Богатыриада, или Трое против нечисти

-Я готов... -начала она и тут же осеклась. Голос, который в обычной жизни был довольно звонким, сейчас, от волнения, сорвался в какой-то совсем уж писклявый регистр и предательски дрогнул. Получилось что-то вроде «Я гото-о-ов», причём последний звук поднялся на пол-октавы вверх и повис в воздухе, как недобитая комариная нота.

В толпе зевак кто-то хихикнул. Василиса залилась краской и, чтобы скрыть смущение, закашлялась, да так старательно, что едва не подавилась.

-Простудился, -просипела она, пытаясь вернуть голос в басовитый регистр. -Всю ночь на сквозняке спал. В коридоре.

-Ничего, бывает, -дипломатично заметил Алёша, который, впрочем, смотрел на неё уже с некоторым подозрением. -Для голоса есть специальные отвары. Попросим у знахаря. А пока давай без речей, просто стой и смотри героически. Героический взгляд -это когда брови чуть сдвинуты, а подбородок приподнят. Попробуй.

Василиса попробовала. Брови она сдвинула, подбородок приподняла и уставилась в зеркальце с такой свирепостью, что Алёша поспешно отступил на шаг.

-Ну, это уже перебор, -сказал он. -Ты не на врага смотришь, а на зрителя. Зритель должен тебя полюбить, а не бояться. Представь, что перед тобой не зеркальце, а... ну, скажем, котёнок. Маленький пушистый котёнок.

Василиса представила котёнка, и взгляд её невольно смягчился. Алёша удовлетворённо кивнул и повернулся к Фоме.

-А ты чего стоишь, как именинник? Давай, твой черёд.

Фома, в отличие от своих спутников, совершенно не нервничал. Он вообще редко нервничал в ситуациях, которые не грозили ему прямым телесным ущербом. Зеркальце? Подумаешь. Он когда-то целый месяц проработал зазывалой на ярмарке и привык орать на толпу так, что у него потом звенело в ушах. Какая-то там Сказ-сеть его не пугала.

Он вышел вперёд, поправил шапку с бубенчиками, одёрнул малиновый кафтан и встал перед зеркальцем в позу, которую сам про себя называл «купец первой гильдии»: одна нога чуть вперёд, рука на поясе, подбородок задран, взгляд прямой и чуть насмешливый.

-Жители Мелкоземелья! -начал он звучным, хорошо поставленным голосом, совершенно не похожим на тот, которым он обычно разговаривал. -С вами говорит Великий посол, направляющийся с ответственной миссией в царство Кощея Бессмертного. Миссия наша благородна: вернуть Рог Изобилия и восстановить справедливость. Враг коварен, но мы сильны духом, крепки телом и, -тут он сделал многозначительную паузу, -крайне убедительны в переговорах. Я обещаю вам, что приложу все усилия, дабы Мелкоземелье вновь обрело своё благоденствие. А если враг не поймёт языка дипломатии, -он выразительно похлопал по рукояти меча, который ему ещё даже не выдали, -мы напомним ему, что в Мелкоземелье умеют не только говорить, но и действовать.

Последнюю фразу он произнёс с таким артистичным прищуром, что даже Алёша, видавший на своём веку немало позёров, зааплодировал. Конюхи и дружинники, поддавшиеся обаянию момента, тоже захлопали. Один из писцов, который стенографировал брифинг на бересте, записал последнюю фразу, дважды её подчеркнул и на полях приписал: «Оч. хор. Оставить для летописи».

-Ну вот, -сказал Алёша, отключая зеркальце (он специально сделал вид, что трансляция уже идёт, хотя на самом деле просто записывал пробный выпуск), -это уже похоже на правду. Один из вас, по крайней мере, родился для публичности. Остальных подтянем. Теперь переходим к занятию второму: «Как сидеть на коне и не выглядеть при этом мешком с репой».

Дубыня, услышав про коня, вздрогнул. Он, при всей своей богатырской комплекции, лошадей откровенно побаивался. Дело было не в том, что лошади его не выдерживали (выдерживали, и даже очень), а в том, что он никак не мог найти с ними общий язык. Лошади, существа по природе своей нервные и впечатлительные, при виде Дубыни почему-то начинали шарахаться. Один раз он попытался погладить кобылу по морде, и та так испугалась, что перепрыгнула через изгородь и убежала в лес, где её потом три дня искали. С тех пор Дубыня предпочитал передвигаться пешком, а если нужно было везти поклажу, то таскал её на себе, благо сил хватало.

-Может, я пешком? -робко предложил он. -У меня спина с утра ноет. Гороскоп, который я сам себе составил по звёздам, говорит, что сегодня Весы не рекомендуют садиться в седло. Особенно в первой половине дня.

-Какой ещё гороскоп? -не понял Алёша. -Ты что, по звёздам гадаешь?

-Не гадаю, а прогнозирую, -с достоинством ответил Дубыня. -Я в лесу долго жил, звёзды хорошо видно. Я заметил, что когда Большая Медведица стоит хвостом к востоку, а Малая -к западу, то людям с широкой костью лучше не ездить верхом. А у меня кость именно широкая. Даже очень.

Алёша вздохнул. Спорить с человеком, который апеллирует к расположению светил, было бесполезно. Но и отпускать Дубыню пешком он не мог: какой же из него тогда герой в глазах зрителей? Герои должны скакать, а не топать.

-Ладно, -сказал он примирительно. -Давай хотя бы посиди на чучеле. Это не лошадь, это просто деревяшка. Зато я покажу, как правильно держаться в кадре, когда ты на коне. А настоящего коня подберём тебе потом, какого-нибудь флегматичного, чтобы не шарахался.

Дубыня неохотно подошёл к деревянному чучелу, осторожно, словно оно могло укусить, взобрался на него и замер, вцепившись в деревянную гриву. Чучело жалобно скрипнуло, но выдержало. Алёша обошёл его кругом, поправил попону и остался доволен.

-Смотрится внушительно, -сказал он. -Только не надо так крепко держаться за гриву. Ты не за гриву держись, а за поводья. Поводья -это символ управления. Богатырь должен управлять конём, а не наоборот.

-А у этого коня нет поводьев, -заметил Дубыня.

-У этого нет, -согласился Алёша. -Но для кадра это неважно. Главное -жест. Сделай вид, что держишь поводья. И улыбнись.

Дубыня послушно сделал вид, что держит невидимые поводья, и растянул рот в уже знакомой полуулыбке-полугримасе. Василиса, наблюдавшая за ним со стороны, вдруг прыснула и тут же закашлялась, делая вид, что опять простужена. На самом деле ей просто показалось ужасно смешным, что огромный Дубыня сидит на деревянном коне, как ребёнок на игрушечной лошадке, и старательно улыбается.

Фома тем временем, воспользовавшись паузой, отозвал Алёшу в сторонку.

-Слушай, -сказал он вполголоса, -насчёт грамоты. Ты обещал. Мне бы её сейчас, до отъезда. Чтобы всё по форме.

-Боишься, что передумаю? -усмехнулся Алёша.

-Боюсь, что без грамоты я не посол, а так, частное лицо, -честно объяснил Фома. -А частному лицу с Кощеем разговаривать не о чем. Частное лицо он просто съест. Или превратит в камень. Или в лягушку. Я, знаешь ли, не хочу быть лягушкой. Мне малиновый цвет к лицу, а у лягушек цвет какой-то невыразительный.

Алёша кивнул и, кликнув писца, велел тому немедленно составить грамоту о назначении Фомы Забубенного Великим послом Мелкоземелья «со всеми вытекающими полномочиями, привилегиями и правом на внеочередной приём у князя по возвращении». Писец с бородавкой, который давеча так высоко оценил ораторские способности Фомы, с готовностью застрочил по бересте, и Алёша отправился к Илье Муромцу ставить печать.

Илья, когда ему принесли грамоту, долго вертел её в руках, хмурился и что-то ворчал про то, что «послов из балаганных зазывал не делают» и что «в его время за такие шутки сажали на кол». Но, с другой стороны, форма номер семь была наконец принята, настроение у Ильи было сносное, а главное -ему очень хотелось, чтобы троица поскорее отправилась в путь и перестала путаться под ногами. Поэтому он махнул рукой, приложил печать и буркнул: «Пусть подавится».

С грамотой за пазухой Фома почувствовал себя значительно увереннее. Теперь он был не просто проходимцем, а проходимцем с документом, а это, как известно, две большие разницы. Он ещё раз покосился на деревянного коня, на котором всё ещё сидел Дубыня (Алёша как раз учил его «правильной посадке при торжественном въезде в город»), и подумал, что в конце концов миссия к Кощею может оказаться не такой уж гибельной. Главное -вовремя сообразить, когда пора поворачивать оглобли, а до того момента пользоваться всеми благами посольского статуса.

Василиса, которая больше не могла смотреть на мучения Дубыни, подошла к чучелу и тихо сказала:

-Может, мне попробовать? Я на коне умею. То есть, -спохватилась она, -учился. Немного.

Алёша пожал плечами: пробуй, мол. Василиса легко, одним движением, взлетела на чучело и села так ловко, что даже бывалые конюхи одобрительно загудели. Дубыня посмотрел на неё с уважением и чуть-чуть с завистью.

-Вот это посадка, -сказал Алёша, поднимая зеркальце. -А ну-ка, повтори для кадра. И постарайся не кашлять.

Василиса выпрямилась, взяла воображаемые поводья и посмотрела в зеркальце. На этот раз взгляд у неё получился и не свирепый, и не растерянный, а какой-то очень сосредоточенный, с той самой искрой, которую Алёша называл «огонь героизма». Алёша нажал на запись и подумал, что из этого мелкого, пожалуй, выйдет толк. Если, конечно, он перестанет краснеть и пищать.

Брифинг продолжался до полудня. Алёша заставлял их репетировать приветствия, прощаться с воображаемой публикой, принимать подарки от воображаемых благодарных жителей и даже раздавать автографы на берестяных табличках (Дубыня вместо подписи ставил крестик, Фома -замысловатую закорючку, а Василиса так стеснялась своего почерка, что вовсе отказалась, сказавшись на больную руку). К концу занятий все трое едва держались на ногах, а Алёша, напротив, был полон энергии и уже обдумывал следующий выпуск.

-Завтра выступаете в поход, -сказал он, прощаясь. -Кони будут готовы, провиант собран. Я выезжаю с вами до околицы, чтобы снять для Сказ-сетей прощальный репортаж. Прошу быть в форме и помнить всё, чему я вас учил. И главное -улыбайтесь. Что бы ни случилось, улыбайтесь. Даже если вас будут есть.

-А если нас и правда будут есть? -мрачно спросил Дубыня.

-Тогда тем более, -ответил Алёша. -Представьте заголовок: «Богатыри Мелкоземелья улыбаются в пасти дракона». Это же сенсация.

С этими словами он удалился, оставив троих стоять посреди опустевшего двора. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от чучела коня, от пялец и от трёх усталых фигур тянулись по земле, пересекаясь и путаясь.

Где-то вдалеке, в лесу, ветер шевелил листву, и берёза, с которой Дубыня разговаривал на опушке, тихонько скрипела, желая им удачи. А может, просто жаловалась на дровосеков -кто ж её разберёт.

Глава пятая. Царевна Забава и её секретный подвал, или Как из сокола получился почтальон

В тереме царевны Забавы Путятишны пахло сушёными вишнями и воском. Пахло, надо сказать, очень уютно, по-домашнему, но сама царевна находила этот запах ужасно скучным. Сушёные вишни ей надоели ещё в детстве, когда нянька пичкала её компотами и приговаривала, что от вишнёвого отвара у девицы будут румяные щёки. Щёки у Забавы действительно были румяные, но это, как она справедливо полагала, происходило не столько от вишен, сколько от частого лазания по подвалам, где она устроила себе мастерскую. А воск пахнул от свечей, которые горели в тереме почти круглые сутки, потому что князь Владимир, папа́ царевны, считал, что хорошее освещение отгоняет дурные мысли. Дурные мысли, однако, отгонялись плохо, а вот моль от восковых свечей и впрямь держалась подальше, так что шубы в тереме были в полной сохранности.

Забава сидела у окна, подперев щёку кулачком, и смотрела на двор. Вид из окошка открывался такой, что любая другая девица на её месте уже давно бы размечталась о женихах и дальних странах, но Забава думала о другом. Она думала о том, почему до сих пор никто не изобрёл, скажем, самопишущее перо или, на худой конец, такое устройство, которое могло бы подслушивать разговоры бояр в соседней палате и передавать их прямо сюда, на подоконник. Бояре, как она успела заметить за семнадцать лет жизни во дворце, постоянно шептались о чём-то интересном, но стоило царевне появиться поблизости, как они сразу замолкали и начинали обсуждать погоду. Погода в Мелкоземелье была самая обыкновенная -то солнце, то дождь, -и обсуждать её было решительно нечего. Из этого Забава сделала вывод, что бояре темнят, и темнят они нарочно.

Сзади послышалось шлёпанье мягких туфель. Это шла Фёкла, служанка, девица лет двадцати пяти с круглым и добрым лицом, что на него хотелось повесить картину и назвать «Утро в деревне». Фёкла была особой чрезвычайно любопытной, но при этом ужасно боязливой, и эти два качества постоянно боролись в ней с переменным успехом. Сейчас, судя по блеску в глазах, побеждало любопытство.

-Царевна-матушка, -зашептала Фёкла, подбегая к окну и чуть не опрокинув горшок с фиалкой, -там во дворец трёх новых богатырей привели. Говорят, к Кощею пойдут, Рог вызволять.

-Трёх? -Забава оторвалась от подоконника и повернулась к служанке. -Откуда взялись?

-А никто толком не знает, -Фёкла понизила голос до заговорщицкого шёпота, хотя в тереме никого, кроме них, не было. -Говорят, их Трое из Ларца притащили. Прямо за шиворот. Один, сказывают, в малиновом кафтане и весь в бубенчиках, другой -здоровенный, как сарай, а третий -молоденький совсем, мальчик-оруженосец. Собой, говорят, хорошенький, только ростом не вышел и голос у него писклявый, будто у цыплёнка.

Царевна оживилась. Слово «хорошенький» задело в ней какую-то струнку, о существовании которой она догадывалась, но которую старалась без надобности не трогать.

-А что за мальчик? -спросила она как можно равнодушнее. -Как зовут?

-Васей кличут, -доложила Фёкла, чрезвычайно довольная тем, что ей есть что докладывать. -Или Василием, я не разобрала. Стоял в уголочке, весь красный, и на того здоровенного таращился, будто тот ему родной дядя.

Забава поднялась со скамеечки и прошлась по светлице. Мысли её прыгали, как кузнечики. Три новых богатыря, один -юный и хорошенький. К Кощею идут. Это же целое приключение, а ей, как всегда, сидеть в тереме и вышивать крестиком? Нет уж, решила она, хватит. Если нельзя поехать самой (а князь, разумеется, не пустит), то нужно хотя бы разузнать, что это за люди и можно ли им доверять. Доверять в Мелкоземелье вообще мало кому следовало, а уж незнакомым богатырям в малиновых кафтанах, тем более.

-Фёкла, -сказала она, остановившись, -принеси мой инструмент. Тот, что в синем ларце.

Фёкла побледнела. Синий ларец означал, что царевна собирается спуститься в подвал, а подвала этого Фёкла боялась до дрожи в коленках. Там, в подвале, стояли какие-то железные штуки, пахло кислым, и временами что-то булькало. Один раз оттуда повалил дым, и князь сказал, что если ещё раз повалит, то он разберёт подвал по кирпичику. Подвал, однако, не поддался, потому что был сложен на совесть, а царевна пообещала, что дыма больше не будет, и слово своё сдержала. Вместо дыма теперь там иногда вспыхивали искры, что, по мнению Фёклы, было не лучше.

-Может, не надо, царевна? -жалобно спросила она. -Может, я лучше из окна посмотрю? У меня зрение хорошее, я всё разгляжу.

-Из окна ты разглядишь только голубятню, -отрезала Забава. -Неси ларец.

Через пять минут царевна уже спускалась по узкой винтовой лестнице в подвал, который сама она гордо именовала «лабораторией», а Фёкла, следовавшая за ней с ларцом в руках, называла про себя «погибелью». В подвале царил полумрак, который не переходил в темень только благодаря свету трёх масляных ламп, расставленных по углам. Посередине стоял большой дубовый стол, заваленный инструментами, медными пластинками, мотками проволоки и какими-то склянками с разноцветными жидкостями. У стены притулился небольшой горн, а рядом с ним механические клещи, которые царевна смастерила сама и которые умели зажимать детали без помощи рук.

Забава зажгла ещё одну лампу и склонилась над столом. На столе лежало её главное детище -механический сокол. Вернее, пока ещё не сокол, а только его каркас: медные рёбра, обтянутые тонкой кожей, шарнирные крылья и голова с глазами-бусинами, которые в темноте слабо светились. Сокол был собран почти полностью, не хватало только перьев на хвосте и одного важного механизма -устройства записи. Забава давно билась над тем, чтобы создать такое устройство, которое могло бы передавать изображение на расстояние, и вот, кажется, нашла решение. Она взяла с полки маленький кристалл мутно-голубого цвета, который ей подарил один заезжий маг в обмен на чертёж самоходной тележки (маг, правда, тележку так и не собрал, потому что перепутал шестерёнки, но кристалл оставил). Кристалл этот, если его правильно огласить, мог записывать то, что видит, и передавать на другой такой же кристалл. Второй кристалл как раз лежал в ларце, и Забава теперь намеревалась вставить его в приёмник -небольшую шкатулку с окошечком, которую она называла «зрилкой».

-Свети сюда, -скомандовала она Фёкле, которая жалась у дверей и вздрагивала от каждого шороха.

Фёкла подошла, держа лампу на вытянутой руке, и зажмурилась на всякий случай. Царевна, высунув от усердия кончик языка, принялась закреплять кристалл в глазнице сокола. Дело было тонкое: кристалл нужно было повернуть ровно на такой угол, чтобы изображение не выходило перевёрнутым. В прошлый раз, когда она испытывала кошку-автомат, та передала изображение вверх ногами, и царевна потом целый вечер ходила с головокружением, потому что всё видела задом наперёд. Сейчас она учла ошибку и сделала специальную метку на кристалле -маленькую царапину в виде звёздочки.

-Готово, -объявила она, выпрямляясь. -Теперь испытаем. Отойди подальше, а то ещё засветишь изображение.

Фёкла отскочила к лестнице, прикрыв лицо фартуком. Забава нажала на потайной рычажок под крылом сокола, и механизм ожил. Крылья дёрнулись, глаза-бусины вспыхнули ярче, и внутри что-то тоненько зажужжало. Сокол приподнял голову, покрутил ею и замер, глядя прямо на царевну.

-Ну, здравствуй, -сказала Забава. -Давай-ка поглядим, что ты умеешь.

Она взяла со стола приёмную шкатулку, открыла крышку и заглянула в окошечко. Там, на маленьком матовом экране, появилось изображение: её собственное лицо, чуть зеленоватое (кристалл, видимо, ещё не прогрелся), но вполне различимое. Сокол смотрел на неё и передавал картинку. Это был успех, и немалый.

-А теперь лети, -сказала царевна и легонько подтолкнула сокола к окошку под потолком, которое выходило прямо на задний двор.

Сокол, чуть покачиваясь, поднялся на крыло, стукнулся головой о притолоку (Забава поморщилась -она забыла смазать шарнир на шее), выровнялся и выскользнул в окно. В подвале стало тихо, только жужжание в шкатулке показывало, что передача идёт.

Фёкла, переборов страх, подошла поближе и заглянула царевне через плечо. На экране проплывали облака, верхушки яблонь и кусок княжеской голубятни. Потом сокол спикировал вниз, и в кадр попала часть двора, где как раз толпились какие-то люди.

- Вот они, -прошептала Фёкла, тыча пальцем в экран. -Гляди, царевна, это те самые богатыри!

Забава пригляделась. На экране, покачиваясь (сокол, видимо, силился удержаться на ветру), были видны три фигуры. Первая -малиновое пятно с бубенчиками. Вторая -нечто огромное, занимающее полкадра. Третья -маленькая фигурка в простом кафтане, с мечом на боку, который висел криво, и с растрёпанными волосами, выбивавшимися из-под шлема. Сокол, повинуясь мысленному приказу царевны (хотя никакого мысленного приказа не было, просто Забава очень сильно этого хотела), подлетел поближе и уселся на ветку прямо над головами богатырей.

И тут случилось то, чего Забава не ожидала. Мелкий богатырь, тот самый «оруженосец Вася», стянул с головы шлем, чтобы вытереть лоб, и по плечам его рассыпались волосы. Они были светлые, чуть вьющиеся и совершенно не мальчишеские. «Вася» встряхнул головой, заправил прядь за ухо, и на экране мелькнуло лицо -тонкое, с мягкими чертами, с чуть вздёрнутым носом и ресницами, которым позавидовала бы любая княжна. Потом «Вася» быстро нахлобучил шлем обратно и оглянулся, не видел ли кто.

Но сокол видел. И Забава видела. И Фёкла, приоткрыв рот, тоже видела.

- Это ж девка, -выдохнула Фёкла. -Царевна, это ж переодетая девка!

Забава молчала. В голове у неё происходила сложная работа. С одной стороны, она была возмущена: какой обман! В богатыри записалась девушка, притворяется мужчиной, ходит с мечом. С другой стороны... с другой стороны, может это просто холеный юноша и они ошибаются, и царевна вдруг почувствовала что-то вроде восхищения. Этот неизвестный, кем бы он ни был, не побоялась пойти против правил, надеть мужской кафтан и отправиться в опасный поход. И ещё, отметила Забава, он очень ловко сидит на коне, пусть и на деревянном. И волосы у него красивые. И вообще.

- Царевна, -Фёкла теребила её за рукав, -надо доложить князю! Обман!

- Молчи, -отрезала Забава. -Никому ни слова. Слышишь? Это приказ. Мы же доподлинно не знаем.

Фёкла обиженно засопела, но перечить не стала. Забава же, не отрываясь, смотрела на экран. Сокол тем временем перелетел на другую ветку, и теперь в кадр попал огромный богатырь с пяльцами. Он что-то вышивал, склонив голову набок, а «Вася» стоял рядом и смотрел на него так, как смотрят только на что-то очень дорогое и недоступное. Этот взгляд Забава распознала мгновенно, потому что сама никогда ни на кого так не смотрела, но в книжках читала.

«Она в него влюблена, -догадалась Забава. -В этого большого, который вышивает. Влюблена и молчит, потому что он думает, что она мальчик».

Ситуация показалась царевне одновременно и трагической, и страшно интересной. А главное -ужасно романтичной. Забава была воспитана на былинах и сказках, где прекрасные девицы переодевались в мужское платье, чтобы следовать за возлюбленными, и все эти истории всегда заканчивались хорошо. Правда, в тех историях возлюбленными были рыцари и королевичи, а тут -лесной отшельник с пяльцами, но какая разница? Любовь есть любовь.

И ещё кое-что: Забава вдруг поймала себя на мысли, что «оруженосец Вася» нравится ей самой. Не просто как объект наблюдения, а как-то иначе. Уж очень у него было славное лицо, когда она сняла шлем. И этот решительный подбородок. И то, как она схватилась за меч, когда Алёша Попович велел ей показать посадку на коне.

-Фёкла, -сказала Забава, не оборачиваясь, -принеси бересту и писало. Я буду диктовать.

Фёкла, ничего не понимая, принесла. Забава продиктовала:

«Отроку-оруженосцу Василию лично в руки. От неизвестного друга».

-Почему «неизвестного»? -удивилась Фёкла. -Вы ж царевна, чай.

-Потому что неизвестный друг -это загадочно, -пояснила Забава. -Так в книжках пишут. Пиши дальше: «Видела я твою удаль и отвагу, и сердце моё пленилось. Хоть и не назову тебе имени своего, знай: есть в Мелкоземелье та, что отныне будет молиться о твоём благополучном возвращении. А чтоб ты не думал, что письмо это -шутка, прилагаю к нему амулет. Носи его у сердца, и он отведёт от тебя стрелу, а также от несварения желудка, потому что амулет двойного действия».

-Какой амулет? -шёпотом спросила Фёкла. -У вас же нет никакого амулета.

-Будет, -сказала Забава и полезла в ларец. Там, среди гаек и пружинок, лежала маленькая серебряная подвеска в виде сокола -пробный образец, который она сделала на прошлой неделе, но забраковала, потому что у сокола одно крыло вышло короче другого. Но для амулета это было неважно. А от несварения желудка серебро, как известно, помогает, особенно если в него верить.

Она вложила подвеску в берестяной свёрток, запечатала воском и привязала к лапке механического сокола, который к тому времени вернулся и теперь сидел на подоконнике, тихонько жужжа.

-Лети, -сказала Забава соколу. -Найди оруженосца Васю и передай письмо. И смотри, чтобы никто не заметил. Ты -сокол-шпион, а не почтовый голубь, веди себя достойно.

Сокол, кажется, понял. Он склонил голову набок (шарнир на шее предательски скрипнул), взмахнул крыльями и снова выпорхнул в окно. На этот раз он не стал кружить над голубятней, а сразу взял курс на двор Богатырской Палаты, где трое героев как раз заканчивали свой брифинг.

Фёкла проводила сокола взглядом и перекрестилась.

-Ох, чует моё сердце, царевна, добром это не кончится.

-Мне очень любопытно, -возразила Забава и тут же покраснела. - Может это все-таки юноша. Просто... ну, интересно же. Кроме того, если она переодетая, значит, у неё есть тайна. А у кого есть тайна, тот вдвойне интересен.