Пока цветет жасмин

— Прости, — отвечает мама, все еще тихо смеясь. Она делает небольшой глоток чая и внимательно смотрит на меня поверх кружки. — Просто ты уже минут десять рассказываешь об этом человеке. Причем с такими подробностями, будто знала его всю жизнь.

Мама тихо смеется, качая головой, а потом делает еще один маленький глоток чая. Несколько секунд она молчит, будто обдумывает мои слова, после чего ставит кружку на стол и, опершись локтями о столешницу, внимательно смотрит на меня. Этот взгляд я знаю слишком хорошо. Именно так она смотрела на меня в детстве, когда понимала, что я что-то скрываю, но не собиралась вытаскивать правду силой.

— И как его зовут? — спокойно спрашивает она, едва заметно улыбаясь.

Я безразлично пожимаю плечами, стараясь сделать вид, будто вопрос не имеет никакого значения.

— Эйден. Эйден Локвуд.

— Локвуд... — задумчиво повторяет мама, словно пытаясь вспомнить, где уже слышала эту фамилию. — Это ведь та самая семья?

Я коротко киваю.

— Да. Его отец основал компанию. А сейчас Эйден руководит всем сам. У них агентство спортивного менеджмента, сеть реабилитационных центров, спортивная медицина, еще несколько дочерних компаний. В общем... человек, который, кажется, привык получать все, что захочет.

Мама понимающе улыбается.

— И все-таки он согласился с одной твоей идеей, — замечает она спокойно.

Я удивленно поднимаю на нее взгляд.

— Откуда ты...

— По твоему лицу видно, — мягко отвечает она, пожав плечами. — Если бы он отверг абсолютно все, ты бы сейчас злилась намного сильнее.

Я невольно улыбаюсь.

— Вообще-то... да. Был один момент. Я предложила убрать перегородку между окнами в зоне отдыха, чтобы пустить больше естественного света. Сначала он, как обычно, сказал, что это невозможно, а потом молча проверил чертежи... и согласился. Просто взял и сказал: «Здесь вы правы».

Я сама не понимаю, почему именно этот момент вспоминается сейчас первым. За весь день мы успели поспорить, наверное, раз двадцать, но почему-то именно эти три слова никак не выходят из головы.

Мама внимательно слушает, не перебивая, а потом тепло улыбается.

— Значит, он умеет признавать чужую правоту.

— Иногда, — бурчу я, отправляя в рот кусочек огурца. — Правда, сразу после этого снова начал спорить.

Эвелин тихо смеется.

— Уже лучше, чем человек, который никогда не соглашается.

— Не защищай его, — тут же отвечаю я, прищурившись. — Ты его даже не знаешь.

— Не защищаю, — спокойно говорит мама, поднимая ладони в примирительном жесте. — Просто пытаюсь посмотреть на ситуацию с другой стороны. Ты тоже бываешь очень упрямой, Эстелла.

Я возмущенно прижимаю ладонь к груди.

— Я?

— Ты, — с улыбкой подтверждает мама. — Если уверена, что права, тебя невозможно переубедить. Даже в пять лет ты могла полчаса доказывать мне, что фиолетовое платье на самом деле синее, потому что «так его видит художник».

Я тихо смеюсь, вспоминая эту историю.

— Между прочим, оно действительно было ближе к синему.

— Конечно, — с нарочито серьезным видом соглашается мама. — Именно поэтому весь детский сад спорил с тобой целую неделю.

Мы обе начинаем смеяться, и напряжение, которое я привезла с собой из офиса, наконец понемногу растворяется. Я делаю еще один глоток горячего чая, прислушиваясь к тому, как за окном начинают стрекотать первые сверчки, а кухня наполняется запахом запеченной курицы и свежего хлеба. Наверное, именно такие вечера напоминают мне, зачем я вообще так много работаю. Не ради дорогих проектов и не ради громких имен в портфолио. Ради того, чтобы однажды мама могла больше никогда не думать о счетах за лечение. Чтобы этот маленький дом всегда оставался таким же теплым. И чтобы, возвращаясь сюда после самых тяжелых дней, я по-прежнему чувствовала, что в мире существует место, где меня всегда ждут.

Я невольно улыбаюсь.

— Вообще-то... да. Был один момент. Я предложила убрать перегородку между окнами в зоне отдыха, чтобы пустить больше естественного света. Сначала он, как обычно, сказал, что это невозможно, а потом молча проверил чертежи... и согласился. Просто взял и сказал: «Здесь вы правы».

Я сама не понимаю, почему именно этот момент вспоминается сейчас первым. За весь день мы успели поспорить, наверное, раз двадцать, но почему-то именно эти три слова никак не выходят из головы.

Мама внимательно слушает, не перебивая, а потом тепло улыбается.

— Значит, он умеет признавать чужую правоту.

— Иногда, — бурчу я, отправляя в рот кусочек огурца. — Правда, сразу после этого снова начал спорить.

Эвелин тихо смеется.

— Уже лучше, чем человек, который никогда не соглашается.

— Не защищай его, — тут же отвечаю я, прищурившись. — Ты его даже не знаешь.

— Не защищаю, — спокойно говорит мама, поднимая ладони в примирительном жесте. — Просто пытаюсь посмотреть на ситуацию с другой стороны. Ты тоже бываешь очень упрямой, Эстелла.

Я возмущенно прижимаю ладонь к груди.

— Я?

— Ты, — с улыбкой подтверждает мама. — Если уверена, что права, тебя невозможно переубедить. Даже в пять лет ты могла полчаса доказывать мне, что фиолетовое платье на самом деле синее, потому что «так его видит художник».

Я тихо смеюсь, вспоминая эту историю.

— Между прочим, оно действительно было ближе к синему.

— Конечно, — с нарочито серьезным видом соглашается мама. — Именно поэтому весь детский сад спорил с тобой целую неделю.

Мы обе начинаем смеяться, и напряжение, которое я привезла с собой из офиса, наконец понемногу растворяется. Я делаю еще один глоток горячего чая, прислушиваясь к тому, как за окном начинают стрекотать первые сверчки, а кухня наполняется запахом запеченной курицы и свежего хлеба. Наверное, именно такие вечера напоминают мне, зачем я вообще так много работаю. Не ради дорогих проектов и не ради громких имен в портфолио. Ради того, чтобы однажды мама могла больше никогда не думать о счетах за лечение. Чтобы этот маленький дом всегда оставался таким же теплым. И чтобы, возвращаясь сюда после самых тяжелых дней, я по-прежнему чувствовала, что в мире существует место, где меня всегда ждут.

***

Утренний город всегда кажется немного честнее вечернего. Еще нет бесконечных пробок, люди не успели устать друг от друга, а стеклянные фасады небоскребов только начинают ловить первые солнечные лучи. Я сворачиваю на подземную парковку Lockwood Performance Group, выключаю двигатель и несколько секунд просто сижу в машине, допивая ванильный латте, который успела купить по дороге. Впереди еще целый рабочий день, и я очень надеюсь, что сегодня он пройдет хотя бы немного спокойнее предыдущего. Вчера мы с мистером Локвудом успели поспорить столько раз, что, кажется, исчерпали месячный лимит разногласий. Хотя... зная его, очень сомневаюсь.

Я выхожу из машины, забираю ноутбук с пассажирского сиденья, поправляю ремешок сумки и направляюсь к лифтам. Пока кабина медленно поднимается наверх, мысленно перебираю список задач на сегодня. Нужно доработать эскизы зоны отдыха, подобрать образцы древесины для приемной, согласовать освещение переговорных... В общем, обычная работа дизайнера. И ни один пункт в этом списке не включает словосочетание «спорить с Эйденом Локвудом». Уже неплохо.

На сорок третьем этаже, как всегда, царит удивительный порядок. Сотрудники здороваются друг с другом, кто-то торопится на утреннее совещание, кто-то несет стопку документов, из переговорной доносится приглушенный смех. Я только успеваю переступить порог приемной, как замечаю Софи. Она стоит возле своего стола с планшетом в руках и, увидев меня, тепло улыбается.

— Доброе утро, Эстелла, — говорит она, откладывая документы в сторону. — Вы как раз вовремя. Точнее... почти вовремя.

Я вопросительно приподнимаю бровь.

— Даже боюсь спрашивать, почему это звучит как плохая новость.

Софи тихо смеется. За те несколько дней, что мы знакомы, я уже успела понять: если она начинает смеяться до того, как сообщит что-то важное, значит, дальше меня точно ждет сюрприз.

— Сегодня нужно съездить на производство, — спокойно объясняет она, открывая календарь на планшете. — Подрядчики закончили первые образцы мебели и декоративных панелей для центрального офиса. Мистер Локвуд хочет посмотреть качество материалов до запуска всей партии.

Я киваю.

— Отлично. Люблю такие выезды.

— Замечательно, — отвечает Софи с той самой слишком невинной улыбкой, которая мне уже начинает казаться подозрительной. — Тогда у меня есть еще одна хорошая новость.

Я обреченно вздыхаю.

— После этих слов хороших новостей обычно не бывает.

Софи улыбается еще шире.

— Ехать придется вместе с мистером Локвудом.

Несколько секунд я просто молчу. Потом медленно закрываю глаза. Очень медленно.

— Конечно... — тихо произношу я, запрокидывая голову к потолку. — А я уже начала надеяться, что сегодняшний день пройдет спокойно.

Софи не выдерживает и тихо смеется.

— Не переживайте, — говорит она с улыбкой, стараясь придать голосу как можно больше серьезности. — Обычно такие поездки занимают всего пару часов.

— Именно слово «обычно» сейчас беспокоит меня больше всего, — отвечаю я, поправляя сумку на плече. — Учитывая наш с мистером Локвудом талант превращать любой разговор в профессиональный поединок, есть шанс, что обратно мы вернемся только к вечеру.

— Не исключено, — уже откровенно смеется Софи.

Я тоже невольно улыбаюсь. Как ни странно, сегодня раздражение почти не чувствуется. Вчерашний вечер дома будто действительно помог мне выдохнуть. Да, Эйден по-прежнему невозможный. Самоуверенный. Упрямый. До смешного уверенный в собственной правоте. Но теперь я хотя бы знаю одну вещь.

Иногда... Он все-таки умеет сказать: «Вы правы». И почему-то именно эта мысль делает предстоящую поездку чуть менее пугающей. В этот момент двери кабинета за моей спиной открываются. Я даже не успеваю обернуться.

— Мисс Монро, — раздается за моей спиной спокойный голос Эйдена. Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто именно стоит в нескольких шагах позади. За эти дни я успела слишком хорошо запомнить его интонацию. Всегда ровную. Всегда уверенную. Такую, будто его невозможно ничем вывести из равновесия. — Надеюсь, сегодня вы не планируете переделывать все производство под ботанический сад, — заканчивает он с едва уловимой иронией, подходя ближе.

Я медленно поворачиваюсь к нему, складываю руки на груди и встречаю его взгляд с самым невозмутимым выражением лица, на которое только способна. Сегодня Эйден снова выглядит так, словно только что сошел с обложки делового журнала: темно-синий костюм сидит безупречно, белоснежная рубашка расстегнута на одну пуговицу, светлые волосы, как всегда, уложены без единого выбившегося локона. Невыносимо идеальный. Настолько, что это уже начинает раздражать.

— Нет, мистер Локвуд, — отвечаю я с легкой улыбкой, стараясь говорить так же спокойно, как и он. — Сегодня я собиралась ограничиться всего парой деревьев и небольшим водопадом в приемной.

Несколько секунд он молча смотрит на меня, словно пытается понять, шучу я или говорю серьезно.

— Уже прогресс, — наконец отвечает Эйден абсолютно серьезным тоном. — Вчера, судя по вашим идеям, там должен был появиться полноценный лес.

Я тихо усмехаюсь.

— Не лес. Сквер. Между этими понятиями есть существенная разница.

— Конечно, — невозмутимо произносит он, кивая так убедительно, будто действительно принимает мои слова всерьез. — Простите. Моя ошибка.

Я уже открываю рот, чтобы придумать очередной язвительный ответ, но Софи неожиданно тихо смеется, переводя взгляд с меня на Эйдена.

— Мне кажется, — говорит она с улыбкой, — к концу проекта вы либо станете лучшими друзьями... либо окончательно перестанете разговаривать друг с другом.

Мы с Эйденом одновременно поворачиваемся к ней.

— Второй вариант звучит гораздо реалистичнее, — в один голос произносим мы.

На несколько секунд в приемной повисает тишина.

Потом Софи не выдерживает и начинает смеяться уже совершенно открыто. Я удивленно смотрю сначала на нее, потом на Эйдена. Кажется, он тоже не ожидал, что мы ответим одновременно. В голубых глазах мелькает что-то похожее на удивление, но уже через мгновение привычная невозмутимость снова занимает свое место.

— Машина уже ждет, — спокойно говорит он, словно предыдущих десяти секунд вообще не было. — Поедем.

Черный представительский внедорожник уже стоит у центрального входа. Водитель быстро выходит из машины, открывает заднюю дверь, и я автоматически пропускаю Эйдена вперед, рассчитывая, что сама сяду с другой стороны. Но салон оказывается устроен иначе. Просторный задний ряд рассчитан только на двух пассажиров, поэтому уже через несколько секунд мы оказываемся рядом. Не слишком близко, но и не настолько далеко, чтобы можно было сделать вид, будто другого человека здесь нет.

Первые несколько минут проходят именно так.

Эйден почти сразу достает планшет и начинает просматривать электронную почту, время от времени что-то быстро печатая. Его телефон несколько раз тихо вибрирует, на экране появляются новые сообщения, он отвечает на них так же спокойно и сосредоточенно, будто находится не в машине, а в собственном кабинете. Кажется, этот человек способен работать вообще где угодно.

Я отворачиваюсь к окну. Город медленно проплывает мимо. Высотные офисы постепенно сменяются жилыми кварталами, потом широкими проспектами, промышленными районами и складами. За окном мелькают прохожие, велосипедисты, люди с бумажными стаканчиками кофе, мамы с колясками, спешащие студенты. Каждый живет своей жизнью, а в салоне автомобиля стоит почти идеальная тишина. Слышен только приглушенный шум двигателя и редкое постукивание пальцев Эйдена по экрану планшета.

Проходит минут десять. Я честно пытаюсь наслаждаться молчанием. Потом понимаю, что оно начинает меня раздражать сильнее, чем любой наш спор. Наконец я поворачиваю голову в его сторону. Он по-прежнему даже не смотрит на меня.

— Вы всегда такой разговорчивый? — спрашиваю я с легкой усмешкой, нарушая затянувшуюся тишину. В моем голосе нет раздражения — скорее искреннее любопытство.

Эйден не сразу отвечает. Он дочитывает письмо до конца, спокойно нажимает кнопку отправки и только потом, не отрывая взгляда от планшета, произносит:

— Только когда собеседник располагает к беседе, — отвечает он ровным голосом, будто сообщает прогноз погоды.

Я несколько секунд молча смотрю на его профиль. Потом тихо усмехаюсь.

— Значит... сегодня мы оба будем молчать, — замечаю я, снова отворачиваясь к окну.

В салоне снова становится тихо. Но прежде чем я успеваю полностью отвернуться, краем глаза замечаю, как уголок его губ едва заметно приподнимается. Настолько быстро, что любой другой человек, наверное, решил бы, будто ему показалось. Но мне почему-то кажется... Это была улыбка. Совсем маленькая. И, что странно, именно она делает дорогу до объекта гораздо короче, чем я ожидала.

Дорога занимает чуть больше сорока минут. Чем дальше мы уезжаем от центра города, тем ниже становятся здания, а вместо стеклянных бизнес-центров все чаще появляются производственные корпуса, складские помещения и длинные серые ангары. Машина наконец сворачивает на территорию мебельной фабрики, где уже несколько месяцев изготавливают часть мебели и декоративных панелей для нового офиса. Возле главного входа нас встречает невысокий мужчина лет пятидесяти в рабочем жилете с логотипом компании. Он быстро пожимает руку Эйдену, затем приветливо кивает мне и приглашает пройти внутрь.

Производственный цех оказывается гораздо больше, чем я ожидала. Высокие потолки, металлические балки под самой крышей, длинные ряды станков и запах свежеспиленного дерева, который мгновенно вытесняет из головы запах дорогого парфюма и кофе, сопровождавший нас всю дорогу. Где-то в глубине помещения глухо гудят распиловочные станки, рабочие в защитных очках переносят огромные листы шпона, кто-то шлифует будущие панели, а в воздухе медленно кружится золотистая древесная пыль, подсвеченная солнечными лучами, пробивающимися через высокие окна. Я всегда любила такие места. Именно здесь проект перестает быть красивыми картинками на экране ноутбука. Здесь он становится настоящим. Можно провести рукой по дереву, почувствовать шероховатость поверхности, услышать звук инструмента и понять, какой будет мебель спустя несколько месяцев. Пока руководитель производства подробно рассказывает о сроках изготовления и показывает нам готовые образцы, я почти перестаю замечать все вокруг. Осторожно касаюсь дубовой столешницы, проверяю, насколько ровно обработаны торцы, присаживаюсь возле декоративной панели, чтобы посмотреть качество шпона под другим углом. Работа действительно выглядит достойно.

— Мы постарались максимально сохранить вашу концепцию, мисс Монро, — с заметной гордостью говорит руководитель производства, подходя ко мне ближе. Он проводит ладонью по панели из натурального дуба и с улыбкой добавляет: — Все образцы изготовлены точно по вашим чертежам. Если потребуется изменить оттенок масла или фактуру покрытия, сделаем это до запуска основной партии.

— Пока все выглядит очень хорошо, — искренне отвечаю я, продолжая внимательно рассматривать стык между двумя панелями. — Особенно текстура дерева. Она даже лучше, чем я ожидала.

Мужчина довольно улыбается, явно принимая мои слова как похвалу своей команде. Я уже собираюсь перейти к следующему образцу, когда замечаю, что Эйден вообще не смотрит на мебель так, как смотрела бы большая часть заказчиков. Он не оценивает внешний вид, не интересуется цветом и даже не подходит к столешнице, которой я только что восхищалась. Вместо этого он молча берет со стола металлическую рулетку, открывает один из технических альбомов и начинает что-то измерять. Сначала ширину панели. Потом толщину металлического профиля. Потом расстояние между крепежами. Его движения настолько уверенные и точные, что я невольно перестаю слушать подрядчика и начинаю наблюдать уже за самим Эйденом.

Наверное, именно сейчас я впервые понимаю, что совсем неправильно представляла себе этого человека. До сегодняшнего дня мне казалось, что он просто контролирует процесс, потому что привык все держать под личным надзором. Богатый владелец компании. Перфекционист. Человек, который любит вмешиваться во все подряд. Но сейчас в его поведении нет ничего показного. Он работает так сосредоточенно, будто находится не на презентации, а на собственном строительном объекте. Листает чертежи так быстро, словно помнит их почти наизусть, безошибочно находит нужную страницу, сравнивает размеры, снова измеряет профиль и только после этого медленно поднимает голову.

— Здесь должно быть тридцать миллиметров, — спокойно говорит Эйден, показывая рулеткой на край панели. Его голос остается абсолютно ровным, без раздражения или желания кого-то уличить в ошибке. Он просто констатирует факт. — Сейчас двадцать восемь.

Руководитель производства удивленно хмурится и делает несколько шагов вперед.

— Простите? — осторожно переспрашивает он, явно не ожидая подобного замечания.

Эйден молча разворачивает рулетку так, чтобы цифры были хорошо видны всем присутствующим, затем кладет рядом технический чертеж и спокойно проводит пальцем по нужной строке спецификации.

— Согласно утвержденному проекту, здесь используется профиль толщиной тридцать миллиметров, — объясняет он тем же невозмутимым тоном. — Если уменьшить его всего на два миллиметра, нагрузка перераспределится иначе. Первые несколько лет вы этого даже не заметите. Но потом крепления начнут работать под постоянным напряжением. Особенно в помещениях, где температура и влажность будут меняться чаще обычного. Панель начнет вести возле стыков.

В помещении неожиданно становится тихо. Даже шум работающих станков будто отходит куда-то на второй план. Руководитель производства быстро берет у Эйдена чертеж, внимательно перечитывает спецификацию, затем достает телефон и просит кого-то срочно принести расчеты инженеров. Несколько минут все внимательно изучают документы, а Эйден тем временем совершенно спокойно переходит к следующему образцу мебели, словно вопрос уже закрыт. В его поведении нет ни капли самодовольства. Он не пытается подчеркнуть собственную правоту. Не ждет похвалы. Не смотрит на реакцию окружающих. Просто продолжает проверять производство дальше.

— Мистер Локвуд... — наконец произносит руководитель производства уже совсем другим голосом. В нем отчетливо слышится уважение. Он опускает бумаги и виновато качает головой. — Вы оказались правы. Наш инженер действительно использовал старую спецификацию. Ошибка всего в два миллиметра... но через несколько лет она действительно могла привести к деформации.

— Исправьте до запуска основной партии, — спокойно отвечает Эйден, даже не меняя выражения лица. Он закрывает технический альбом и передает его подрядчику. — Сейчас это займет несколько дней. Потом это будет стоить в десятки раз дороже.

— Конечно, — быстро кивает мужчина. — Сегодня же все пересчитаем.

Я молчу.

Просто стою в нескольких шагах от них и почему-то уже совсем по-другому смотрю на человека, которого еще вчера мысленно называла самоуверенным богачом. Оказывается, он действительно понимает, о чем говорит. Причем понимает настолько хорошо, что замечает ошибку, которую не увидели люди, ежедневно работающие на этом производстве. Он знает материалы. Знает конструктив. Знает технологии. И внезапно все наши вчерашние споры начинают выглядеть совсем иначе. Возможно, дело никогда не было в его желании спорить. Возможно... он просто привык разбираться в каждой мелочи прежде, чем доверить ее кому-то другому.

К тому моменту, когда мы возвращаемся к главному офису Lockwood Performance Group, солнце уже почти скрывается за линией горизонта. Стеклянный фасад небоскреба отражает последние золотистые лучи, окрашиваясь в теплые медные оттенки, и впервые за все время это холодное здание кажется почти уютным. Рабочий день давно подходит к концу. Парковка постепенно пустеет, сотрудники небольшими группами выходят через центральный вход, кто-то смеется, обсуждая планы на вечер, кто-то торопливо отвечает на телефонный звонок, а кто-то, не выпуская из рук стаканчик с кофе, направляется к машине. Мы с Эйденом идем рядом почти молча. После нескольких часов на производстве разговаривать уже не хочется. Усталость приятно отзывается в ногах, а в голове одна за другой всплывают идеи, которые я собираюсь добавить в проект, пока еще свежи впечатления от увиденных материалов. Я даже ловлю себя на странной мысли, что сегодняшний день оказался... неплохим. Да, мы снова спорили. Да, он снова несколько раз вывел меня из себя. Но после того, как я увидела его на производстве, раздражение почему-то стало ощущаться совсем иначе. Теперь за его постоянными замечаниями я вижу не желание контролировать абсолютно все, а человека, который действительно понимает, чем занимается.

В холле непривычно тихо. Огромное пространство, которое утром напоминало оживленный вокзал, сейчас почти пустует. Девушка на ресепшен уже собирает документы в папки, охранник лениво перелистывает газету, а уборщица медленно полирует стеклянные двери, оставляя за собой едва уловимый запах чистящего средства. Мы одновременно подходим к лифтам, и один из них сразу бесшумно открывает двери. Я первой захожу внутрь, автоматически нажимаю кнопку сорок третьего этажа и отхожу к зеркальной стене, позволяя Эйдену войти следом. Кабина оказывается совершенно пустой. Только мы вдвоем. Двери плавно закрываются, и лифт начинает медленно подниматься вверх. Эйден, как и всегда, достает телефон, быстро просматривает несколько новых писем, что-то печатает большим пальцем и снова возвращается к почте. Кажется, этот человек не прекращает работать вообще никогда. Даже сейчас, когда день уже практически закончился.

Я невольно отворачиваюсь к зеркальной стене, наблюдая, как на электронном табло одна за другой меняются цифры. Четвертый этаж. Пятый. Шестой. В кабине настолько тихо, что слышно лишь ровное гудение двигателя и приглушенный шум вентиляции. После насыщенного дня эта тишина кажется почти приятной. Я уже начинаю думать, что остаток вечера пройдет удивительно спокойно, когда лифт неожиданно резко дергается. Настолько резко, что я инстинктивно хватаюсь рукой за металлический поручень, пытаясь удержать равновесие. Свет над головой на секунду полностью гаснет, затем несколько раз быстро мигает, и спустя мгновение включается тусклое аварийное освещение. Кабина погружается в желтоватый полумрак. Двигатель замолкает. Наступает абсолютная тишина.