Пока цветет жасмин

Пока цветет жасмин

Глава

Эстелла Монро верит, что пространство способно лечить людей. Эйден Локвуд привык считать, что все проблемы можно решить холодной логикой. Их первая встреча заканчивается взаимной неприязнью, но общий проект заставляет проводить вместе каждый день. Споры становятся привычкой. Доверие — неожиданностью. А чувства появляются именно тогда, когда оба убеждены, что им не место в их жизни. Но однажды Эстелла исчезнет, оставив лишь короткое сообщение: «Все кончено. Не ищи меня». Вот только некоторые истории любви невозможно закончить одним сообщением. Как невозможно остановить жасмин, который расцветает даже после самой сильной бури.

Пролог

Эстелла

Летние ночи всегда пахнут иначе.

Днем воздух наполнен раскаленным асфальтом, свежескошенной травой и пылью, которую приносит ветер с дороги. Но стоит солнцу скрыться за горизонтом, как весь мир будто начинает дышать по-другому. Сейчас вокруг тихо. Где-то за забором стрекочут сверчки, листья старого клена едва слышно шелестят над головой, а сладкий аромат жасмина становится таким насыщенным, что от него щемит сердце.

Я медленно опускаюсь прямо на траву, не думая о том, что домашние брюки тут же намокнут от вечерней росы. Подтягиваю колени к груди и сильнее кутаюсь в серый свитер, который все еще пахнет Эйденом. Наверное, запах давно должен был исчезнуть после десятков стирок, но мне кажется, что я чувствую его до сих пор. Или просто очень хочу чувствовать.

Передо мной покачивается молодой куст жасмина. Совсем еще небольшой. Несколько месяцев назад здесь была только рыхлая земля и две кривые ямки, которые Эйден почему-то с невероятным упорством пытался выкопать садовой лопаткой. До сих пор не понимаю, как человек, способный за один день заключить многомиллионный контракт, оказался совершенно беспомощным перед обычной клумбой.

Я невольно улыбаюсь, вспоминая тот вечер.

— Значит, проверим? — спросил он тогда, улыбаясь так легко, что мое сердце пропустило удар. Он присел рядом на корточки, придерживая хрупкий саженец, пока она аккуратно присыпала корни землей. — Если однажды он действительно расцветет после любой бури, значит и мы справимся, — тихо добавил Эйден, поднимая взгляд на меня так уверенно, будто был абсолютно убежден в собственных словах.

Тогда эти слова показались мне красивыми.

Сегодня они кажутся почти жестокими.

Я осторожно провожу пальцами по белым лепесткам, чувствуя, как к горлу снова подступает ком. Все внутри отчаянно кричит, что я должна остаться. Должна сейчас же встать, сесть в машину, поехать к нему и рассказать всю правду. Просто позволить ему решить самому.

Но вместо этого по моей щеке медленно скатывается первая слеза.

Потом вторая.

Я быстро закрываю лицо ладонью, пытаясь сдержать всхлип, потому что если позволю себе заплакать по-настоящему, то уже не смогу остановиться.

Летние ночи всегда пахнут иначе.

Днем воздух наполнен раскаленным асфальтом, свежескошенной травой и пылью, которую приносит ветер с дороги. Но стоит солнцу скрыться за горизонтом, как весь мир будто начинает дышать по-другому. Сейчас вокруг тихо. Где-то за забором стрекочут сверчки, листья старого клена лениво шелестят над головой, а теплый ветер едва заметно касается кожи, заставляя вздрагивать не от холода, а от воспоминаний. Сладкий аромат жасмина становится таким насыщенным, что кажется, будто он заполняет легкие с каждым вдохом. Я никогда не думала, что однажды смогу ненавидеть запах любимых цветов. Но сегодня он причиняет боль сильнее любых слов.

Я медленно опускаюсь прямо на траву, не думая о том, что домашние брюки тут же намокнут от вечерней росы. Подтягиваю колени к груди и сильнее кутаюсь в светло-серый свитер, который все еще пахнет Эйденом. Наверное, этот запах давно должен был исчезнуть после десятков стирок. Или, может быть, его никогда и не было, а мое сердце просто слишком отчаянно цепляется за каждую мелочь, которая напоминает о нем. Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю. Кедр. Бергамот. Что-то теплое, едва уловимое, что всегда заставляло меня утыкаться носом ему в шею, когда он обнимал меня после долгого рабочего дня. Господи... как же я хочу еще хотя бы раз почувствовать эти объятия.

Передо мной покачивается молодой куст жасмина. Совсем еще небольшой. Несколько месяцев назад здесь была только рыхлая земля, две криво выкопанные ямки и Эйден, который с самым серьезным выражением лица пытался доказать мне, что прекрасно умеет работать в саду. До сих пор не понимаю, как человек, способный за один день заключить многомиллионный контракт, оказался совершенно беспомощным перед обычной садовой лопаткой. Он тогда так упрямо копал землю, словно собирался построить здесь фундамент нового небоскреба, а не посадить крошечный куст.

Я невольно улыбаюсь.

Кажется, это была последняя по-настоящему беззаботная улыбка в моей жизни.

Перед глазами снова возникает тот вечер. Закат окрашивал небо в теплые оранжевые оттенки, мама сидела на веранде с чашкой чая и украдкой наблюдала за нами, делая вид, что читает книгу. Эйден закатал рукава дорогой белой рубашки до локтей, перепачкал руки землей и тихо выругался, когда лопатка в очередной раз застряла в плотной почве.

— Это какая-то неправильная земля, — недовольно пробормотал он, смахивая прядь светлых волос со лба тыльной стороной ладони. На кончике его носа осталась полоска земли, но он даже не заметил этого. — Я уверен, что здесь раньше был бетон.

Я тогда не выдержала и рассмеялась.

— Нет, мистер Локвуд. Просто ты держишь лопату так, будто подписываешь контракт.

Он поднял на меня взгляд и притворно нахмурился.

— Вообще-то я стараюсь.

— Это я вижу.

— И что?

— Лучше бы ты руководил людьми так же плохо, как копаешь землю.

Несколько секунд он молча смотрел на меня, а потом неожиданно рассмеялся. По-настоящему. Громко. Искренне. Без той идеальной маски генерального директора, которую носил почти постоянно. Именно за эту улыбку я влюбилась в него окончательно. Не в дорогие часы, не в безупречные костюмы, не в уверенность, с которой он входил в переговорные комнаты. А в этого мужчину, который мог стоять босиком посреди сада, весь перепачканный землей, и выглядеть счастливее любого человека на свете.

Когда куст наконец оказался в земле, мы оба сели прямо на траву. Он устало выдохнул, вытирая лоб, а потом посмотрел на меня так внимательно, словно пытался запомнить каждую черту моего лица.

— Значит, проверим? — тихо спросил Эйден, осторожно придерживая хрупкий саженец, пока я расправляла тонкие веточки.

— Что проверим? — улыбнулась я, не поднимая головы.

— Если однажды он действительно расцветет после любой бури... значит, и мы справимся, — произнес он негромко, но в его голосе было столько уверенности, будто он говорил не о кусте жасмина, а о нашем будущем.

Тогда эти слова показались мне красивыми.

Сегодня они кажутся почти жестокими.

Я осторожно провожу пальцами по белым лепесткам, чувствуя, как к горлу снова подступает тяжелый ком. Цветы совсем маленькие. Хрупкие. Но они смогли пережить палящее солнце, ливни и сильный ветер. Они все равно распустились. Совсем как я мечтала.

Вот только мы не справились.

Все внутри отчаянно кричит, что я должна остаться. Должна сейчас же встать, сесть в машину, доехать до его квартиры, разбудить его среди ночи и рассказать всю правду. Просто позволить ему самому решить, что делать дальше. Позволить нам бороться вместе, как он когда-то обещал.

Но я знаю, что этого не будет. Потому что иногда любовь — это не остаться. Иногда любовь — это уйти. По моей щеке медленно скатывается первая слеза. Потом вторая.

Я быстро закрываю лицо ладонью, пытаясь сдержать всхлип. Плечи начинают мелко дрожать, дыхание сбивается, а грудь сдавливает так сильно, словно кто-то медленно сжимает сердце в кулаке. Я обещала себе не плакать. Обещала маме. Обещала, что справлюсь. Но рядом с этим кустом, который за несколько месяцев стал символом всего, что мы успели построить, а теперь должны потерять, выполнить это обещание оказывается невозможнее всего на свете.

Позади тихо скрипит входная дверь. Этот звук всегда был для меня чем-то домашним. В детстве мама выходила так же, когда звала меня ужинать после долгих прогулок во дворе. Потом — когда я часами рисовала эскизы на веранде и забывала о времени. Сейчас же от этого едва слышного скрипа внутри все болезненно сжимается.

Я не оборачиваюсь. Знаю, кто стоит за моей спиной. Через несколько секунд слышу тихие шаги по деревянному крыльцу. Медленные. Осторожные. Будто мама боится спугнуть не меня, а тот хрупкий мир, который еще каким-то чудом не рассыпался окончательно.

Она ничего не говорит. Просто подходит ближе и останавливается рядом. В руках у нее старый клетчатый плед, которым она всегда укрывала меня в детстве, если вечером становилось прохладно. Тот самый, под которым мы вместе смотрели фильмы во время грозы, ели попкорн и смеялись над плохими романтическими комедиями. Сколько себя помню, этот плед всегда пах стиральным порошком, лавандой и домом.

Мама осторожно накидывает его мне на плечи. Ее пальцы едва касаются моей кожи, но этого хватает, чтобы я снова почувствовала, как к глазам подступают слезы.

— Замерзнешь, — тихо произносит она, присаживаясь рядом прямо на траву. Голос у нее спокойный, почти ровный, но я слишком хорошо знаю свою маму, чтобы не услышать, как дрожит каждое слово.

Я только качаю головой. Мне не холодно. Совсем.

Если честно, я уже давно перестала чувствовать хоть что-то, кроме этой невыносимой боли, которая разрастается внутри с каждой минутой.

Несколько секунд мы сидим молча. Я смотрю на жасмин. Мама — на меня.

Она никогда не умела заставлять говорить. Всегда ждала, пока я сама найду нужные слова. Так было после смерти папы. Так было после предательства Хлои. Так было каждый раз, когда мне казалось, что мир рушится.

Наверное, именно поэтому сейчас ее молчание причиняет боль сильнее любых вопросов.

Я чувствую, как она осторожно берет мою ладонь в свои руки. Такие теплые. Такие родные. Когда я была маленькой, мне казалось, что мама может защитить меня от чего угодно, если просто возьмет за руку.

Жаль, что некоторые вещи не под силу даже ей.

— Эстелла... — тихо начинает она и на несколько секунд замолкает, будто собираясь с силами. — Мы еще можем все отменить.

Я закрываю глаза.

Господи...

Если бы она только знала, как сильно я хочу услышать именно эти слова. Как сильно хочу согласиться. Хочу сейчас же встать, вернуться в дом, достать телефон, удалить это проклятое сообщение и через полчаса оказаться у Эйдена. Просто прижаться к нему и сделать вид, что ничего не произошло. Что никакого выбора никогда не существовало.

Я медленно открываю глаза и перевожу взгляд на маму.

Она выглядит такой уставшей, будто за последние несколько дней постарела сразу на несколько лет. Под глазами залегли глубокие тени, лицо стало непривычно бледным, а в карих глазах, всегда таких спокойных, сейчас читается только страх.

Не за себя. За меня.

— Ты уверена? — спрашивает она почти шепотом.

Я долго молчу. Наверное, слишком долго. Потому что правильный ответ — нет. Нет, я не уверена. Не уверена ни в одном своем решении за последние несколько дней. Не уверена, что поступаю правильно. Не уверена, что смогу пережить завтрашний день. Не уверена, что когда-нибудь прощу себя.

Я медленно качаю головой.

— Нет, — признаюсь едва слышно, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Но другого выхода у нас нет.

Мама закрывает глаза. Всего на мгновение. Будто именно этих слов она боялась больше всего. Потом крепче сжимает мою ладонь и едва заметно кивает.

Она больше ничего не говорит. Не пытается меня остановить. Не спорит. Потому что мы обе понимаем одну страшную вещь. Иногда любовь не оставляет выбора. Она просто требует слишком высокую цену.

Мы возвращаемся в дом, и меня сразу накрывает тяжелая, непривычная тишина. Обычно по вечерам здесь всегда что-то происходило. На кухне тихо играло радио, мама смотрела очередной детективный сериал, а я сидела за ноутбуком, заканчивая рабочие проекты. Иногда звонил Эйден. Иногда он приезжал без предупреждения, привозил ужин и с самым невозмутимым видом заявлял, что генеральный директор крупнейшей компании имеет полное право похищать собственного дизайнера после рабочего дня. Тогда этот дом казался живым.

Сегодня он будто прощается со мной.

Каждый шаг по деревянному полу отдается внутри болезненным эхом. Я медленно поднимаюсь по лестнице, задерживая взгляд на каждой мелочи, которую раньше даже не замечала. На небольшой царапине на перилах, оставшейся еще с тех времен, когда я, будучи ребенком, пыталась съехать по ним вниз. На семейных фотографиях в рамках, висящих вдоль стены. На вазе с засохшей лавандой, которую мама никак не решается выбросить, потому что отец когда-то сам собирал ее во Франции во время их единственного путешествия.

В спальне горит только настольная лампа.

Теплый желтый свет ложится на кровать, открытую дверь шкафа и чемодан, который стоит посреди комнаты, словно чужой. Я никогда не любила чемоданы. Для кого-то они означают отпуск, новые города, долгожданные путешествия. Для меня сейчас они означают одно — побег.

Внутри почти пусто. Несколько аккуратно сложенных вещей. Папка с дипломом. Паспорт. Документы. Ноутбук.

Две толстые папки с моими проектами, которые я так и не успела закончить. Я долго смотрела на них, прежде чем положить внутрь. Почти час убеждала себя оставить все здесь. Какая разница, если возвращаться я все равно не собираюсь? Но в итоге забрала. Наверное, потому что дизайн — единственное, что принадлежит только мне. Единственное, чего никто не сможет отнять.

Рядом лежат две книги. Любимый роман, который я перечитывала каждую осень, и потрепанный альбом по интерьерному дизайну, подаренный папой на шестнадцатилетие. Остальное осталось на полках.

Как и вся моя прежняя жизнь. Я медленно подхожу к прикроватной тумбе. На ней до сих пор стоит фотография в тонкой деревянной рамке. Я знаю этот снимок наизусть.

Мы с Эйденом сидим прямо на траве возле только что посаженного жасмина. Его белая рубашка безнадежно испачкана землей, мои щеки перепачканы еще сильнее, а на кончике моего носа виднеется маленькое темное пятнышко, которое он специально не стал стирать, потому что, по его словам, так я выглядела «слишком очаровательно». Он смеется, запрокинув голову назад, а я смотрю не в камеру.

Я смотрю только на него. Каждый раз, когда мама доставала телефон, чтобы сделать снимок, я думала, что фотографии никогда не смогут сохранить настоящее счастье. Как же сильно я ошибалась. Потому что сейчас именно этот маленький кусочек бумаги держит в себе целую жизнь, которой уже никогда не будет. Я осторожно беру рамку в руки. Провожу большим пальцем по стеклу, останавливаясь там, где находится его лицо.

Холодная гладкая поверхность никак не может заменить тепло его кожи, но я все равно не убираю руку.

Закрываю глаза. И почти физически ощущаю, как он стоит совсем рядом. Смеется. Обнимает меня за плечи. Ворчит, что я снова испачкала его дорогую рубашку. Целует в висок, пока мама делает очередную фотографию. Воспоминание настолько яркое, что на одно короткое мгновение мне кажется — стоит открыть глаза, и он действительно окажется рядом. Но комната остается пустой. Я судорожно втягиваю воздух.

— Прости... — шепчу едва слышно, прижимая рамку к груди так крепко, будто боюсь, что вместе с ней исчезнет последнее доказательство того, что мы когда-то были счастливы.

— Прости меня... — повторяю уже дрожащим голосом, и на этот раз слезы падают прямо на стекло, размывая его улыбающееся лицо.

Я осторожно ставлю фотографию обратно на тумбочку и еще несколько секунд не убираю руку. Пальцы продолжают лежать на деревянной рамке, словно я могу удержать этим прикосновением все, что уже ускользает от меня. Комната кажется непривычно тихой. Слишком тихой. Обычно в это время телефон обязательно вибрировал на кровати. Эйден писал каждые полчаса, даже если видел меня всего несколько часов назад. Спрашивал, поужинала ли я, напоминал выпить лекарства, ворчал, что я опять сижу за проектами до глубокой ночи, а потом обязательно присылал какую-нибудь нелепую фотографию из дома или офиса. Иногда это был Райан, уснувший прямо за рабочим столом. Иногда — Натан, который в очередной раз пытался научить их офисного лабрадора приносить документы вместо мяча. А иногда просто селфи самого Эйдена с неизменно серьезным лицом и подписью: «Посмотри, какой я несчастный. Ты снова ушла домой раньше меня.» Каждый раз я закатывала глаза, улыбалась и отвечала, что генеральный директор крупнейшей компании ведет себя как ребенок. Он неизменно писал: «Только с тобой.»

Я беру телефон в руки, уже заранее зная, что увижу. Экран вспыхивает мягким светом, освещая темную комнату, и на несколько секунд мне кажется, будто ничего не изменилось. Будто через пару минут я действительно отвечу ему, пожелаю спокойной ночи, а завтра утром он, как и обещал, приедет за мной раньше обычного. Мы снова будем спорить, кто выбирает музыку в машине, он специально включит какой-нибудь старый рок, который я терпеть не могу, а я в отместку переключу на свой плейлист. Он сделает вид, что ужасно недоволен, но уже через минуту начнет тихо подпевать. Все будет так же, как всегда. Так, как должно было быть.

Пальцы сами открывают наш диалог. Он всегда первый в списке. Наверное, потому что мы переписываемся слишком часто. Иногда даже смешно вспоминать, как еще несколько месяцев назад этот человек казался мне самым холодным и невыносимым мужчиной на свете. Теперь же мой день начинался и заканчивался сообщениями от него. Я невольно пролистываю переписку вверх. «Поела?» «Если опять забудешь ингалятор, я лично приклею его к твоей сумке.» «Ты специально задерживаешься на работе, чтобы не признавать, что скучаешь по мне?» Я улыбаюсь сквозь слезы. Он всегда умел сделать так, что даже самый тяжелый день заканчивался смехом.

Последнее сообщение приходит в глаза сразу. Оно отмечено временем — двадцать три минуты назад. Значит, когда я сидела возле жасмина и пыталась заставить себя перестать плакать, Эйден был дома. Наверное, уже принял душ, переоделся в свою любимую черную футболку и, как всегда, лег на диван с ноутбуком на коленях, делая вид, что работает. На самом деле через каждые несколько минут он наверняка смотрел на экран телефона, ожидая, когда я отвечу.

Я открываю сообщение.

«Завтра заеду пораньше. Есть кое-что важное, что хочу тебе сказать.»

Я слишком хорошо знаю Эйдена, чтобы не понять — он не стал бы писать так просто. Все самое важное он предпочитал говорить лично, глядя прямо в глаза. От этой мысли внутри все болезненно сжимается. Перед глазами вдруг всплывает его лицо, когда несколько дней назад он задержал взгляд на витрине ювелирного магазина. Тогда я не придала этому значения. Сейчас же сердце начинает биться так быстро, что становится трудно дышать.

Я закрываю глаза и крепче сжимаю телефон в ладони. Всего на секунду позволяю себе представить, что будет, если я сейчас нарушу данное самой себе обещание. Я приезжаю к нему. Он открывает дверь, удивленно улыбается, не задает ни одного вопроса, потому что сначала всегда обнимает. Потом достает из кармана маленькую бархатную коробочку, нервничает сильнее меня и говорит что-то совсем не так, как репетировал. Я смеюсь сквозь слезы и, не дослушав, соглашаюсь. Мы звоним маме. Райану. Натану. Планируем путешествие в Италию. Нашу Италию.

Я резко открываю глаза. Нет. Если позволю себе прожить эту фантазию еще хотя бы минуту, я уже никогда не смогу уйти.

Дрожащими пальцами нажимаю на строку ввода. Курсор начинает спокойно мигать, будто это обычное сообщение, которое ничем не отличается от сотен предыдущих. Я печатаю первое слово.

«Эйден...»

Долго смотрю на экран. Потом медленно стираю каждую букву. Снова начинаю.

«Прости меня...»

Нет. Удалить. Еще раз.

«Я люблю тебя, но...»

Пальцы замирают над клавиатурой. Из груди вырывается судорожный вдох. Именно эти слова хочется отправить больше всего. Рассказать ему все. Написать правду. Попросить приехать. Позволить ему самому решить, что делать дальше. Но я знаю, что не имею на это права. Правда разрушит не только его жизнь.

Я стираю сообщение целиком. Несколько секунд просто смотрю на пустую строку, чувствуя, как по щекам снова текут слезы. Каждая буква кажется предательством. Каждое слово — ложью. В конце концов я заставляю себя набрать единственную фразу, которая должна заставить его возненавидеть меня.

«Все кончено. Не ищи меня, прошу.»

Я перечитываю сообщение снова и снова. Оно кажется чужим. Холодным. Безжизненным. Так никогда не написала бы девушка, которая еще вчера засыпала у него на груди, слушая, как спокойно бьется его сердце. Так никогда не написала бы женщина, которая любит его больше собственной жизни.

Палец медленно опускается к кнопке «Отправить», но замирает в нескольких миллиметрах от экрана. Я не могу. Просто не могу нажать. Тогда, глубоко вдохнув и чувствуя, как дрожат руки, я открываю меню дополнительных функций. Несколько секунд ищу нужную строку, потому что слезы снова застилают глаза. Наконец нахожу «Отправить позже» и долго смотрю на цифры, прежде чем выбрать время.

07:00.

К семи утра меня уже не будет в этом городе. К семи утра Эйден проснется, возьмет телефон, улыбнется, увидев уведомление от меня... и еще не будет знать, что именно в этот момент его жизнь разделится на «до» и «после».

Я еще долго смотрю на экран, пока сообщение не исчезает в разделе отложенной отправки. Теперь оно уже не мое. Оно будто живет собственной жизнью, терпеливо ожидая семи часов утра, чтобы сделать то, на что у меня самой никогда не хватило бы сил. Медленно кладу телефон обратно на прикроватную тумбу и специально отворачиваюсь. Если возьму его в руки еще хотя бы один раз, я обязательно все отменю. Удалю сообщение. Позвоню Эйдену. Попрошу приехать. Скажу, что мне страшно. Что я больше не могу быть сильной. Что хочу, чтобы он просто обнял меня и сказал, что мы обязательно со всем справимся.

Но этого не случится.

Я глубоко вдыхаю и заставляю себя сделать шаг назад. Потом еще один. Медленно оглядываю комнату, в которой прожила почти всю свою жизнь. Небольшой письменный стол у окна, заваленный рулонами чертежей и каталогами мебели. Пробковая доска с приколотыми эскизами, которые я обещала когда-нибудь закончить. Полка с книгами, где каждая стоит именно на своем месте, потому что я всегда расставляла их не по алфавиту и даже не по цвету, а по воспоминаниям. Вот роман, который мама подарила мне на восемнадцатилетие. Вот тяжелый альбом по итальянской архитектуре, который мы с Эйденом листали до глубокой ночи, споря о том, в каком городе однажды обязательно окажемся вместе. Вот маленький керамический домик, который я слепила еще в художественной школе и почему-то так и не выбросила, хотя он получился ужасно кривым.

Странно, как быстро обычные вещи становятся драгоценными, когда понимаешь, что видишь их в последний раз.

Я медленно подхожу к двери и провожу ладонью по деревянному косяку. Папа сам устанавливал его, когда мы только переехали сюда. Тогда мне было всего девять. Он смеялся, потому что я настояла на том, чтобы оставить на внутренней стороне маленькую карандашную отметку с моим ростом. Потом рядом появилась вторая. Третья. Четвертая. Каждый год мы делали новую линию, пока я наконец не перестала расти. Эти едва заметные черточки до сих пор здесь. Я осторожно касаюсь одной из них кончиками пальцев и чувствую, как сердце снова болезненно сжимается.

— Спасибо... — едва слышно шепчу я пустой комнате, сама не понимая, кому именно говорю эти слова. Этому дому. Детству. Прошлой жизни. Или самой себе, которая была здесь по-настоящему счастлива.