Пока цветет жасмин

Эйден внимательно слушает, не перебивая. Я уже начинаю думать, что впервые за эти два дня мне удалось его убедить, но через несколько секунд он спокойно качает головой.

— Красиво звучит, — говорит он, убирая руки в карманы брюк. Его голос остается удивительно ровным, хотя в голубых глазах появляется уже знакомое мне упрямство. — Но все это не приносит прибыль.

Я тихо усмехаюсь.

— Ошибаетесь.

— Правда? — Он приподнимает бровь, и в его голосе впервые появляется легкая насмешка. — Тогда объясните.

Я закрываю планшет и подхожу ближе к огромному панорамному окну, откуда открывается вид почти на весь город.

— Вы когда-нибудь замечали, что люди задерживаются там, где им хорошо? — спокойно спрашиваю я, не оборачиваясь. — В любимой кофейне они заказывают второй кофе, хотя собирались выпить только один. В красивом парке проходят лишний километр просто потому, что не хотят уходить. Дома задерживаются на кухне после ужина, хотя уже давно пора спать. Пространство всегда влияет на человека сильнее, чем кажется. Если ваши сотрудники будут чувствовать себя здесь комфортно, они захотят оставаться дольше. Будут меньше уставать. Меньше увольняться. Лучше работать. Это тоже прибыль. Просто ее нельзя увидеть в квартальном отчете.

За моей спиной снова становится тихо. Я медленно оборачиваюсь. Эйден смотрит на меня так внимательно, что на секунду мне становится не по себе. Он больше не спорит. Не перебивает. Просто изучает меня так, будто пытается понять, действительно ли я верю в каждое сказанное слово.

Мы продолжаем идти дальше, и постепенно я начинаю понимать одну странную вещь. Эйден спорит не потому, что ему нравится спорить. Он действительно пропускает через себя каждую идею. Иногда останавливается посреди коридора, долго смотрит на план этажа, мысленно просчитывает какие-то цифры, задает вопрос, выслушивает ответ и только потом соглашается или отказывает. Вчера мне показалось, что он просто самоуверенный руководитель, убежденный в собственной непогрешимости. Сегодня я уже не так уверена. Скорее, он человек, который привык не доверять никому, кроме самого себя. Возможно, именно поэтому каждое мое предложение приходится буквально защищать, словно дипломную работу. За последний час мы успели поспорить о высоте потолочных панелей, оттенке дерева, количестве естественного света в переговорных, форме диванов в зоне ожидания и даже о том, должны ли сотрудники видеть друг друга во время работы или перегородки между столами стоит сделать выше. Кажется, если оставить нас вдвоем еще на несколько часов, мы найдем повод для спора даже из-за цвета папок в архиве.

Очередное помещение оказывается будущей зоной отдыха сотрудников. Пока здесь нет ничего, кроме голых бетонных стен, огромных панорамных окон и временного освещения, которое делает пространство холодным и почти безжизненным. Я медленно прохожу вдоль стены, машинально проводя ладонью по шероховатому бетону, потом поднимаю голову к высоким окнам. Свет здесь совершенно другой, чем в остальных помещениях. Более мягкий. Рассеянный. Он буквально заполняет собой комнату, но почему-то почти не попадает в глубину пространства. Я достаю планшет, открываю план этажа и несколько секунд внимательно изучаю чертеж, после чего перевожу взгляд на перегородку между окнами. Решение приходит почти мгновенно. Настолько очевидное, что я даже удивляюсь, почему никто не предложил его раньше.

— Здесь нужно убрать часть стены, — спокойно говорю я, поднимая взгляд на Эйдена. Он стоит немного позади, просматривая какие-то документы в планшете, и только после моих слов медленно подходит ближе. — Не всю. Только этот участок между окнами. Тогда свет пройдет дальше, и помещение станет почти вдвое просторнее.

Он даже не смотрит в ту сторону, куда я показываю.

— Нельзя, — отвечает Эйден спокойно, продолжая листать чертежи. Его голос звучит так уверенно, будто вопрос уже давно закрыт. — Здесь несущая конструкция.

Я невольно улыбаюсь.

— Нет.

Он наконец поднимает голову.

— Что значит «нет»? — спрашивает он спокойно, но в его голосе уже слышится привычное недоверие.

Я делаю несколько шагов вперед, присаживаюсь прямо возле стены и раскладываю планшет на полу, чтобы ему было удобнее видеть план. Несколько раз увеличиваю изображение, нахожу нужный участок и кончиком карандаша аккуратно провожу линию по экрану.

— Вот колонна, — объясняю я, терпеливо показывая чертеж. — Она действительно несущая, и трогать ее никто не предлагает. А вот эта часть... — я касаюсь карандашом тонкой перегородки между двумя конструкциями, — появилась уже после строительства. Обычная гипсокартонная стена. Если заменить ее стеклянной перегородкой или полностью открыть проем, дневной свет дойдет до зоны отдыха. Сотрудникам не придется включать искусственное освещение почти до самого вечера, а само помещение перестанет казаться таким замкнутым.

Эйден ничего не отвечает.

Он подходит ближе, забирает у меня планшет и опускается рядом на корточки. Настолько близко, что я снова чувствую легкий древесный аромат его парфюма. Несколько секунд он вообще не замечает меня, полностью сосредоточившись на чертеже. Голубые глаза быстро бегают по линиям плана, затем поднимаются к стене, снова возвращаются к экрану. Я молча наблюдаю за ним, неожиданно понимая, насколько сильно он меняется, когда действительно начинает работать. Исчезает эта холодная самоуверенность. Исчезает желание спорить. Остается только человек, который внимательно анализирует каждую деталь, словно пытается представить готовый результат раньше всех остальных.

Проходит, наверное, секунд двадцать. Для обычного разговора это слишком долго, но почему-то никто из нас не торопится нарушать тишину. Наконец Эйден медленно поднимается на ноги, еще раз смотрит на стену и только потом возвращает мне планшет.

— Здесь вы правы, — спокойно говорит он, и в его голосе нет ни малейшего раздражения. Он произносит эти слова удивительно естественно, будто признать чужую правоту для него не составляет никакого труда. — Если инженеры подтвердят расчеты, перегородку действительно можно убрать. Так будет лучше.

Я несколько секунд просто смотрю на него, пытаясь понять, не ослышалась ли.

Честно говоря, именно этого ответа я ожидала меньше всего.

За вчерашний день и сегодняшнее утро я уже успела убедить себя, что мистер Локвуд скорее перестроит все здание заново, чем согласится хотя бы с одним моим предложением.

— Вы... согласны? — непроизвольно спрашиваю я, удивленно приподняв брови. Наверное, мой голос звучит слишком искренне, потому что Эйден слегка склоняет голову набок, внимательно глядя на меня.

— Вас это удивляет? — спокойно интересуется он.

Я тихо смеюсь и качаю головой.

— Если честно... очень. За последние полтора часа вы успели отклонить почти каждую мою идею. Я уже начала думать, что вы автоматически говорите «нет», даже не успев дослушать предложение до конца.

На этот раз улыбается уже он. Совсем немного. Лишь уголком губ. Настолько быстро, что я почти убеждаю себя, будто мне показалось.

— Не каждую, — спокойно поправляет меня Эйден, забирая из моих рук папку с планами и направляясь к выходу из помещения. — Просто хорошие предложения встречаются реже, чем вам кажется.

Я возмущенно открываю рот, уже готовая ответить что-нибудь язвительное, но он даже не оборачивается. Совершенно спокойно продолжает идти вперед по коридору, словно прекрасно знает, что только что снова вывел меня из себя.

— Вы невероятно раздражаете, мистер Локвуд, — громко говорю я ему вслед, ускоряя шаг.

Он наконец оборачивается.

Смотрит прямо мне в глаза.

И впервые за все время нашего знакомства улыбается уже совершенно открыто.

— Взаимно, мисс Монро, — отвечает он спокойно.

И почему-то именно эта улыбка оказывается гораздо опаснее всех наших споров.

Эйден

Я еще несколько секунд смотрю ей вслед, хотя давно пора возвращаться к работе. Эстелла быстрым шагом идет по коридору, на ходу что-то записывая в планшет. Она явно продолжает мысленно перестраивать мой офис, не обращая внимания ни на сотрудников, которые с интересом провожают нас взглядами, ни на то, что последние двадцать минут мы спорили практически без остановки. Странная женщина. Любой другой дизайнер после такого количества замечаний уже давно бы начал раздражаться, спорить ради спора или, наоборот, со всем соглашаться. Она же словно получает удовольствие от каждого профессионального вызова. Самое неприятное заключается в том, что мне тоже начинает нравиться этот процесс. Я ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время обсуждаю проект не потому, что обязан, а потому, что действительно интересно услышать мнение человека напротив. Осознание этого приходит слишком неожиданно, и я тут же мысленно одергиваю себя. Это всего лишь работа. Всего лишь дизайнер. Через несколько месяцев проект закончится, и наши пути разойдутся.

Я уже собираюсь вернуться в кабинет, когда сбоку раздается знакомый голос.

— Вот ты где.

Оборачиваюсь и почти сразу замечаю Райана. Если бы меня когда-нибудь попросили назвать человека, которому я доверяю так же, как самому себе, ответ занял бы не больше секунды. Мы познакомились еще в университете, вместе строили эту компанию практически с нуля, вместе переживали периоды, когда денег едва хватало на зарплаты сотрудникам, а сегодня он занимает должность операционного директора и знает бизнес не хуже меня. По сути, Райан — единственный человек в компании, который может без разрешения войти в мой кабинет, поспорить со мной при всем руководстве и выйти живым. Наверное, именно поэтому я до сих пор его не уволил.

Сам Райан, кажется, совершенно не замечает собственной должности. На нем, как всегда, белая футболка вместо рубашки, темно-серые брюки и кроссовки, которые уже давно не соответствуют корпоративному дресс-коду. В одной руке он держит два бумажных стаканчика с кофе, в другой — телефон, на экране которого наверняка открыта очередная таблица с графиком переговоров. За восемь лет совместной работы я так и не понял, каким образом он умудряется одновременно управлять половиной внутренних процессов компании и выглядеть так, будто только что вышел из спортзала.

— Обход здания занял больше времени, чем планировалось, — спокойно отвечаю я, забирая у него один стаканчик с кофе.

Райан не спешит продолжать разговор. Вместо этого он переводит взгляд сначала на меня, потом на Эстеллу, которая как раз скрывается за поворотом коридора, потом снова на меня. Я слишком хорошо знаю это выражение его лица. Именно так он смотрит на людей, когда уже сделал какие-то выводы, но пока решает, стоит ли озвучивать их вслух.

— Что? — спрашиваю я, заранее понимая, что сейчас услышу очередную глупость.

Райан медленно отпивает кофе, не сводя с меня слишком довольного взгляда.

— Ничего, — невозмутимо отвечает он, пожимая плечами. — Просто пытаюсь вспомнить, когда в последний раз ты спорил с подрядчиком почти два часа подряд.

— Мы обсуждали проект.

— Конечно.

— Райан.

— Что? — Он делает вид, будто искренне не понимает моего раздражения. — Обычно ты заканчиваешь такие встречи максимум за двадцать минут. Если идея плохая — говоришь «нет». Если хорошая — говоришь «да». Сегодня же весь сорок третий этаж слышал вашу дискуссию про дерево, бетон и... кажется... человеческое счастье.

Я устало выдыхаю.

— Она очень упрямая.

— Это я уже понял, — спокойно отвечает Райан, снова бросая взгляд в сторону коридора. Потом неожиданно улыбается. — Но знаешь, что действительно интересно?

Я молчу.

Он сам продолжает.

— Ты тоже.

Несколько секунд между нами повисает тишина. Я делаю глоток кофе, надеясь, что на этом разговор закончится, но слишком хорошо знаю своего лучшего друга. Если Райан что-то заметил, он уже не отпустит тему.

— Обычно ты не споришь, Эйден, — говорит он уже спокойнее, без привычной насмешки. Его голос становится почти задумчивым. — Ты убеждаешь. Или просто принимаешь решение. Сегодня все было иначе. Ты не пытался ее заткнуть. Не закончил встречу через десять минут. Не передал проект кому-нибудь другому. Ты... слушал.

Я невольно усмехаюсь.

— Вообще-то я именно это и попытался сделать. Передать проект другому дизайнеру.

Райан тихо смеется.

— Правда? И как, получилось?

Я раздраженно смотрю на него.

— Нет.

— Какая трагедия, — театрально вздыхает он, делая еще один глоток кофе. Потом слегка наклоняется ко мне и уже почти шепотом добавляет: — Только не говори, что дело исключительно в контракте.

Я чувствую, как непроизвольно напрягаются плечи.

— Именно в нем.

— Конечно, — слишком быстро соглашается Райан, и именно это начинает раздражать сильнее всего. Он хлопает меня по плечу и направляется к лифтам. — Пойдем. Нас ждут хоккеисты. И, Эйден...

Я вопросительно смотрю на него.

Райан улыбается той самой улыбкой, которая всегда появляется у него перед очередной подколкой.

— Постарайся завтра спорить с мисс Монро чуть потише. Половина сотрудников уже делает ставки, кто из вас первым кого-нибудь убьет.

Я ничего не отвечаю.

Только молча иду рядом, делая вид, что слова Райана меня совершенно не задели.

Но почему-то всю дорогу до переговорной перед глазами снова стоят зеленые глаза девушки, которая всего за два дня умудрилась превратить каждую нашу встречу в поединок.

3 Глава

Эстелла

К тому моменту, как я сворачиваю на нашу улицу, солнце уже начинает медленно опускаться за крыши соседних домов, окрашивая весь район в теплые медовые оттенки. После стеклянных небоскребов делового центра это место всегда кажется почти другим миром. Здесь никто никуда не бежит. Дети гоняют мяч прямо посреди дороги, соседи неторопливо разговаривают через невысокие заборы, пожилой мистер Харрис, как и каждый вечер, поливает свои розы, обязательно здороваясь с каждым, кто проходит мимо. Именно за это я люблю наш район. Он никогда не пытался казаться идеальным. Старые кирпичные дома здесь соседствуют с новыми коттеджами, деревянные качели давно пора перекрасить, а на некоторых участках заборы слегка покосились от времени. Но именно поэтому здесь хочется жить. Здесь есть ощущение, что у каждого дома своя история.

Наш дом стоит почти в самом конце улицы. Совсем небольшой. Белый фасад, темная черепичная крыша и деревянная веранда, которую папа когда-то построил своими руками еще задолго до того, как я поступила в университет. После его смерти мама несколько раз предлагала переехать в квартиру поближе к центру, но каждый раз мы почему-то оставались здесь. Наверное, потому что этот дом давно перестал быть просто домом. Здесь все напоминает о папе. Старые качели под яблоней, которые он обещал заменить каждое лето и так и не заменил. Деревянная скамейка возле крыльца, где мы по вечерам ели мороженое. Даже криво прибитый почтовый ящик, который до сих пор висит только потому, что ни у меня, ни у мамы никогда не поднялась рука его снять. Некоторые вещи невозможно заменить, даже если они давно перестали быть красивыми.

Я заглушаю двигатель и еще несколько секунд просто сижу в машине, позволяя себе наконец расслабиться. Кажется, только сейчас до меня начинает доходить, насколько тяжелым оказался сегодняшний день. Я столько часов спорила с Эйденом, что сейчас в голове продолжают звучать его спокойные, почти безэмоциональные замечания. «Это офис». «Это непрактично». «Это не принесет прибыли». Господи, как вообще можно быть настолько... Ладно. Лучше не начинать. Я тихо смеюсь сама над собой, забираю сумку с пассажирского сиденья и выхожу из машины.

Стоит мне открыть калитку, как до меня сразу доносится запах свежей выпечки. Такой знакомый, теплый, домашний, что я невольно закрываю глаза. Если существует аромат, который способен мгновенно вернуть человека в детство, то для меня это именно запах маминого яблочного пирога с корицей. Она печет его уже много лет, каждый раз утверждая, что рецепт получился случайно, хотя я почти уверена — мама может приготовить его даже с закрытыми глазами.

— Я дома! — громко говорю я, едва переступив порог.

— На кухне! — почти сразу доносится мамин голос. Такой же теплый, как запах свежей выпечки. В нем всегда есть что-то удивительно спокойное. Даже если мир вокруг рушится, Эвелин каким-то образом умудряется произнести два простых слова так, будто все обязательно будет хорошо.

Я прохожу через небольшую гостиную, где за последние десять лет почти ничего не изменилось. Тот же светлый диван, который мама упорно накрывает пледом, чтобы не испачкать обивку. Книжный шкаф, забитый романами, кулинарными книгами и альбомами по искусству, которые постепенно начали перекочевывать сюда из моей комнаты. На стене по-прежнему висят мои детские рисунки в простых деревянных рамках. Я уже несколько раз предлагала заменить их чем-нибудь более... профессиональным, но мама каждый раз категорически отказывалась.

«Это мои любимые картины», — неизменно говорила она.

И почему-то после таких слов спорить уже совсем не хотелось.

На кухне, как всегда, тепло. Окно распахнуто настежь, легкий ветер колышет белые занавески, на подоконнике стоят горшки с базиликом, розмарином и мятой, а возле плиты, негромко напевая себе под нос какую-то старую песню, хозяйничает мама. Она оборачивается почти сразу, замечает меня и улыбается так искренне, что я в который раз ловлю себя на мысли: если бы улыбки умели лечить, Эвелин давно открыла бы собственную клинику.

— Ну наконец-то, — говорит мама с легкой улыбкой, вытирая руки о кухонное полотенце. Она подходит ближе, привычным движением поправляет выбившуюся прядь моих волос и внимательно заглядывает мне в лицо. — Судя по твоему выражению, мистер Локвуд все еще жив.

Я невольно смеюсь.

— К сожалению.

— Значит, день прошел не так уж плохо.

— Мам...

Она тихо смеется и обнимает меня прежде, чем я успеваю что-то ответить.

На кухне становится особенно уютно, когда начинает закипать чайник. Его тихое потрескивание смешивается с негромкой музыкой из старого радиоприемника, который мама почему-то до сих пор отказывается менять на современную колонку. Она говорит, что в нем песни звучат теплее. Я никогда не спорю. Возможно, потому что в этом доме вообще многое работает не благодаря логике, а благодаря воспоминаниям. Пока вода закипает, я машинально открываю холодильник, достаю овощи, куриное филе, сыр и свежую зелень, которую мама утром сорвала с маленькой грядки возле веранды. Мы даже не обсуждаем, кто что будет делать. За столько лет все давно превратилось в привычный ритуал. Я начинаю нарезать овощи, мама достает разделочные доски, включает духовку и ищет нужные специи. В этом есть что-то удивительно спокойное. После холодных переговорных, стеклянных стен и бесконечных споров с Эйденом кухня кажется совсем другим миром. Здесь никто никуда не торопится. Никто не пытается что-то доказать. Здесь можно просто молчать, слушая, как нож тихо стучит по деревянной доске, а за открытым окном шелестят листья старого клена.

Я замечаю, как мама привычным движением тянется к верхней полке за стеклянной банкой с сушеным орегано, и почти сразу откладываю нож. За последние месяцы это стало чем-то вроде рефлекса. Стоит ей поднять руку чуть выше обычного или попытаться переставить что-нибудь тяжелее чайника, как я уже оказываюсь рядом. Подойдя к шкафчику, я легко снимаю банку и протягиваю ее маме, а она только улыбается той самой терпеливой улыбкой, которой обычно улыбаются детям, слишком рано решившим стать взрослыми.

— Эстелла, — тихо говорит мама, принимая специи из моих рук. В ее голосе нет ни раздражения, ни упрека, только мягкая усталость. — Я вполне могу справиться сама.

— Я знаю, — спокойно отвечаю я, возвращаясь к разделочной доске. — Но это не значит, что должна. Доктор просил тебя меньше напрягаться, а ты снова весь день возишься в саду, потом идешь в магазин, потом начинаешь готовить ужин, будто совершенно забыла, что через несколько недель операция.

Мама тихо вздыхает и ненадолго отворачивается к плите, делая вид, что слишком занята кастрюлей, чтобы продолжать этот разговор. Я слишком хорошо знаю этот прием. Каждый раз, когда речь заходит о ее здоровье, она мгновенно находит тысячу более важных дел. Перемешать соус. Проверить духовку. Поправить полотенце. Все что угодно, лишь бы не смотреть мне в глаза.

— Как ты сегодня себя чувствуешь? — спрашиваю я уже мягче, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно естественнее. Нарезая помидоры тонкими ломтиками, я делаю вид, будто полностью сосредоточена на ужине, хотя на самом деле внимательно наблюдаю за мамой краем глаза. — Только честно.

Она ненадолго задумывается, потом выключает огонь под кастрюлей и медленно оборачивается ко мне.

— Хорошо, — отвечает мама с легкой улыбкой, будто заранее знает, что я все равно не поверю. — Правда. Просто немного устала. Сегодня долго гуляла, потом встретила миссис Томпсон, мы разговорились... ничего особенного.

Я внимательно смотрю на нее несколько секунд. Она выглядит почти так же, как всегда. Те же мягкие каштановые волосы, собранные в свободный пучок, те же теплые карие глаза, та же спокойная улыбка. Только за последние месяцы вокруг глаз появилось чуть больше тонких морщинок, а движения стали осторожнее, будто она постоянно экономит силы, сама того не замечая. Она думает, что отлично скрывает это. Наверное, от остальных действительно скрывает. Но не от меня.

— Если почувствуешь себя хуже, сразу скажешь мне, — тихо произношу я, откладывая нож и подходя ближе. Осторожно поправляю выбившуюся прядь ее волос, как когда-то она поправляла мои. — И пожалуйста... не пытайся делать все сама. Хорошо?

Мама поднимает руку и ласково касается моей щеки.

— Хорошо, — отвечает она почти шепотом, тепло улыбаясь. — Обещаю.

Я улыбаюсь в ответ, хотя прекрасно понимаю, что это обещание она, скорее всего, нарушит. Мама всегда была именно такой. Сначала терпела. Потом говорила, что все в порядке. И только когда становилось совсем плохо, признавалась, что несколько дней назад уже чувствовала недомогание. Наверное, именно поэтому я так часто за ней наблюдаю. Замечаю вещи, на которые другие никогда не обратят внимания. То, как она едва заметно переносит вес на другую ногу, когда долго стоит. Как чуть медленнее поднимается по лестнице. Как иногда тихо задерживает дыхание после приступа кашля, думая, что я этого не услышала. И каждый раз внутри становится немного страшно. Настолько, что я еще сильнее убеждаю себя: операция обязательно поможет. Просто обязана.

Чтобы перестать думать о плохом, я первой меняю тему. Ставлю перед мамой кружку с горячим чаем, сажусь напротив и делаю большой глоток, наслаждаясь привычным ароматом бергамота.

— Ну что, — спрашивает мама с легкой улыбкой, обхватывая кружку ладонями. Она смотрит на меня с тем самым любопытством, которое появляется всякий раз, когда я возвращаюсь после встречи с новым клиентом. — Расскажешь, как прошел день?

Я громко выдыхаю и театрально запрокидываю голову.

— Он невозможный.

Мама тихо смеется, хотя я еще даже не успела назвать имя.

— Настолько?

— Мам, ты даже представить не можешь, — начинаю я, наконец позволяя себе выплеснуть все накопившееся раздражение. — Такое ощущение, что этот человек просыпается с мыслью: «Интересно, с кем бы сегодня поспорить?» Он спорит буквально обо всем. Если я говорю, что помещению нужен теплый свет, он отвечает, что теплый свет расслабляет сотрудников. Если предлагаю добавить дерево, он заявляет, что офис — не ботанический сад. Если говорю, что людям должно быть приятно приходить на работу, он смотрит на меня так, будто я предложила поставить в холле карусель. И знаешь, что самое ужасное? Он ведь действительно умный. Настолько умный, что иногда мне хочется с ним согласиться... исключительно для того, чтобы потом снова начать спорить.

Мама уже не может сдержать смех. Она прикрывает рот ладонью, качает головой и несколько секунд просто наблюдает за мной, пока я продолжаю эмоционально размахивать руками.

— Не смейся, — возмущенно говорю я, хотя сама едва удерживаюсь от улыбки. — Это совсем не смешно.