Замок. Роман

Затем К. ушел с хозяином. В кдомике для К. Не нашлось ничего, кроме маленькой мансарды, и даже это создавало трудности, потому что двух горничных, которые до сих пор спали там, пришлось разместить в другом месте. На самом деле ничего не было сделано, кроме того, что горничные ушли, комната, вероятно, осталась прежней, на единственной кровати не было постельного белья, только несколько подушек и конских попон в том состоянии, в котором всё осталось после прошлой ночи. На стене несколько изображений святых и фотографии каких-то солдат. Даже не проветрили, видимо, надеялись, что новый гость задержится ненадолго, и не стали его задерживать.

К. со всем согласился, завернулся в одеяло, сел за стол и при свече начал перечитывать письмо. Письмо было составлено, как будто кучей разных людей, были места, где с ним говорили как со свободным человеком, чью волю признают, таков был заголовок, таковы были места, касающиеся его желаний, но снова и снова были места, где к нему относились как к какому-то ничтожеству, как к маленькому, едва заметному с высот совета работяге и обращались так, как будто правлению оприходится постараться «не упустить его из виду», его начальником был только сельский староста, которому он даже вроде бы подотчётен, его единственным коллегой, возможно, был сельский полицейский.

Это, несомненно, были противоречия, они были настолько очевидны, что не могли не быть непреднамеренными. Бредовые мысли такого авторитета о том, что здесь замешана нерешительность, почти не беспокоили К. Скорее, он видел в этом открытый ему выбор, и ему оставалось решить, что он хочет делать с инструкциями письма, выбирать, будь он сельский рабочий, имеющий хоть и заметную, но лишь мнимую связь с замком, или же он должен был оставаться кажущимся деревенским рабочим, который в действительности позволил всему своему трудовому положению определяться новостями от Варнавы, и К. не колеблясь в выборе, отбросил это, в этом он не колебался бы и без опыта, который у него уже был.

Только как деревенский подёнщик, наёмный рабочий, по возможности восхищенный хозяевами замка, и пресмыкающийся перед ними, он мог чего-то добиться в замке, эти деревенские люди, которые по инерции недоверчиво относились к нему, начали бы говорить, что если он не стал их другом, то стал их товарищем по несчастью, и вопрос состоял бы только в том, был ли он когда-нибудь неотличим от них — от Герштекера или Лаземана, или стал таким же, как они, а это должно было произойти очень быстро, от этого зависело всё, — тогда перед ним одним махом открылись бы все пути, которые, если бы дело касалось только господ наверху и их милости, навсегда остались бы для него не только закрытыми, но и невидимыми.

Конечно, опасность существовала, и она была достаточно подчёркнута в письме, с некоторым удовольствием изображалась так, как будто она неотвратима. Опасность стать рабочим. Служба, начальник, работа, условия оплаты, подотчетность, рабочие — всё это было в письме, и даже если говорилось что-то другое, более личное, это было сказано только с этой низменной точки зрения.

Если бы К. хотел стать рабочим, он мог бы легко им стать, но тогда совершенно серьёзно, без всякой перспективы попасть куда-либо ещё. К. знал, что реальной угрозы принуждения нет, он не боялся её, здесь это было возможно меньше всего, но тягости унылой обстановки, привычки к разочарованиям, насилия незаметных влияний каждого момента, случайностей, он, конечно, боялся, но с этими подводными камнями и опасностями он должен был решиться на борьбу сам. В письме также не скрывалось, что, если бы дело дошло до драки, К. имел смелость начать; это было сказано деликатно, и только неспокойная совесть — неспокойная, не плохая, но неспокойная — могла это заметить, это были три слова «как вам известно», касающиеся его поступления на службу. К. явился, и с тех пор он знал, как выражается письмо, что он принят. К. снял со стены картину и повесил письмо на гвоздь; в этой комнате он будет жить, вот где должно висеть письмо.

Затем он спустился в хозяйскую комнату. Барнабас сидел за столиком с помощниками.

— Ах, вот и ты! — сказал К. без повода, просто потому, что был рад видеть Барнабаса. Едва К. вошёл, крестьяне поднялись, чтобы подойти к нему, у них уже вошло в привычку всегда бегать за ним.

— Чего вы все хотите от меня? — воскликнул К. Они не обиделись и медленно, как будто подмороженные, вернулись на свои места. Один из них, уходя для объяснений, сказал легко, с едва заметной ухмылкой, которую уловили некоторые другие:

— От вас всегда можно услышать что-то новенькое!

И облизал губы, как будто это новое было едой. К. он не сказал ничего примирительного, было хорошо, если они проявили к нему немного уважения, но едва он сел с Варнавой, как почувствовал на шее дыхание фермера; он пришёл, как он сказал, за бочонком с солью, но К. вскочил и с досады так шикнул, отчего фермер стремительно ретировался уже без бочонка с солью.

Вывести из себя К. было действительно легко, надо было только настроить, например, крестьян против него, и упорная назойливость одних казалось ему более неуместной и вредной, чем замкнутость других, и, кроме того, это была отрешённость замкнутости, потому что, если бы К. сел к ним за стол, они, конечно, не остались бы там сидеть и мигом соскочили бы и разбежались.

Только присутствие Варнавы мешало ему поднять шум. Но он всё же угрожающе повернулся к ним, и они тоже повернулись к нему. Но когда он увидел их сидящими вот так, каждый на своём месте, без междусобойных разговоров друг с другом, без видимой связи одного с другим, связанными только тем, что все они смотрели на него, ему показалось, что это вовсе не злоба заставила их преследовать его; возможно, они действительно хотели чего-то от него, они просто не могли ему этого сказать, и если бы это было не так, то, возможно, это было просто ребячество, которое, казалось, чувствовало себя здесь как дома; разве не по-детски вёл себя хозяин, который держал обеими руками стакан пива, который должен был принести любому гостю, остановился, посмотрел на К. и услышал возглас хозяйки, которая наклонилась вперёд из кухонного окна?

К. спокойно обратился к Варнаве с просьбой удалить помощников, но тот не нашёл предлога. Кстати, они молча уткнули лица в своё пиво.

— Письмо, — начал К., — я прочитал. Ты знаешь содержание?

— Нет! — сказал Барнабас, его взгляд, казалось, говорил больше, чем его слова. Возможно, К. ошибался здесь, слишком хорошо к нему относясь, так и в крестьянах, которыми брезговал, но его присутствие было ему приятно.

— В письме также говорится о тебе, ты должен время от времени передавать сообщения между мной и Советом, поэтому я подумал, что ты знаешь содержание!

— Я получил, — сказал Барнабас, — только приказ передать письмо и подождать ответа.

— Хорошо, — сказал К., — никакого письма не требуется, обратитесь к господину советнику — как его зовут?

— Не знаю!

— Хорошо, — сказал К., — будем считать, что пока оно не прочитано и, если вам покажется необходимым, верните ответ, устный или письменный. Я не смог прочитать подпись.

— Заткнись! — внезапно обронил Барнабас.

— Так что передайте господину Кламму мою благодарность за приём и за его особую человеческую доброту, которую я, как человек, ещё не зарекомендовавший себя здесь, ценю. Я буду вести себя полностью в соответствии с его пожеланиями. У меня же особых пожеланий сегодня нет.

Варнава, который точно всё записал, тут же попросил, чтобы ему разрешили повторить поручение перед К. К. разрешил, Варнава повторил всё дословно. Затем он встал, чтобы попрощаться. Все это время К. изучал его лицо, и теперь сделал это в последний раз.

Варнава был примерно такого же роста, как К., но всё же его взгляд, казалось, был устремлен на К., но это происходило почти смиренно, невозможно было, чтобы этот человек кого-то стыдил. Правда, он был всего лишь посыльным, не знал содержания писем, которые должен был передать, но и его взгляд, его улыбка, его походка, казалось, были посланием, пусть он и не знал об этом.

И К. протянул ему руку, что, по-видимому, удивило его, потому что Барнабас хотел только поклониться. Как только он ушёл — перед тем как открыть дверь, он ещё немного постоял, прислонившись плечом к двери, и обвёл комнату долгим прощальным взглядом, который больше ни к кому не относился.

К. сказал помощникам:

— Я принесу из комнаты свои записи, и тогда мы обсудим завтрашнюю работу!

Они хотели пойти с нами.

— Оставайтесь здесь! — сказал К.

Они всё ещё хотели пойти с ним. К. пришлось повторить приказ ещё строже. В коридоре Барнабаса уже не было. Но ведь он только что ушёл. Но и перед домом, где выпал новый снег, К. его не увидел. Перед домом не было и никаких свежих следов.

Он крикнул:

— Варнава!

Нет ответа.

«Мог ли он остаться и пребывать в доме? Казалось, другого выхода не было». Несмотря на это, К. продолжил выкрикивать это имя изо всех сил. Это имя гремело в ночи.

И нескоро издалека донесся слабый ответ. Итак, Варнава был уже далеко. К. позвал его обратно и в то же время пошёл ему навстречу; там, где они встретились, из трактира их уже не было видно.

— Барнабас, — сказал К., не в силах сдержать дрожь в голосе, — я хотел сказать тебе ещё вот что. При том, что я понимаю, что всё тут устроено довольно гадко, и я вынужден полагаться только на твоё случайное появление; если мне понадобится что-нибудь из замка, как тебя найти? Если бы я случайно не встретился с тобой сейчас — когда ты летишь, как угорелый, я бы подумал, что ты всё ещё в доме, — кто знает, как долго мне пришлось бы ждать твоего следующего визита?

— Ты можешь, — сказал Барнабас, — попросить правление, чтобы я всегда приходил к определенным часам, во время, указанное тобой, я приду!

— Даже этого было бы недостаточно, — сказал К., — может быть, я и не хотел бы ничего говорить в течение года, но всего через четверть часа после того, как ты ушёл, что-то неотвратимое…

— Так должен ли я, — сказал Варнава, — сообщить Совету директоров, что между ним и тобой должна быть установлена иная связь, чем через меня?

— Нет, нет, — сказал К., — вовсе нет, я упомянул об этом лишь мимоходом, на этот раз я все-таки тебя осчастливлю!

— Не следует ли нам, — сказал Барнабас, — вернуться в трактир, чтобы вы могли дать мне там новое поручение?

Он уже сделал поспешный шаг по направлению к дому, как получил ответ.

— Барнабас, — сказал К., — в этом нет необходимости, я просто немного пройдусь с тобой!

— Почему ты не хочешь пойти в трактир? — спросил Барнабас.

— Меня там люди беспокоят! — сказал К., — Ты сам видел напористость этих крестьян.

— Мы можем пойти в твою комнату! — сказал Барнабас.

— Это комната служанок, — сказал К., — грязная и унылая; чтобы не оставаться там, я хотел немного пройтись с тобой; ты только должен, — добавил К., чтобы окончательно преодолеть своё колебание, — позволить мне держаться за тебя, потому что ты идешь увереннее!

И К. повис на его руке. Было совсем темно, К. не видел его лица, фигура Барнабаса была неясной, К. уже некоторое время пытался нащупать его руку. Барнабас уступил, и они удалились от таверны. Правда, К. чувствовал, что, несмотря на все свои усилия, он не может идти в ногу с Варнавой, мешает ему свободно двигаться и что при обычных обстоятельствах из-за этого пустяка всё должно было бы потерпеть неудачу, даже в переулках, подобных тому, где К. утром провалился в снег и из которого его мог освободить только Варнава. Но теперь он отогнал от себя подобные опасения, его утешало и то, что Варнава молчал; если они шли молча, то и для Варнавы только продолжение их пути могло стать целью их встречи. Они шли, но К. не знал, куда; он ничего не мог разглядеть. Он даже не знал, прошли ли они уже мимо церкви. Из-за трудностей, которые причиняла ему простая ходьба, случалось, что он не мог совладать со своими мыслями. Вместо того, чтобы оставаться сосредоточенными на цели, они запутались.

Снова и снова в памяти всплывала родина, и воспоминания о ней переполняли его. Там тоже на главной площади стояла церковь, частично окруженная старым кладбищем и высокой стеной. Очень немногие мальчики лазили по этой стене, в том числе и К. пока не удавалось перелезть через неё. Не любопытство толкало их на это, кладбище больше не было для них великой тайной. Они уже много раз проникали внутрь через его маленькую решётчатую дверь, а им хотелось преодолеть только гладкую высокую стену.

Однажды утром… тихая, пустая площадь была залита светом, когда К. когда-нибудь раньше или позже видел её такой? это на удивление легко ему это удалось; в одном месте, откуда он уже несколько раз свалился, он взобрался, зажав в зубах маленький флажок, стена еще при первом заходе осыпалась под ним, но он уже был наверху. Он трепал флаг, ветер трепал полотнище, он смотрел вниз и по кругу, даже через плечо, на утопающие в земле кресты; Сейчас и здесь выше его никого не было. Случайно мимо проходил учитель и смерил К. раздраженным взглядом. Во время прыжка К. повредил колено, с трудом добрался до дома, но всё же он добрался до стены. Ощущение этой победы, казалось, давало ему опору на всю долгую жизнь, что было не совсем глупо, потому что теперь, после многих лет, проведенных в снежной ночи на руках у Варнавы, оно пришло ему на помощь.

Он вцепился покрепче, Барнабас почти тащил его, молчание не прерывалось. О маршруте К. знал только то, что, судя по состоянию дороги, они ещё не свернули ни в один переулок. Он поклялся себе, что не позволит никаким трудностям пути или даже беспокойству о возвращении помешать ему двигаться дальше. Вероятно, для того, чтобы в конечном итоге его можно было протащить дальше, его сил все равно хватило бы. Да и мог ли этот путь быть бесконечным? Днём замок казался ему легкой мишенью, и гонец, несомненно, знал кратчайший путь.

Тут Варнава остановился. Где они были? Больше ничего не происходило. Хотел или не хотел Барнабас проститься бы с К., ему это не удавалось. К. так крепко держал руку Барнабаса, что ему самому стало почти больно. Или произошло невероятное, и они уже были в замке или у его ворот? Но стены наверху, насколько знал К., вовсе не увеличились. Или это Варнава специально повёл его по такой незаметно поднимающейся тропе?

— Где мы? — тихо спросил К., больше для себя, чем для него.

— Дома! — так же сказал Барнабас.

— Дома?

— А теперь будь осторожен, господи, помоги, чтобы не оступиться. Дорога здесь идёт вниз! Тут уклон!

— Вниз?

— Это всего несколько шагов! — добавил он, уже стуча в дверь. Девушка открыла; они стояли на пороге большой гостиной почти в полной темноте, потому что только над столом слева на заднем плане чадила крошечная масляная лампа.

— Кто это там с тобой, Барнабас? — спросила девушка.

— Землемер! — сказал он.

— Землемер? — повторила девушка громче, направляясь к столу. Затем там поднялись двое стариков, мужчина и женщина, и ещё одна девушка. К. поздоровался. Варнава представил всех, это были его родители и его сестры Ольга и Амалия.

К. едва взглянул на них, с него сняли мокрую робу, чтобы высушить её у печи. К. позволил это сделать. Значит, их не было дома, дома был только Варнава. Но почему они были здесь?

К. отвел Варнаву в сторону и спросил:

— Почему ты пошёл домой? Или ты уже живешь около замка?

— Около замка? — повторил Варнава, как будто не понимая К.

— Варнава, — сказал К., — ты же хотел из трактира пойти в замок?

— Нет, мой господин, — сказал Варнава, — я хотел пойти домой! Я рано только в замке ложусь, я там никогда не сплю! Там не до сна!

— Так вот, — сказал К., — значит, ты не хотел идти в замок, а шёл сюда?

Он кивнул. Его улыбка казалась тусклее, чем он сам.

— Почему ты не сказал мне этого?

— Ты ни о чём не спрашивал меня, господин! — сказал Варнава, — Ты просто хотел дать мне ещё одно поручение, но ни в столовой, ни в своей комнате, я подумал, что ты мог бы спокойно дать мне поручение здесь, у моих родителей. Все они уйдут сразу же, как ты прикажешь; и ты мог бы, если тебе больше нравится у нас, переночевать здесь. Разве я поступил неправильно?

К. не смог ответить.

Итак, это было недоразумение, подлое, низкое недоразумение, обман, и К. всецело отдался ему. Барнабас был очарователен в этом узком, блестящем шёлковом пиджаке, который тот сейчас расстегнул, и под которым явилась грубая, грязно-серая, вся латанная- перелатанная рубашка, обтягивающая мощную, угловатую грудь слуги.

И всё вокруг было под стать этому, и даже превосходило это: старый подагрический отец, который продвигался вперёд скорее ощупывая всё руками, чем медленно передвигаясь на негнущихся ногах, мать со сложенными на груди руками, которая из-за своей полноты могла делать только самые маленькие шажки.

Оба, отец и мать, поспешили к К. из своего угла и долго не могли до него добраться. Сёстры, блондинки, похожие друг на друга и на Варнаву, но с более жёсткими чертами лица, чем у Варнавы, большие, сильные служанки, окружили прибывших и ожидали какого-нибудь приветственного слова от К. Но он ничего не мог сказать, хотя верил, что здесь, в деревне, всё имеет значение, и, наверное, так оно и было, только оказалось, что вот эти люди здесь его совсем не волновали. Если бы он был в состоянии самостоятельно дойти до дома, он бы сразу ушёл. Возможность пораньше отправиться с Барнабасом в замок его совсем не прельщала.

Теперь ночью, сам того не замечая, он хотел бы проникнуть в замок, ведомый Варнавой, но тем Варнавой, каким он представлялся ему до сих пор, человеком, который был ему ближе всех, кого он видел здесь до сих пор, и который, как он в то же время верил, был намного выше его по всей видимости, и ранг его был тесно связан с замком. Но с сыном этой семьи, к которой он всецело принадлежал и с которой уже сидел за столом, с человеком, которому, что характерно, не разрешалось даже спать в замке, идти в замок под руку в светлое время суток было невозможно, это была смехотворно безнадежная попытка. К. сел на подоконник, решив также провести там ночь и не пользоваться никакими услугами со стороны семьи.

Люди из деревни; те, кто прогонял его или кто боялся его, казались ему более опасными, потому что они, в сущности, указывали ему на него самого, помогали ему собраться с силами; но такие кажущиеся помощники, которые вместо того, чтобы вести его во дворец, благодаря небольшому маскараду, к своим семьям, отвлекали его, независимо от того, были ли они хотели они того или нет, работали над разрушением самих себя. Он даже не обратил внимания на приветственный возглас с семейного стола и, опустив голову, остался сидеть на своей скамье.

Тогда Ольга встала, самая кроткая из сестёр, в ней не было и следа девичьего смущения, подошла к К. и попросила его подойти к столу. Там приготовлены хлеб и бекон, ещё принесут пива.

— Откуда? — спросил К.

— Из трактира! — сказала она. Это было очень кстати для К. Он попросил их не брать пива, но проводить его в трактир, у него там ещё остались важные дела. Но теперь выяснилось, что она хотела ехать не так далеко, не в его трактир, а в другой, гораздо более близкий, усадебный дом, и всё же К. попросил разрешения сопровождать её, может быть, подумал он, там найдётся место для его ночлега; как бы она ни хотела, он бы его нашёл и, надо думать, предпочтительнее лучшей кровати здесь, в доме. Ольга ответила не сразу, оглядывая стол. Потом брат встал, с готовностью кивнул и сказал:

«Если Господу будет угодно!»

Согласившись на всё, потом отозвать это согласие на просьбу мог только совершенно никчёмный человек. Но когда обсуждался вопрос о том, примут ли К. в дом, и все сомневались в этом, он всё же настоял на своём, хотя и не потрудился придумать вразумительную причину своей просьбы; эта семья должна была принять его таким, какой он есть, он в некотором смысле имел на это право, чтобы не испытывать никакого чувства стыда перед ней.

Только Амалия немного сбивала его с толку своим серьёзным, прямым, невозмутимым, может быть, даже несколько туповатым взглядом. По короткой дороге в трактир — К. привязался к Ольге и увлёкся ею; он ничего не мог с собой поделать, почти так же, как раньше увлекался её братом, — он узнал, что этот трактир на самом деле предназначен только для господинов из замка, которые, когда им нужно было что-то сделать в деревне, приходили туда, ели и даже иногда ночевали. Ольга разговаривала с К. спокойно, как будто давно была с ним знакома, и на короткой ноге, с ней было приятно гулять, почти как с братом. К. пытался сопротивляться этому чувству благости, но несмотря ни на что оно сохранялось. Трактир был внешне очень похож на постоялый двор, в котором жил К. В деревенском быту здесь вообще не было больших внешних различий, но небольшие различия всё же были заметны — передняя лестница имела перила, а над дверью был пришпандорен новый, красивый фонарь.

Когда они вошли, над их головами развевалось полотнище — это был флаг графских цветов. В коридоре их встретил хозяин, по-видимому, наблюдавший за ними; маленькими глазками, испытующе и сонно, он смотрел на К.

— Конечно, — сказала Ольга, которая сразу же подошла к К., — он только сопровождает меня!

Будучи неблагодарным, К. сразу отошёл от Ольги и отвёл хозяина в сторону.

Ольга тем временем терпеливо ждала в конце коридора.

— Я хотел бы остаться здесь на ночь! — сказал К.

— К сожалению, это невозможно! — сказал хозяин.

«Они, кажется, ещё не знают. Дом предназначен исключительно для хозяев замка» — прочитал он в глазах хозяина.

— Это может быть предписанием, — сказал К., — но я, конечно, могу пристроиться и лечь спать где-нибудь в уголке!

— Я был бы чрезвычайно рад принять вас, — сказал хозяин, — но, несмотря на строгость правил, о которых вы говорите, как о чём-то вас не касающемся, это неосуществимо ещё и потому, что господины чрезвычайно чувствительны, и я убеждён, что они неспособны, по крайней мере, неподготовлены, вынести вид незнакомца; так что, если бы я позволил вам остаться здесь, и вы были бы обнаружены случайно — а совпадения всегда бывают со стороны господинов — не только я был бы потерян, но и вы сами. Это звучит нелепо, но это правда!

«Потерян».

Этот высокий, крепко сложенный господин, который, опираясь одной рукой о стену, а другой о бедро, скрестив ноги, слегка наклонившись к К., разговаривал с ним конфиденциально, казалось, уже не принадлежал к деревне, хотя всё ещё оставался её хозяином, а его тёмное платье выглядело просто по-крестьянски празднично.

— Я вам всецело верю! — сказал К., — И я вовсе не недооцениваю значение этого предписания, хотя и, простите, выражаюсь, возможно, неуклюже. Я хочу обратить ваше внимание только на одно: у меня есть ценные связи в Замке, а я получу ещё более ценные, они защитят вас от любой опасности, которая может возникнуть в результате моего пребывания здесь, и ручаюсь вам, что я в состоянии сполна отблагодарить вас за небольшую услугу!

— Я знаю! — сказал хозяин и повторил ещё раз, — Я это знаю!

Именно этот ответ хозяина облегчил душу К., поэтому он спросил только:

— Много ли господинов из замка останавливаются здесь сегодня?

— В этом отношении сегодня это выгодно! — сказал хозяин как бы вскользь, — Остался только один господин!

К. всё ещё не мог настаивать и теперь надеялся, что его почти приняли; поэтому он спросил только имя господина.

— Заткнись! — сказал хозяин, поворачиваясь к своей жене, которая подошла в странно поношенной, несвежей, с оборками и складками, но красивой городской одежде. Она хотела позвать хозяина, у лорда Совета есть какое-то пожелание. Но прежде чем хозяин ушёл, он обратился к К., как будто не он сам, а К. принимал решение о ночлеге. Но К. ничего не мог сказать, особенно то обстоятельство, что его начальник был здесь в это время, сбило его с толку. Не имея возможности полностью объяснить это самому себе, Клейм чувствовал себя не так свободно по отношению к замку, как обычно; для К., конечно, не было бы ужасом для хозяина, если бы его застали здесь, но всё же это была бы случайная неловкость, как если бы он должен был с кем-то встретиться.

Благодарность была обязана легкомысленно причинить боль; при этом ему было тяжело видеть, что в такой обстановке очевидны уже страшные последствия подчинения рабочего, и что даже здесь, где они проявлялись отчетливо, он не был в состоянии с ними бороться. Так он и стоял, покусывая губы и ничего не говоря.