Богатыриада, или Трое против нечисти

-А если тот большой, с пяльцами, на ней женится? -не унималась Фёкла. -Что тогда вы делать будете?

Забава задумалась. Этот вариант ей пока не приходил в голову. Но, будучи девицей практичной, она быстро нашлась:

-Тогда я стану их свахой. Или подружкой невесты. Или... в общем, посмотрим. Всё равно сначала надо, чтобы они Рог вернули. А то без Рога никакой свадьбы не будет, потому что народ на пиру кормить нечем.

Фёкла вздохнула и отправилась наверх -греть воду для вечернего чая. Забава осталась в подвале одна. Она села на скамеечку, взяла «зрилку» и долго ещё пересматривала запись, которую сокол успел сделать. Особенно тот момент, когда «оруженосец Вася» снял шлем и поправил волосы. Царевна ставила запись на паузу (для этого нужно было нажать на кристалл пальцем, и изображение замирало, чуть подрагивая) и разглядывала лицо незнакомца. Да, сомнений больше не было: это девушка. Причём, судя по осанке и тому, как она держалась, -из хорошего рода. Но зачем она сбежала из дома? Зачем надела мужской кафтан? Что за тайна у неё?

Вопросов было много, ответов -ни одного. Забава решила, что завтра непременно напишет ещё одно письмо. На этот раз, может быть, в стихах. Она смутно помнила, как складывать рифмы, -их учили этому ещё в детстве, когда выписывали из Царьграда учёного монаха. Правда, монах сбежал через месяц, не выдержав характера царевны, но основы стихосложения оставить успел.

Она взяла ту же бересту, на которой Фёкла записала первое послание, и на обороте набросала:

«Твой лик, как месяц молодой,

Сразил меня своей красой.

Пусть ты не рыцарь, не герой,

А только отрок с бородой...»

Тут она зачеркнула «с бородой», потому что никакой бороды у «Васи» не было и в помине. Подумала и исправила:

«...А только отрок с острой шпагой,

Ты мне дороже целой Праги».

Рифма была сомнительная («шпагой -Праги»), но, во-первых, Забава никогда не бывала в Праге и имела о ней самое приблизительное представление, а во-вторых, любовные стихи, как она считала, не обязаны подчиняться строгим правилам. Главное -чувство.

Она переписала стихи на чистый кусок бересты и спрятала в ларец, чтобы завтра отправить с соколом. А потом, вздохнув, поднялась в терем, где её уже ждал ужин и нравоучения няньки.

На дворе тем временем стемнело. Механический сокол, покружив над Богатырской Палатой и убедившись, что оруженосец Вася один (он, то есть она, сидел на скамье у крыльца и разглядывал звёзды), бесшумно спикировал вниз и положил свёрток прямо на колени Василисе. Та вздрогнула, схватилась за меч, но, увидев, что перед ней всего лишь диковинная механическая птица с письмом в когтях, замерла от изумления. Сокол, исполнив поручение, взмыл в воздух и растворился в сумерках, оставив после себя лёгкое жужжание и запах нагретой меди.

Василиса развернула бересту, прочитала и покраснела до корней волос. Потом ещё раз прочитала, уже медленнее, и прижала амулет к груди. Сердце её колотилось. Кто мог написать такое? Кто узнал её тайну? И, главное, кому она успела понравиться? Она оглянулась на окно Богатырской Палаты, где горел свет, и ей показалось, что за занавеской мелькнула какая-то тень. Может, показалось, а может, и нет. В Мелкоземелье вообще никогда не знаешь наверняка.

А в тереме, глядя в ту же темноту, улыбалась царевна Забава. Она ещё не знала, что её письмо положит начало целой цепочке недоразумений, погонь и смешных ошибок. Но даже если бы знала, вряд ли бы расстроилась. В конце концов, гораздо веселее, когда в истории всё запутывается до невозможности, а потом распутывается само собой, да ещё и самым неожиданным образом. Как в хорошей сказке. Или в плохой, но зато смешной.

Глава шестая. Первый подвиг: Соловей-Разбойник и его связки, или Как тенор без лицензии чуть не сорвал экспедицию

Выезд был назначен на раннее утро, потому что, как справедливо рассудил Илья Муромец, если уж богатыри отправляются на опасное дело, то лучше им выезжать затемно, пока враги спят и не ждут. Кроме того, утренняя прохлада, по мнению Ильи, проясняет мысли и бодрит тело, а бодрое тело -это половина успеха. Вторая половина успеха, как он часто говаривал на совещаниях, заключается в правильно заполненных документах, но эту мудрость он решил пока оставить при себе, потому что новые богатыри и без того выглядели настороженно и неуверенно.

У конюшен Богатырской Палаты царила предотъездная суета, которая, впрочем, напоминала скорее переполох в курятнике, чем военные сборы. Конюхи бегали с попонами, писцы сверяли списки провианта (в списке значилось: «крупа гречневая -три мешка, сухари -мешок, сало -полпуда, соль -две горсти, а также одна банка мази от лысины, изъятая у мошенника Фомы в качестве вещественного доказательства»), а Алёша Попович со своим зеркальцем носился между лошадьми, пытаясь выбрать наилучший ракурс для прощального репортажа. Лошади шарахались от блестящего стекла, конюхи ругались, а Алёша только приговаривал: «Терпите, это для истории».

Дубыня стоял чуть поодаль, у крыльца, и с тоской смотрел на трёх коней, которых уже вывели из стойла. Кони были подобраны с учётом комплекции седоков: для Фомы -невысокий гнедой мерин с хитрым прищуром, словно конь тоже когда-то промышлял на ярмарке и знал, почём нынче овёс; для Василисы -тонконогая серая кобылка с кротким выражением морды, которая при виде Дубыни почему-то попятилась и начала мелко дрожать; а для самого Дубыни -огромный, мохноногий, задумчивый битюг по кличке Увалень, который, как объяснил главный конюх, «не лягается, не кусается и вообще редко просыпается, так что вы с ним поладите». Увалень действительно стоял с таким видом, будто его только что подняли с постели и он ещё не решил, стоит ли по такому поводу открывать глаза полностью.

-Ты как, в порядке? -спросила Василиса, подходя к Дубыне и стараясь, чтобы голос звучал по-мужски грубовато. Получалось не очень, но Дубыня, к счастью, был слишком занят изучением Увальня и не заметил.

-Да я-то в порядке, -вздохнул Дубыня. -А вот конь, кажется, нет. Смотри, у него левое ухо дёргается. Это, между прочим, признак нервного расстройства. Я читал. В лесу у меня была книга по коневодству, правда, на древнегреческом, но там были картинки.

-Ты читаешь по-древнегречески? -удивилась Василиса.

-Нет, -честно признался Дубыня. -Но картинки были очень подробные. На одной из них как раз была лошадь с дёргающимся ухом, и подпись гласила: «Сія лошадь нервна и склонна къ истерикамъ». Увалень, правда, на истерику не похож, но кто его знает.

В этот момент к ним подошёл Фома, который уже успел взобраться на своего гнедого и теперь сидел в седле, надменно поглядывая на окружающих. На нём по-прежнему был малиновый кафтан, но бубенчики с шапки он предусмотрительно снял, потому что в дороге они будут только привлекать внимание, а внимание Фома любил привлекать только в тех случаях, когда это сулило выгоду. Вместо бубенчиков он прицепил к шапке маленький серебряный колокольчик, который, по его словам, был «посольским знаком отличия». На самом деле колокольчик он стащил вчера с дуги чьей-то упряжки, но признаваться в этом, разумеется, не собирался.

-Ну что, друзья мои, -провозгласил он, поправляя на поясе грамоту Великого посла (он велел писцу сделать для неё специальный кожаный футляр, чтобы не помялась), -в путь-дорогу. Нас ждут великие дела, а великие дела, как известно, не любят опозданий.

-А куда мы, собственно, едем? -спросил Дубыня, с опаской приближаясь к Увальню. Конь, почувствовав рядом с собой человека, приоткрыл один глаз, внимательно осмотрел Дубыню и, видимо, решив, что бояться нечего, снова задремал.

-К Кощею, -сказал Фома таким тоном, будто речь шла о поездке на соседний луг за щавелём. -Но сначала пройдем через весь лес, потом через Молочную реку, потом через земли Змея Горыныча, а там и до замка рукой подать.

-Рукой подать, -повторил Дубыня и посмотрел на свою руку, которая была размером с небольшую дубину. -Если моей рукой подать, то, может, и вправду недалеко. А если чьей-нибудь другой...

Он не договорил, потому что Увалень внезапно зевнул с таким грохотом, что с ближайшей яблони посыпались яблоки. Одно из них попало прямо в лоб Алёше Поповичу, который как раз настраивал зеркальце. Алёша, будучи профессионалом, даже не поморщился, только пробормотал: «Отлично, яблоко -символ плодородия, оставим в кадре».

Наконец, после долгих сборов, прощальных напутствий и последнего наставления от Ильи Муромца («Ежели что, сразу шлите вестника, а ещё лучше -заполняйте форму семь дробь пять, она как раз для таких случаев»), троица выехала за ворота Богатырской Палаты. Впереди на гнедом мерине ехал Фома, сзади на серой кобылке -Василиса, а замыкал процессию Дубыня на Увальне, который наконец-то проснулся и теперь шёл таким медленным шагом, что за ними увязалась утка с выводком утят. Утята, впрочем, быстро отстали, потому что Увалень, хоть и был медлителен, делал шаги длиной в полтора аршина каждый.

Городские ворота остались позади, и дорога потянулась через предместье, где в это утро было тихо и пустынно, только одинокая старуха вешала на забор мокрое бельё. Увидев богатырей, она перекрестилась и крикнула:

-Спаси вас Велес, сынки! А ежели Кощея увидите, передайте, что я ему ещё за прошлый год козу не простила!

-Передадим, -пообещал Фома, хотя понятия не имел, о какой козе идёт речь.

За предместьем начался лес. Вернее, не совсем лес, а так, редколесье, где деревья стояли на почтительном расстоянии друг от друга, словно стеснялись собственной корявости. Солнце только-только поднялось над верхушками, и косые лучи пробивались сквозь листву, рисуя на земле золотые пятна. Дорога была песчаная, укатанная, и Увалень на ней пошёл чуть веселее, хотя всё равно с таким видом, будто исполнял большое одолжение.

Василиса ехала молча, поглядывая то на спину Дубыни, то на амулет, который висел у неё на груди. Амулет грел кожу сквозь рубаху, и это было странно, потому что серебро обычно холодное. Она думала о таинственном незнакомце, который прислал ей письмо. Хотя почерк был явно женский, и стихи, хотя и корявые, выдавали девичью руку. «Кто же это? -гадала Василиса. -Может, царевич? Но царевич не мог меня видеть, я всё время был в шлеме. Разве что...» Она вспомнила, как вчера снимала шлем во дворе и поправляла волосы. Неужели кто-то подглядел? Сердце её сжалось от страха и странного, непонятного волнения.

Фома, напротив, был весел и даже что-то мурлыкал себе под нос. Дела его шли прекрасно: он был не просто беглецом от кредиторов, а Великим послом с грамотой за пазухой, и впереди маячило приключение, из которого, если правильно разыграть карты, можно выйти с немалой прибылью. Правда, Кощей представлял некоторую проблему, но Фома справедливо рассуждал, что если уж он сумел продать князю мазь из гусиного жира, то и с Бессмертным как-нибудь договорится.

Так они проехали около часа. Лес постепенно густел, деревья подступали всё ближе к дороге, и скоро вокруг стало сумрачно, хотя солнце ещё стояло высоко. Дорога сузилась, и теперь лошадям приходилось идти гуськом. Фома, ехавший первым, вдруг заметил впереди что-то странное: поперёк дороги, на высоте человеческого роста, была натянута тонкая, почти невидимая верёвка. К верёвке была привязана берестяная табличка с надписью, сделанной крупными, но какими-то дёргаными буквами.

-Стойте, -сказал Фома, осаживая коня. -Тут что-то написано.

Дубыня и Василиса подъехали ближе. Табличка гласила:

«Трактъ перекрыть. Проходъ и проездъ воспрещонъ безъ спеціальной лиценціи, выдаваемой лично мною, Соловьёмъ-Разбойникомъ. Нарушители будутъ обсвистаны и оштрафованы. Такса за проходъ -три золотыхъ съ рыла, съ клюва -пять, а съ сундука -по договорённости».

-Соловей-Разбойник, -прошептал Дубыня и почему-то начал теребить пальцами гриву Увальня. -Я про него слышал. Он свистит так, что деревья гнутся. У меня, наверное, уши заболят. У меня, знаете ли, уши очень чувствительные. Один раз в лесу филин ухнул, и я три дня плохо слышал на левое ухо.

-Не дрейфь, -сказал Фома, хотя сам слегка побледнел. -Свистит, значит, лёгкие здоровые. А раз лёгкие здоровые, то и договориться можно. Я, если хочешь знать, один раз продал пару сапог самому Лешему, и ничего, остался жив и даже с прибылью.

-А Леший-то тут при чём? -спросила Василиса, которая никогда не слышала, чтобы Леший носил сапоги.

-При том, -ответил Фома, не уточняя, -что с каждым можно найти общий язык, было бы желание. И деньги. Или хотя бы обещание денег.

Не успел он закончить, как откуда-то сверху, с высокой сосны, раздался звук. Он был похож одновременно на скрип несмазанного колеса, на крик разбуженного среди зимы петуха и на звук, который издаёт чайник, когда из него выкипает вся вода, а он всё ещё стоит на огне. Это был свист. Но какой!

Свист этот начался низко, почти на грани слышимости, так что у Дубыни сразу зачесалось в ушах, потом поднялся на октаву выше, и у Фомы зашевелились волосы под шапкой, потом взлетел до такой пронзительной ноты, что Увалень, до того мирно дремавший на ходу, внезапно подпрыгнул на месте и издал звук, больше всего напоминающий икание бегемота. Серая кобылка под Василисой захрапела и попятилась. Гнедой мерин Фомы присел на задние ноги, и Фома едва не вылетел из седла, но успел схватиться за гриву, за что конь немедленно укусил его за рукав.

-Эй! -закричал Фома, обращаясь к сосне. -Полегче! У нас тут дипломатическая миссия!

Свист оборвался, и на нижнюю ветку сосны, свесив ноги, уселся человек. Впрочем, человеком его можно было назвать лишь условно. Росту он был небольшого, но какой-то весь скрюченный, словно его долго держали в свёрнутом виде, а потом забыли распрямить. Одет он был в длинный балахон серо-зелёного цвета, который волочился по веткам и был весь в репейниках. На голове красовалась шапка, напоминающая опрокинутое гнездо, из которой торчали во все стороны птичьи перья -не столько для красоты, сколько, видимо, для маскировки. Лицо у него было узкое, с длинным носом и маленькими, близко посаженными глазами, которые смотрели на мир с выражением вечной обиды. В руках он держал берестяной свиток, свёрнутый в трубочку.

-Кто такие? -спросил Соловей-Разбойник голосом, который на удивление не соответствовал его свисту: тихим, сиплым. -Почему без лицензии? Нарушаем, стало быть, установленный порядок.

Фома оправил кафтан и принял самый важный вид, на какой был способен. Он привстал в стременах и, указывая на свой колокольчик, сказал:

-Перед вами, милостивый государь, Великий посол Мелкоземелья, направляющийся с чрезвычайной миссией к самому Кощею Бессмертному. Имею при себе грамоту за подписью главы Богатырской Палаты. А посему требую беспрепятственного пропуска, ибо послы, согласно международным договорам, обладают неприкосновенностью.

Соловей выслушал эту речь с выражением глубокого скепсиса на лице. Он почесал нос концом свитка и ответил:

-Посол, говоришь? А почему тогда колокольчик на шапке, как у шута горохового? Послы, я слыхал, ездят с охраной, с гербами, с трубачами. А у вас что? Один -малиновый, как ярмарочный зазывала, второй -с пяльцами, а третий вообще мальчишка, у которого усы ещё не выросли. Какие же вы послы? Вы самозванцы.

Дубыня, услышав про пяльцы, обиделся. Он хотел было возразить, что вышивание -это не порок, а даже наоборот, развивает мелкую моторику и успокаивает нервы, но в этот момент Соловей вдруг закашлялся. Кашель у него был такой, что с сосны посыпалась хвоя, а сам он покраснел и схватился за горло.

Дубыня мгновенно забыл про обиду. Он с неожиданным для своих габаритов проворством соскочил с Увальня (конь от неожиданности открыл оба глаза) и подошёл к сосне, задрав голову.

-Простите, уважаемый, -сказал он, -но ваш кашель меня как медика настораживает. Вы позволите взглянуть на ваше горло?

Соловей, откашлявшись, подозрительно посмотрел вниз.

-Какой ещё медик? -просипел он.

-Я, -скромно ответил Дубыня. -Лесной медик, специалист широкого профиля. Лечил белок, ежей, одного барсука с мигренью и трёх дятлов с сотрясением мозга. Горло, правда, не лечил ни разу, но принцип везде одинаковый: смотрим, что красное, мажем чем-нибудь мягким и даём покой. Позвольте, я поднимусь?

Не дожидаясь разрешения, Дубыня ухватился за нижнюю ветку, подтянулся (сосна жалобно скрипнула) и через мгновение уже сидел на ветке рядом с опешившим Соловьём. Тот от неожиданности даже не свистнул, а только открыл рот.

-Так, -сказал Дубыня, заглядывая туда, как в пещеру. -Ну, как я и думал. Миндалины красные, язычок отёкший, задняя стенка глотки воспалена. У вас, батенька, хронический ларингит. И, судя по голосу, вы им страдаете уже не первый год.

Соловей, который никак не ожидал, что его будут осматривать прямо на дереве, растерялся. Он хотел было возмутиться, но вместо этого как-то жалобно сказал:

-Да, горло болит. Особенно по утрам. И свистеть уже не могу, как раньше. Раньше я как свистну -деревья гнулись, а теперь... -Он показал вниз, где трава даже не шевелилась. -Один свист, а не свист.

-Это всё от перенапряжения связок, -авторитетно заявил Дубыня. -Я вам выпишу медовый компресс на ночь, тёплое питьё и полный покой. И главное -не свистеть хотя бы неделю. А ещё лучше целых две.

-Не свистеть? -Соловей посмотрел на него с ужасом. -А как же я тогда разбойничать буду? У меня всё хозяйство на свисте держится. Если я свистеть перестану, меня ж никто бояться не будет. Меня ж тогда даже зайцы не испугаются.

Фома, который снизу внимательно слушал этот разговор, вдруг оживился. В его голове, щёлкавшей сейчас, как счёты у опытного менялы, сложилась некая комбинация. Он слез с коня, подошёл к сосне и, задрав голову, сказал:

-Послушайте, уважаемый Соловей, а вы никогда не думали сменить профессию?

-На какую? -недоверчиво спросил Соловей. -Я, окромя как свистеть и пугать, ничего не умею.

-А петь вы умеете? -спросил Фома.

Соловей замер. Потом его лицо, до того выражавшее только обиду и недоверие, вдруг озарилось давно забытым светом. Он выпрямился на ветке, поправил шапку и сказал совершенно другим голосом -звучным, чистым, бархатистым, который, казалось, шёл откуда-то из глубины его существа:

-Петь? Да я, мил-человек, был первым тенором княжеского хора! Меня сам Владимир Красное Солнышко за голос жаловал! Я ему на пирах такое выводил, что бояре плакали, а послы заморские говорили, что в их странах даже соловьи так не поют.

-И что же случилось? -спросила Василиса, которая тоже подъехала поближе.

Соловей помрачнел.

-Интриги, -сказал он горько. -Завистники. Был там один бас, Прошка Козлодоев, который вечно мне завидовал. Он князю нашептал, что я, дескать, слишком много о себе понимаю, что гонору у меня больше, чем голосу. И выгнали меня из хора. С тех пор я здесь, в лесу, разбоем промышляю. А голос... голос стал пропадать. То ли от сырости, то ли от обиды.

Фома переглянулся с Дубыней. Дубыня всё ещё сидел на ветке и держал в руке приготовленный из какой-то тряпицы самодельный компресс.

-А что, если нам помочь друг другу? -предложил Фома. -Вы нас пропускаете, а я, в свою очередь, обещаю вам устроить сольный концерт при княжеском дворе. Я, знаете ли, не только посол, но ещё и в некотором роде продюсер. У меня связи. Я могу поговорить с Алёшей Поповичем, а он уж организует прямую трансляцию на всё Мелкоземелье. Вернётесь на сцену триумфально. А завистника вашего мы устыдим публично. Как вам такая сделка?

Соловей слушал, и в его маленьких глазах загорался огонь, который загорается у артиста, когда ему говорят, что его талант всё ещё нужен публике. Он спрыгнул с ветки (приземлился довольно ловко для человека, у которого, по его же словам, всё болело) и подошёл к Фоме.

-А не обманешь? -спросил он, заглядывая ему в глаза. -Я, знаешь ли, обманов навидался. Мне один тут тоже обещал устроить прослушивание к заморскому королю, а оказался просто сборщиком податей.

Фома вытащил из футляра грамоту и показал печать.

-Видишь? Печать Богатырской Палаты. С этой печатью не шутят. Если я обещаю, значит, сделаю. Вернёмся от Кощея, я лично похлопочу перед князем.

Соловей долго смотрел на печать, потом перевёл взгляд на Дубыню, который уже спустился с дерева и теперь аккуратно прикладывал к горлу разбойника медовый компресс, закрепляя его полоской ткани. Потом посмотрел на Василису, которая всё это время молча сидела в седле и размышляла о том, как странно устроена жизнь: едешь к Кощею, а вместо битвы попадаешь на медицинский осмотр и переговоры о концерте.

-Ну, ежели так, -сказал Соловей и вдруг улыбнулся. Улыбка у него была неожиданно добрая и какая-то беззащитная, несмотря на разбойничью шапку и балахон в репейниках. -Тогда другое дело. Тогда проезжайте, гости дорогие.

Он порылся в складках балахона и достал большой кусок бересты, на котором тем же дёрганым почерком, что и на табличке, было выведено:

«Предъявителю сего -свободный проходъ по всему тракту и окрестностямъ. Соловей-Разбойникъ, бывшій теноръ, а ныне -другъ и покровитель странствующихъ артистовъ».

И ниже сияла размашистая подпись, похожая на автограф.

-Это охранная береста, -пояснил Соловей. -С ней вас никто в здешних лесах не тронет. Меня тут вся нечисть уважает. Даже леший со мной советуется по вопросам музыкального оформления своих троп. Так что смело езжайте.

Фома с поклоном принял бересту и спрятал её в тот же футляр, где лежала грамота. Теперь у него было два важных документа, и от этого он чувствовал себя почти неуязвимым.

-А можно я ещё кое-что попрошу? -вдруг сказала Василиса, спешиваясь.

-Проси, -кивнул Соловей, который теперь пребывал в самом благодушном настроении.

Василиса вытащила меч (что был ей великоват) и, прищурившись, посмотрела на сосну, с которой Соловей недавно слез.

-Вон, на верхней ветке, шишка висит. Если я её собью с одного удара, вы разрешите мне называть это моим первым подвигом? А то, понимаете, ехать к Кощею без единого подвига, как-то несолидно.

Соловей хмыкнул и кивнул. Василиса размахнулась (меч описал в воздухе довольно кривую дугу), и -о чудо! -лезвие, чиркнув по коре, срезало шишку, которая кубарем полетела вниз и упала прямо в раскрытую ладонь Дубыни.

-Вот это да! -восхитился Соловей. -Ай да мальчишка! Ай да удалец! Из тебя, парень, толк выйдет. Может, тебе тоже в артисты податься? С таким-то глазомером.

-Нет уж, -пробормотала Василиса, краснея. -Я лучше мечом.

Она подошла к Дубыне, и тот протянул ей шишку, как драгоценность.

-Держи, -сказал он. -Первый трофей. Я в детстве тоже любил шишки собирать. У меня до сих пор где-то в лесу коллекция лежит, по видам и размерам. Вот эта, -он повертел шишку в пальцах, -еловая, трёхлетняя. Хороший экземпляр. Если её посадить, может вырасти целое дерево.

Василиса взяла шишку и бережно положила в карман. Впервые за всё время она почувствовала, что не зря надела мужской кафтан.

Прощание с Соловьём вышло тёплым и даже слегка сентиментальным. Соловей ещё раз напомнил про медовый компресс, Дубыня пообещал прислать ему подробные рекомендации по уходу за горлом, Фома подтвердил свои намерения насчёт концерта, а Василиса молча пожала Соловью руку. Когда троица снова тронулась в путь, Соловей стоял на пне и махал им вслед берестяным свитком.

-Возвращайтесь! -кричал он. -И помните: если что -свистите!

-Только ты не свисти, -отозвался Дубыня, -тебе вредно!

Соловей рассмеялся, закашлялся, схватился за горло и быстро замотал на нём компресс.

Дорога снова петляла между деревьями, и скоро фигура Соловья скрылась из виду. Некоторое время ехали молча. Фома что-то подсчитывал в уме, Дубыня напевал ту же колыбельную, что и раньше, а Василиса смотрела на шишку в своей руке и улыбалась.

-Знаете, -сказала она вдруг, -а ведь это и правда был подвиг. Ну, не мой, а наш общий. Мы не стали с ним драться, не стали обманывать (ну, почти), а помогли. Может, так и надо с врагами? Может, их сперва надо лечить, а уж потом, если не поможет, -мечом?