское королевство. Отозванный королём Ладиславом, он получил задачу, достойную своего статуса: сокрушить самого могущественного из оставшихся в королевстве противников, князя Таранто Раймондо Орсини дель Бальцо. Масштаб этой операции был всецело достоин того значения, которое придавалось ей короной. Альберико встал во главе огромной армии, насчитывавшей 7000 всадников и многочисленную пехоту, и, действуя совместно с Антонио Аквавива, приступил к осаде Таранто с суши. Одновременно с этим город был атакован и с моря эскадрой из пяти галер и трёх больших кораблей. Эта скоординированная, массированная атака, казалось, должна была в кратчайшие сроки сломить любое сопротивление. Однако после двух месяцев изнурительной осады Альберико был вынужден отступить. Причиной тому была не военная мощь противника, а тот извечный и самый страшный враг любой армии, ведшей кампанию в жарком климате Апулии, — эпидемия. Высокая смертность среди его солдат сделала дальнейшее продолжение осады невозможным. Даже самая мощная армия и самый безупречный стратегический план могли быть в одночасье разрушены невидимой силой болезни, перед которой и тяжёлая кавалерия, и осадные машины были абсолютно бессильны.

В 1408 году Великий Коннетабль, помимо своих прямых военных обязанностей, выступил и в роли влиятельного дипломата, ещё более укрепив политические позиции своего монарха. Он активно способствовал заключению союза между королём Ладиславом и Гвидантонио да Монтефельтро, синьором Урбино. Этот альянс, привлекший на сторону Неаполя одного из самых авторитетных синьоров центральной Италии, был важнейшим стратегическим успехом. Он позволил создать мощный буфер против главных врагов королевства на севере — флорентийцев и войск пизанского антипапы Александра V, чьей главной военной силой руководил его старый знакомый, кардинал Косса. Завершив эту дипломатическую миссию и оставив, наконец, Апулию, Альберико да Барбиано, по-видимому, двинулся на север для ведения активных боевых действий. Уже в декабре он во главе отряда в 800 всадников находился в Перудже. Характер его приёма в городе был в высшей степени показательным. Ему не платили дань и не пытались откупиться, как это было в былые времена. Напротив, городские власти официально выделили 44 флорина на его приём и размещение его свиты. Этот, казалось бы, незначительный финансовый акт был на самом деле актом огромного политического значения. Альберико да Барбиано отныне воспринимался в центральной Италии не как хищный и непредсказуемый вожак банды наёмников, а как официальный представитель и верховный главнокомандующий могущественной и, что самое главное, союзной державы, чей визит был не угрозой, а честью, требовавшей соблюдения всех протокольных формальностей.

В начале следующего года целью Альберико стала Болонья — вечный центр нестабильности и главный приз в борьбе за контроль над Романьей. Однако само его продвижение на север существенно замедлился из-за фрагментированной и опасной политической обстановки в центральной Италии. Его путь постоянно прерывался стычками с перуджийскими изгнанниками, что замедляло его продвижение и требовало постоянной бдительности. Кульминацией этого противодействия стала успешная операция сил Малатеста, заблокировавших его у Монтефьоре-делль’Азо. Этот тактический неуспех заставил его прервать свой поход и укрыться в Урбино, во владениях своего союзника. Именно здесь и развернулась та дипломатическая активность, которая, возможно, и была истинной целью всего этого предприятия. К нему прибыли послы из Перуджи. Сам факт того, что город, чьи изгнанники только что атаковали его на марше, теперь слал к нему официальную делегацию продемонстрировал ту двойную и в высшей степени двусмысленную игру, которую вели все стороны. Его военный поход, столкнувшийся с трудностями, немедленно трансформировался в политический торг. Для Альберико это была уже привычная ситуация: военное давление, даже неудачное, всегда было лишь прелюдией к переговорам, в ходе которых он мог попытаться получить дипломатией то, чего ему не удалось добиться мечом.

XIV

Великая карьера и бурная жизнь Альберико да Барбиано завершилась тихо и бесславно в апреле 1409 года. Альберико да Барбиано, Великий Коннетабль, Гонфалоньер Церкви, победитель «варваров» и основатель новой итальянской военной школы, умер не на поле боя, сражённый мечом, а в Читта-делла-Пьеве, от болезни мочевого пузыря. Его уход ознаменовал собой конец целой эры. Впрочем, память о нём оказалась куда долговечнее его многочисленных государств-нанимателей и сокрушённых им врагов. Его образ был запечатлён в лоджии замка в Павии; его бюст украшал казармы в Мантуе. В его родном Барбиано до сих пор ежегодно проводится палио; во время этого праздника четыре района соревнуются за право обладать копией его шлема и знамени, дарованного ему папой после его величайшего триумфа.

Его имя, ставшее символом итальянской воинской доблести, было увековечено и в XX веке. В его честь был назван крейсер «Альберико да Барбиано», спущенный на воду в 1930 году и трагически погибший в морском бою в 1943-м, унеся с собой жизни более пятисот моряков. Его именем названы улицы в Риме, Милане и других городах, а его фигура, пусть и в сильно романтизированном виде, нашла своё место даже в современной массовой культуре. Это многообразие форм памяти демонстрирует глубочайший и неизгладимый след, оставленный этим романьольским аристократом в истории Италии. Он был не просто кондотьером, но символом переходной эпохи, видевшей уступку грубой силы средневековья сложному искусству войны и политики, характерному уже для наступавшего Ренессанса.

Итоговая оценка фигуры Альберико да Барбиано представляет собой задачу чрезвычайной сложности; спектр мнений, от самых восторженных до глубоко скептических, демонстрирует неоднозначность его исторической роли. Для своих современников, таких как знаменитый гуманист и государственный деятель конца XIV — середины XV вв. Леонардо Бруни, он был просто «великим мужем и военачальником Галеаццо», в то время как великий историк XVIII века Лодовико Антонио Муратори называл его не более чем «знаменитым кондотьером своего времени». Однако именно позднейшая, в особенности национально-романтическая, историография превратила его в нечто несоизмеримо большее. Его возвышение пришлось на переломный момент. Флорентийский гуманист и переводчик XVI века Лодовико Доменики описывал его как время, когда все войны в Италии велись солдатами-чужеземцами, погрузившими страну в «отвратительнейшее рабство». В этом контексте создание им «Компании Святого Георгия», состоявшей исключительно из итальянцев, рассматривалось многими современниками и позднейшими историками, такими как болонский историк Леандро Альберти, как акт освобождения, сделавший его человеком, которому «вся Италия обязана». Эта идеализированная трактовка, ваявшая его фигуру как «знаменосца итальянской доблести», во многом и определила его героический образ. Победа при Марино в 1379 году над грозными бретонцами стала символическим актом этого возрождения, доказательством того, что «итальянская доблесть вернула себе древнюю честь», как писал гуманист Паоло Джовио, и «навсегда освободила Италию от ярости варварских орд», как вторил ему историк XVI века Элио Каприоло. Даже великая Екатерина Сиенская в своих письмах видела в его борьбе сражение «за истину нашей веры» против «пособников дьявола».

Впрочем, этой героической традиции противостоит куда более скептическая школа, представленная в первую очередь современными медиевистами. Итальянский историк Дуччо Балестраччи прямо называет приписываемую ему репутацию «мастера военного искусства» «в значительной степени преувеличенной». Военный историк Пьеро Пьери, автор фундаментальных трудов о военной истории Италии, идёт ещё дальше, утверждая, что такие капитаны, как англичанин Джон Хоквуд и, в особенности, итальянец Якопо даль Верме, превосходили его. Эту точку зрения полностью разделяет и британский специалист Майкл Маллетт, писавший, что Альберико «вовсе не занимал первого места» среди полководцев своего времени. Современные исследователи, подобные Марко Танцини, вовсе отказывают ему в патриотических идеалах, подчёркивая его «корыстную беспринципность» и «готовность использовать самые жестокие методы», ставя его в один ряд со многими предшественниками. И действительно, его биография изобилует эпизодами жестокости, как резня в Чезене, неприкрытых вымогательств и циничных предательств. Сама его компания, несмотря на её итальянский состав, зачастую действовала с «неслыханной жестокостью», о которой упоминает болонский историк XVIII — XIX вв. Джироламо Бьянкони. Как едко замечает британский историк Фрэнсис Стонор Сондерс, его клятва «ненависти к чужеземцам», по-видимому, не действовала, если эти чужеземцы «предлагали самую высокую цену».

Истина, представляется, лежит не в моральных оценках, а в тех конкретных организационных и тактических новшествах, что он привнёс в военное дело. Хронисты и историки, от гуманиста из Форли Флавио Бьондо до современных исследователей, сходятся в одном: он произвёл «странное изменение» в итальянском военном искусстве. Впрочем, его гений затронул и область оружия, и боевого оснащения средневекового воина-всадника.

В своих мастерских Альберико бился над загадкой, которая мучила всех командиров тяжёлой кавалерии того времени: как обеспечить максимальную защиту рыцаря, не лишив его при этом подвижности и боеспособности? Его пристальный взгляд остановился на шлеме — этом ключевом элементе рыцарского доспеха, от совершенства которого часто зависела жизнь воина. Популярный в то время бацинет, имел серьёзный недостаток — лицо рыцаря оставалось уязвимым для вражеских клинков. Альберико решил эту проблему, добавив к шлему забрало22 — подвижную металлическую маску, которая могла опускаться в момент схватки, превращая голову воина в неприступную крепость. Это нововведение кардинально изменило психологию боя — рыцарь больше не должен был выбирать между хорошим обзором и надёжной защитой. Но на этом его изобретательский гений не остановился. Горло рыцаря — эта нежная часть человеческого тела, где под тонкой кожей бьётся жизнь — долгое время оставалось ахиллесовой пятой даже самых искусно защищённых воинов. Традиционный кольчужный капюшон23, свисавший с шлема, обеспечивал лишь иллюзию безопасности.

Паоло Джовио оставил нам живое описание того момента озарения, когда Альберико осознал чрезмерную слабость этой защиты. Молодой кондотьер понял, что свисающий camaglio совершенно беспомощен против мощных ударов копий, которые с лёгкостью пробивали кольчужное плетение и находили путь к жизненно важным артериям на шеи.

Решение пришло в виде горжета24 — металлического воротника, который носился поверх кольчужного капюшона. Этот «железный ошейник» или gozzarino di ferro, как называл его сам изобретатель, превращал горло рыцаря в неприступную твердыню. Теперь вражеский клинок или наконечник копья встречали не мягкую плоть, но холодную сталь.

Возможно, каждое из этих нововведений по отдельности не было исключительно его изобретением — военная мысль того времени развивалась во многих центрах Европы одновременно. Но именно Альберико обладал тем редким даром, который отличает подлинного новатора: он умел не только изобретать, но и внедрять. Под его влиянием эти усовершенствования распространились по всей итальянской кавалерии, превратив её в одну из самых грозных военных сил своего времени. В арсеналах и кузницах, работавших на его компанию, ковалось будущее европейского военного дела. Каждый удар молота по раскалённому металлу, каждая примерка нового доспеха означали шаг вперёд в бесконечной гонке между мечом и щитом, между разрушительной силой и защитной мощью.

Альберико внёс в военное дело ещё одно важное нововведение, которое изменило облик кавалерийского сражения. Он первым начал активно использовать защитные попоны для лошадей — barde. Эти попоны мастера изготавливали из тиснёной и раскрашенной кожи, они спускались до колен коня и нередко усиливались металлическими деталями. Так боевые скакуны получили надёжную защиту, которая позволяла им выдерживать удары противника. Самым грозным и запоминающимся элементом этой экипировки стал острый металлический шип на лбу коня — stilo di ferro aguzzo или frontali di ferro con una punta in fuori. Этот шип превращал боевого коня в живой таран. В лобовой атаке такое приспособление давало огромное преимущество и наводило ужас на врагов. Итальянские военачальники времён Альберико высоко ценили этот элемент, напоминавший рог единорога. Они были убеждены, что он обеспечивает им превосходство над немецкими рыцарями, которые подобных приспособлений не имели.