Замок. Роман

Замок

Роман

Франц Кафка

Дизайнер обложки Алексей Борисович Козлов

Переводчик Алексей Борисович Козлов

© Франц Кафка, 2026

© Алексей Борисович Козлов, дизайн обложки, 2026

© Алексей Борисович Козлов, перевод, 2026

ISBN 978-5-0069-9876-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава I

Был поздний вечер, когда К. наконец доехал. Деревня утопала в глубоком снегу. На Замковой горе ничего не было видно, её окружали туман и мрак, и ни малейший проблеск света не указывал. Что там есть большой замок.

К. долго стоял на деревянном мосту, который вёл от проселочной дороги к деревне, и смотрел в клубящуюся пустоту. Затем он пошёл искать ночлег.

В трактире ещё не спали, у хозяина комнаты не оказалось, но он, крайне удивлённый и смущённый поздним гостем, предложил, чтобы К. спал в хозяйской комнате на мешке соломы.

К. согласился.

Некоторые крестьяне продолжали пить пиво, но он не захотел ни с кем из них разговаривать, и поэтому сам выволок с чердака мешок соломы и лег возле печи. Было тепло, крестьяне притихли, он ещё немного поглазел на них усталыми глазами, а потом заснул.

Но вскоре после этого его разбудили. Молодой человек, одетый по-городскому, с актерским лицом, узкими глазами, разросшимися бровями, стоял рядом с хозяином. Крестьяне всё ещё не спали, некоторые повернули свои кресла, чтобы лучше видеть и слышать. Молодой человек очень вежливо извинился за то, что разбудил К., представился сыном дворцового кастеляна и затем сказал:

— Эта деревня принадлежит замку, и все, кто здесь живёт или ночует, в некотором смысле живут или ночуют в замке. Никто не может этого сделать без разрешения графа. Но у вас нет такого разрешения или, по крайней мере, вы его не показали!

К. выпрямился, кашлянул, поправил волосы, посмотрел на людей снизу вверх и сказал:

— Я заблудился! Как называется эта деревня? Здесь, оказывается, есть ещё и замок?

— Однако, — медленно произнёс молодой человек, в то время как кое-кто качал головой в сторону К., — замок господина графа Вествеста! Пора бы знать!

— И у меня должно быть разрешение остаться? — спросил К., как бы желая убедиться, не приснилось ли ему всё это.

— Разрешение нужно иметь обязательно, — последовал ответ, и какова же была насмешка для К., когда молодой человек, протянув руку, спросил хозяина и гостей: «А вам разрешения не к чему?»

— Тогда, значит, мне придётся получить разрешение! — обречённо сказал К., зевая и сбрасывая с себя одеяло, как будто собирался встать.

— Да от кого же? — спросил молодой человек.

— От господина графа, — сказал К., — ничего другого не остаётся! Придётся идти!

— Теперь, в полночь, получить разрешение от господина графа? — воскликнул молодой человек в изумлении и отступил на шаг.

— Разве это невозможно? — спросил К. невозмутимо, — Тогда зачем же вы разбудили меня?

Но теперь молодой человек был уже вне себя.

— У вас манеры бродяги! — крикнул он, — Я требую уважения к власти графа! Поэтому я разбудил вас, чтобы сообщить, что вы должны немедленно убраться с территории графства!

— Хватит ломать комедию! — поразительно тихо сказал К., лёг и натянул на себя одеяло, — Молодой человек, вы заходите слишком далеко, и мы ещё вернёмся к вашему поведению завтра. Хозяин и господины свидетели, если только мне вообще нужны свидетели. Но в противном случае я должен буду сообщить, что я землемер, которого пригласил граф. Мои помощники с аппаратурой прибудут к вам завтра в карете. Я не хотел тратить время и и совершил марш-бросок по снегу, но, к сожалению, несколько раз сбивался с пути и поэтому прибыл так поздно. Я уже знал по собственному опыту, еще до ваших лекций, что являться в замок теперь слишком поздно, поэтому я и согласился на этот ночлег здесь, чтобы не беспокоить вас, что было, мягко говоря, невежливо. На этом мои объяснения заканчиваются. Спокойной ночи, господа.

И К. повернулся к печи.

— Землемер? — расслышал он за своей спиной нерешительный голос и бормотание, затем наступила мёртвая тишина. Но молодой человек мгновенно взял себя в руки и сказал хозяину сильно приглушённым тоном, чтобы показать, что он считает, что К. спит, но достаточно громко, чтобы его можно было понять:

— Я свяжусь с вами по телефону!

— Какой ещё телефон может быть в этой забегаловке? Оказывается, здесь умеют шутить!

Но изысканный телефон оказался тут же, рядом.

В чем-то это удивило К., хотя в чём-то он, конечно, ожидал чего-то подобного. Оказалось, что телефон был прикреплён прямо над его головой, и в своей сонливости он не обратил на это внимания.

Теперь, когда молодому человеку нужно было позвонить по телефону, и он, при всем желании, не мог пощадить сон К., вопрос был только в том, разрешит ли К. позвонить ему, и он решил это разрешить. Но тогда, конечно, не было смысла разыгрывать из себя спящего, и поэтому он повернулся и лёг на спину. К заметил, что крестьяне робко собирались кучкой. Он видел, как они совещались, как будто приезд землемера — событие мирового масштаба.

Дверь кухни была открыта, на пороге стояла могучая фигура хозяйки, на цыпочках к ней приближался хозяин, чтобы отчитать её.

И тут начался телефонный разговор. Кастелян спал, но на месте оказался один из младших кастелянов, вернее, один из младших помощников младших кастелянов, некий герр Фриц.

Молодой человек, наконец представившийся Шварцниггером, рассказал, как он нашёл в трактире К., мужчину лет тридцати, изрядно потрёпанного жизнью, спокойно спящего ныне на соломенном тюфяке, с крошечным рюкзачком в качестве подушки и палкой с узлом в пределах его досягаемости. Такой типаж, конечно, вызвал у него естепсственное подозрение, и поскольку хозяин, по-видимому, пренебрёг своим долгом, его, Шварцниггера, долгом было докопаться до сути дела. Пробуждение, допрос, обязательная угроза изгнания из графства были восприняты К. крайне негативно и агрессивно, однако после долгих опросов в конце концов выяснилось, что возможно справедливо, как он утверждает, что является землемером, землемером, нанятым господином графом. Разумеется проверка заявлений этого типа является, по крайней мере, формальной обязанностью Шварца, и поэтому он просит господина Фрица уточнить в Центральной Канцелярии, действительно ли в замке ожидается приезд землемера или землемера такого рода, и немедленно дать ответ по телефону.

Потом наступила тишина.

Фриц что-то там спрашивал, и здесь ждали ответа.

К. остался лежать в той же позе, как и прежде, даже не обернулся, казалось, совсем не любопытствовал, и только смотрел перед собой широко открытыми невидящими глазами.

Рассказ Шварцениггера, в котором причудливо смешались злоба и опаска, дал ему представление об известном дипломатическом образовании, которым, как оказалось, легко обладали в замке даже такие мелкие шныри, как Шварцер. И они явно не испытывали недостатка в усердии; в Центральной канцелярии каждый день были ночные дежурства. И, видимо, оттуда дали очень быстрый ответ, потому что уже звонил Фриц. Однако этот доклад показался К. очень коротким, потому что Шварцер тут же в ярости швырнул трубку на рычаг.

— Я же сказал! — закричал он, — Никаких следов землемера, никакого намёка на землемера, это подлый, лживый бродяга, но, вероятно, способный любому доставить неприятности.

На мгновение у К. мелькнула мысль, что все эти Шварцениггеры, фермеры, крестьяне, хозяин и дюжая хозяйка готовы внезапно наброситься на него.

Чтобы избежать хотя бы первой атаки, он полностью забрался под одеяло.

Тут телефон затрещал снова, и, как показалось К., особенно сильно. Он медленно высунул голову обратно. Хотя было маловероятно, что всё это снова коснётся К., все замолчали, и Шварцер вернулся к аппарату. Там он выслушал пространное объяснение, а затем тихо сказал:

— Значит, это ошибка? Мне это довольно неприятно! Простите! Сам начальник офиса звонил по телефону? Странно, странно! Как я должен объяснить это господину землемеру?

К. недоумевал. Именно замок назначил его землемером. С одной стороны, это было неблагоприятно для него, поскольку показывало, что в замке знали о нём все необходимое, знают его, как облупленного, и взвешивали, принимая бой, соотношение сил с улыбкой. Но, с другой стороны, это имело и выгодную сторону, поскольку, по его мнению, доказывало, что если его статус землемера недооценивают, то у него будет больше свободы, чем он мог надеяться изначально. И если кто-то думает, что это несомненно превосходящее его в духовном отношении признание его должности землемера низкой способно надолго удержать его в страхе, то он заблуждается; на это он не пойдёт, это слегка ошеломило и ужаснуло его, вот и всё.

Робко приблизившегося Шварцниггера К. Попытался отвадить рукой.; он отказался перейти в комнату хозяина, к которой его призывали, принял только снотворное от хозяина, раковину с мылом и полотенце от хозяйки и даже не стал требовать, чтобы залу освободили, потому что все вышли сами с отвёрнутыми лицами, чтобы не видеть его завтра и утром он не смог никого опознать.

Лампу погасили, и он наконец успокоился. Он крепко спал, и до утра едва ли его один-два раза потревожили бегающие крысы. После завтрака, который, как и вообще всё питание К., должен был быть оплачен замком по просьбе хозяина, он собирался сразу же отправиться в деревню. Но так как хозяин, с которым он до сих пор в память о своем вчерашнем поведении говорил только самое необходимое, всё время жалко вертелся и обращал к взор с немой просьбой, К. смилостивился над ним и разрешил ему на некоторое время посидеть рядом с собой.

— Я еще не знаком с графом, — сказал К., — говорят, он хорошо платит за хорошую работу, это так? Если ты так далеко от жены и ребёнка, как я, то тоже, согласись, видать, хочешь что-нибудь притакщить домой!

— В этом отношении господину землемеру не следует беспокоиться, жалоб по поводу плохой оплаты тут никто никогда не слышал!

— Ну, — сказал К., — я ведь не из робких и не из застенчивых лохов, которые не любят, когда им плохо платят…

— Да уж! — эхом отозвался хозяин.

— Что ж, — сказал К., — я не из тех, кто помалкивает в тряпочку, я тоже могу высказать своё мнение графу, но, конечно, что спорить, гораздо лучше жить с господами в мире!

Хозяин пристроился напротив К. на самом краешке подоконника, удобнее он не решался сесть, и всё время смотрел на К. большими, карими, испуганными глазами.

Сначала он обратился к К., растолкав его, и уже испугался своей дерзости, и теперь казалось, что больше всего на свете ему хотелось убежать. Он боялся, что его спросят о графе? Он боялся ненадежности «господина», которым, по его мнению, был К. К.? К. И теперь должен был отвлечь его. К. посмотрел на часы и сказал:

— Скоро придут мои помощники, сможешь ли ты разместить их здесь?

— Конечно, господин! — сказал хозяин, — Но разве они не будут жить с тобой в замке?

«Неужели он так легко и охотно готов отказаться от постояльца и в особенности от К., которого он непременно решил поселить в Замке?

— Это еще не ясно, — сказал К., — сначала я должен узнать, какая тут у вас есть для меня работа. Например, если я буду работать здесь, внизу, то и жить здесь будет разумнее. Кроме того, я боюсь, что жизнь наверху, в замке, мне не подойдёт. Я всегда хотел быть свободным!

— Ты не знаешь Замка! — тихо сказал хозяин.

— Конечно! — сказал К., — Ни о чём не следует судить загодя. На данный момент я не знаю о замке ничего, кроме того, что там хотели найти подходящего землемера. Возможно, там отыщутся найдутся и какие-то другие достоинства!

Он встал, чтобы отодвинуть от себя беспокойно кусавшего губы хозяина. Нелегко было завоевать доверие этого человека. Уходя, он оглянулся и тут взгляд К. пал на тёмный портрет в ещё более тёмной раме на стене. Он заметил его ещё со своего ложа, но на расстоянии не различил деталей и решил, что настоящая картина вынута из рамы и видна только чёрная задняя, замусоленная крышка. Но всё же это оказалось портретом, как теперь выяснилось, погрудным портретом мужчины примерно лет пятидесяти.

Голову он держал так низко опущенной на грудь, что почти ничего не было видно, решающим фактором при этом выглядел высокий, грузный лоб и сильный, клевавшим долу, сосисочный нос. Густая борода, придавленная к подбородку из-за наклонённой головы, спускалась ещё ниже. Левая рука лежала на густой шевелюре, но поднять голову было явно не в его силах.

— Кто это? — спросил К., — Граф?

К. стоял перед картиной и даже не оглянулся в поисках хозяина.

— Нет, — сказал хозяин, — Кастелян.

— У вас в замке есть прекрасный кастелян, это правда, я не отрицаю! — сказал К., — Жаль, что у него такой скверный сын!

— Нет! — сказал хозяин и немного притянув К. к себе, прошептал ему на ухо, — Шварц вчера перестарался, его отец всего лишь подкастеллан и даже один из последних!

В этот момент хозяин посмотрел на К. и при этом принял вид совершенно беззащитного, растерянного ребёнка.

— Болван! — сказал К. смеясь, но хозяин не засмеялся вместе с ним, а сказал:

— Его отец тоже чудовищно могущественен!

— Убирайся! — сказал К, — Для тебя, как я вижу, все могущественны!

— Тебя, — сказал хозяин робко, но серьёзно, — я могущественным не считаю!

— Значит, ты всё прекрасно видишь и понимаешь, — сказал К., — что я, честно говоря, на самом деле не могущественен. И в результате, вероятно, я испытываю не меньшее уважение к сильным мира сего, чем ты, только я не так искренен, как ты, и не всегда хочу это признавать!

И К. легонько похлопал хозяина по щеке, чтобы утешить и заставить наклониться. Теперь тот всё же слегка улыбнулся. Он действительно был мальчиком с мягким, почти безбородым лицом. Как он попал к своей толстой, пожилой жене, которая, широко расставив локти, орудовала рядом, на кухне, за смотровым окном?

Теперь К. расхотелось проникать в жизнь этого типа слишком глубоко, не хотелось прогонять его вконец вымученную улыбку. Поэтому он просто подмигнул хозяину, чтобы тот открыл ему дверь, и вышел в прекрасное зимнее утро.

Теперь замок наверху был виден, чётко очерченный в прозрачном воздухе и ещё более отчетливый из-за повторяющего все формы, тонкого слоя только что выпавшего и покрывающего всё вокруг снега. Кстати, на вершине горы снега оказалось гораздо меньше, чем внизу, в деревне, где К. продвигался вперёд не менее тяжело и утомительно, чем вчера по проселочной дороге. Здесь снег доходил до окон хижин и тут же снова ложился на низкие крыши, но на вершине горы всё было свободно и легко, по крайней мере, так казалось при взгляде снизу.

В целом замок, каким он был виден снизу и издалека, полностью соответствовал ожиданиям К.

Это был не старый рыцарский замок и не новое роскошное здание, а обширный комплекс, состоящий из нескольких двухэтажных, во множестве тесно сплотившихся друг подле друга невысоких строений; если бы не знать, что это замок, можно было бы счесть его маленьким городком на вершине. К. увидел только одну башню. Было невозможно определить, принадлежит ли она какому-то жилому зданию или церкви.

Стаи ворон кружили вокруг шпиля. Не сводя глаз с замка, К. пошёл дальше, больше его ничего не волновало.

Но при ближайшем рассмотрении замок разочаровал его: это был всего лишь довольно жалкий городок, состоящий из деревенских домов, отличавшийся, пожалуй, только тем, что весь был построен из камня; но краска везде давно облупилась, и камень, казалось, осыпался во многих местах. К. мимолётно вспомнил свой родной город; он едва ли в чём-либо уступал этому хвалёному замку.

Если бы К. приехал только для осмотра провинциальных достопримечательностей, как турист, то было бы жаль долгого странствия, и он поступил бы разумнее, если бы ещё раз посетил старый родительский дом, где он так давно не был. И он мысленно сравнил шпиль близ своего дома с башней там, наверху. Эта башня, определённо, без колебаний сужающаяся прямо кверху, с широкой крышей, отделанная красной черепицей, вполне земное здание отвратительной архитектуры — что ещё мы можем построить? — но с более высокой кровлей, чем толпа домов с приплюснутыми крышами, и более праздничная, чем унылые рабочие будни крыш внизу.

Башня наверху — она была единственным видимым строением — башня жилого дома, как теперь стало видно, возможно, главного замка, представляла собой круглое унылое строение частично изящно увитое плющом, с маленькими окнами, которые теперь сияли на Солнце — в этом было что-то безумное — и с решётчатым завершением. Зубцы стен которого неуверенно, неровно, ломко, словно нарисованные робкой, неумелой или небрежной детской рукой, тянулись к голубому небу. Это было похоже на то, как если бы несчастный житель дома, который по справедливости должен был сидеть взаперти в самой дальней комнате дома, прорвал крышу и поднялся, чтобы продемонстрировать себя миру.

И снова К. застыл неподвижно, как будто охваченный тишиной, так он обладал большей силой суждения.

Но его что-то томило и беспокоило.

За деревенской церковью, у которой он остановился — на самом деле это была просто часовня, достроенная, как простой амбар, чтобы, вероятно, вместить всех прихожан, — находилась школа. Низкое, длинное здание, странным образом сочетающее в себе характер одновременно времянки и чего-то очень старого, располагалось за огороженным садом, который теперь был белвм снежным пустырём.

Он увидел, как дети только что вышли с учителем.

Они плотной кучей окружили его, все глаза были устремлены на него, они безостановочно болтали и шныряли со всех сторон, К. совершенно не понимал их быстрой речи. Это был какой-то неведомые ему язык, похожий на птичий.

Учитель, молодой, невысокий, узкоплечий человек, совершенно отчётливо, он не производил смешного впечатления, уже издали обратил внимание на К. Однако, кроме группы учеников, и самого К. Вокруг никого не было, но уже издали. К., как незнакомец, поздоровался первым, тем более с таким властным маленьким человеком.

— Добрый день, господин учитель! — сказал он. Дети разом замолкли, и это внезапное молчание, как предверие к его словам, наверное, понравилось учителю.

— Вы любуетесь на замок? — спросил он более дружелюбно, чем ожидал К., но тоном, как будто не одобрял того, что делает К.

— Да! — сказал К., — Я здесь чужой, я здесь только со вчерашнего вечера!

— Вам не нравится этот замок? — быстро спросил учитель.

— Что? — спросил К.

Тот повернулся, немного озадаченный, и повторил в более мягкой форме вопрос.

— Нравится ли мне этот замок? Почему вы думаете, что мне он может не нравится?

— Никому постороннему он не нравится! — сказал учитель. Чтобы не ляпнуть здесь ничего нежелательного, К. переменил разговор и спросил:

— Вы, наверное, знаете графа?

— Нет! — сказал учитель и попытался отвернуться. К., однако, не уступил и снова спросил:

— Как? Вы не знаете графа?

— Откуда мне его знать? — тихо сказал учитель, а вслух добавил по-французски:

— Будьте осторожныны, здесь невинные дети! Это позволило К. получить право спросить:

— Могу ли я как-нибудь навестить вас, господин учитель? Я здесь надолго и уже сейчас чувствую себя здесь немного покинутым и заброшенным; я не принадлежу к сословию крестьян и, вероятно, поэтому в замок не вхож!

— Между крестьянами и замком нет большой разницы! — сказал учитель.

— Возможно, — сказал К., — это ничего не меняет в моём положении. Могу ли я как-нибудь навестить вас?

— Я живу на Шваненгассе у Флейшхауэра! Хотя это было скорее указанием адреса, чем приглашением, К. все же сказал:

— Хорошо, я прибуду!

Учитель кивнул и двинулся дальше с кучками детей, которые снова принялись кричать на все лады. Вскоре они скрылись в узком переулке.

К. рассеянно посмотрел им вслед, честно говоря, этот разговор его немного расстроил.

Впервые с тех пор, как он приехал, он почувствовал, что устал по-настоящему. Долгий путь сюда, казалось, изначально его совсем не утомил, он и раньше бродил целыми днями, спокойно, шаг за шагом! Но теперь всё же проявились накопившееся напряжение, последствия чрезмерных усилий, правда, в неурочное время.

Его неудержимо влекло к поиску новых знакомств, но каждое новое знакомство только усиливало эту странную усталость. Если в своём нынешнем состоянии он заставил бы себя растянуть прогулку хотя бы до входа в замок, то этого было вполне достаточно.

Таким образом, он снова двинулся вперёд, но это был долгий путь.

Дорога, главная улица деревни, не вела к Замковой горе, она только приближалась, но потом, как нарочно, всё время куда-то сворачивала, и если она и не удалялась от замка, то все же и не приближалась к нему. К. всегда ожидал, что теперь, наконец, где-то есть поворот на дорогу, ведущую к замку, и только потому, что он надеялся его найти, он пошёл дальше; видимо, из-за усталости он не решался сойти с дороги, его также поражала протяжённость деревни, которой не было конца, маленькие домики, обледеневшие стёкла окон, снег и безлюдье — наконец он оторвался от этой цепляющейся дороги, узкая улочка поглотила его, здесь лежал ещё более глубокий снег, и затёкшие ноги можно было вытягивать из него только величайшими усилиями, это было тяжёлой работой, его прошиб пот, внезапно он остановился и больше не мог сделать ни шагу.

Что ж, он не был заброшен, справа и слева стояли крестьянские хижины.

Он сделал снежок и бросил его в окно. Тотчас дверь открылась — первая открывшаяся дверь за всю дорогу в деревню — и там, склонив голову набок, стоял старый крестьянин в коричневой меховой шапке, добрый и немощный старик.

— Могу я ненадолго зайти к вам? — сказал К., — Я очень устал!

Он даже не расслышал, что сказал старик, и с благодарностью принял то, что ему подсунули доску, которая сразу же вытащила его из снега, и, сделав несколько шагов, он оказался внутри.

Большая комната утопала в сумеречном свете. Пришедший снаружи К. сначала ничего не увидел и шатаясь, побрёл к умывальнику, где его удержала женская рука. Из-за угла доносилось разноголосье детских криков. Из другого угла валил дым, превращая полутьму в полный мрак.

К. стоял как в облаках пара.

— Да он ведь пьян! — сказал кто-то.

— Кто ты? — крикнул властный голос и, вероятно, кто-то следом обратился к старику, — Зачем ты впустил его? Стоит ли впускать всё, что шляется по округе впотьмах?

— Я графский инспектор! Землемер! — выкрикнул К., как бы пытаясь таким образом оправдаться перед всё ещё невидимыми призраками.

— А, это тот землемер! — разочарованно сказал женский голос, и наступила полная тишина.

— Вы меня знаете? — спросил К.

— Конечно! — коротко ответил тот же голос. То, что люди знали К., казалось, в этой компании, не могло сулить ничего хорошего. Наконец дым понемногу рассеялся, и К. смог потихоньку прийти в себя.

Похоже, был обычный банный день. Возле двери стирали бельё. Но дым шёл из другого угла, где в деревянной лохани, размером с… К. никогда раньше не видел, чтобы в сарае размером примерно с две кровати, в дымящейся воде — купались сразу двое мужчин. Но ещё более удивительным, если не знать точно, в чём именно заключалось это удивление, был правый угол.

Из большой щели, единственной в задней стене комнаты, падал бледный, снежный свет, вероятно, со двора, придавая платью женщины, которая почти без сил лежала в углу в высоком кресле, нежное шёлковое сияние.

Она качала на груди младенца. Вокруг неё играли несколько детей, крестьянских детей, как было видно, но она, казалось, не принадлежала к их числу, правда, болезнь и усталость крестьянок, как правило, красит. Вот всё, что о ней можно было сказать.

— Садитесь! — сказал один из мужчин, бородатый, к тому же и с усами, из-под которых он всё время потешно фыркал, смешно показывая рукой на сундук, и при этом обрызгал К. всё лицо тёплой водой.