Богатыриада, или Трое против нечисти

Голова была круглая, покрытая редкими рыжеватыми волосами, которые торчали в разные стороны, как солома на старой крыше. На лице, там, где у нормальных людей располагаются два глаза, красовался один -большой, выпуклый и чрезвычайно выразительный, цвета переспевшего крыжовника. Одет обладатель головы был в длинный балахон неопределённого цвета, который когда-то, вероятно, был зелёным, но с тех пор повидал столько всего, что теперь напоминал скорее карту неизвестной местности с пятнами и разводами. В руках он держал свёрнутую в трубочку бересту и маленькую кожаную сумочку, из которой доносилось позвякивание.

-Добрый вечер, -сказала голова, выбираясь из лопухов. -Прошу прощения, что без приглашения. Я услышал поэму и не мог удержаться. У вас тут, я вижу, творческий вечер? Я, знаете ли, сам немножко артист. В некотором роде.

Дубыня и Фома уставились на пришельца. Василиса, которая всё ещё держала меч, опустила его, но на всякий случай не убрала в ножны.

-Вы кто? -спросил Фома, прищурившись. -Что-то я вас не припомню. Хотя лица я запоминаю хорошо, особенно если на них есть что-то особенное. А у вас, простите, глаз один. Это что, врождённое или приобретённое?

-Это профессиональное, -ответил гость, вылезая окончательно и отряхивая балахон от лопушиных колючек. -Меня зовут Лихо. Лихо Одноглазое. Может, слышали? Я, знаете ли, довольно известен в определённых кругах. Выступаю с юмористической программой. Вот, -он потряс берестой, -новый материал. Хотел испытать на благодарной публике, а то в лесу, сами понимаете, публика неблагодарная. Медведи не смеются, лисы хихикают не там, где надо, а зайцы вообще засыпают на середине шутки.

-Вы юморист? -переспросила Василиса, убирая наконец меч. -То есть, вы рассказываете шутки?

-Именно, -Лихо просиял, и его единственный глаз засверкал, как начищенный самовар. -Я рассказываю шутки. И не просто шутки, а шутки особого свойства. Они, знаете ли, немного... волшебные. Когда я их рассказываю, с людьми что-то происходит. Не всегда хорошее, но всегда смешное. Во всяком случае, мне смешно. А это главное, правда?

Никто не ответил. Дубыня инстинктивно попятился, заслонив собой берёзу (та по-прежнему стояла безучастно). Фома, напротив, подался вперёд: он почуял возможность если не заработка, то хотя бы развлечения.

-Что ж, -сказал он, -давай свои шутки. Только учти: у нас тут люди серьёзные, на ответственной миссии. Если шутка окажется плохой, пеняй на себя.

-О, она не плохая, -заверил Лихо, усаживаясь на пень и разворачивая бересту. -Она, может быть, лучшая в моём репертуаре. Я её три недели сочинял. Называется «Змей Горыныч и черепаха». Готовы?

-Готовы, -сказал Фома за всех.

Лихо откашлялся (кашель у него был такой, словно кто-то тряс мешок с гвоздями) и начал:

-Значит, приходит Змей Горыныч к лекарю и говорит: «Доктор, у меня проблема. Каждое утро, когда я просыпаюсь, у меня все три головы болят». А лекарь ему говорит: «А вы, батенька, не пробовали спать не на трёх подушках, а на одной?» А Змей отвечает...

Что именно ответил Змей, никто не узнал, потому что в этот момент Дубыня вдруг громко икнул. Икота у него была необычная: она звучала как трубный глас, только очень короткий и какой-то вопросительный. Сразу за первым «ик» последовал второй, потом третий, и скоро Дубыня икал с частотой примерно раз в три секунды, причём каждый раз его тело подпрыгивало, а Увалень, спавший неподалёку, вздрагивал и открывал один глаз.

-Это... ик... что такое? -проговорил Дубыня, хватаясь за грудь. -У меня... ик... никогда не было... ик... такой икоты!

-Это шутка действует, -пояснил Лихо с гордостью. -Я же говорил: они у меня волшебные. Вы смеётесь не ртом, а всем организмом. Очень полезно для пищеварения, между прочим.

Но на этом действие шутки не закончилось. Фома, который сперва только улыбался, вдруг схватился за уши и скривился, словно ему в оба слуховых прохода одновременно засунули по комару. В ушах у него зазвенело, да так, что он перестал слышать и собственную речь, и икоту Дубыни, и треск костра, а слышал только высокий, непрерывный, пронзительный звон, похожий на тот, что издаёт пустой медный таз, если по нему ударить деревянной ложкой и тут же прижать к уху.

-А? Что? -закричал Фома. -Я ничего не слышу! В ушах звенит! Что ты с нами сделал, одноглазый?

-Это побочный эффект, -сказал Лихо, ничуть не смутившись. -У некоторых людей звенит в ушах, у некоторых икота, у некоторых чешутся пятки. Индивидуальная реакция. Но согласитесь, шутка-то хорошая! Я её ещё не дорассказал, кстати. Там дальше самое смешное: лекарь говорит Змею...

-Не надо! -крикнула Василиса. -Хватит!

Она схватила с земли свой сапог (что она сняла, потому что натёрла ногу) и с размаху метнула его в Лиха. Сапог, описав в воздухе дугу, попал прямо в бересту, которую Лихо держал перед собой. Береста с треском разорвалась, Лихо кубарем скатился с пня, а сумочка, висевшая у него на поясе, раскрылась, и оттуда высыпались какие-то маленькие свитки. Один из них подкатился к ногам Василисы. На нём было написано: «Сборникъ лучшихъ шутокъ Лиха Одноглазаго. Выпускъ 17. Не читать натощакъ и въ присутствіи беременныхъ».

-Ты! -Лихо вскочил, отряхиваясь. -Ты испортил мой материал! Мой лучший номер! Я его три недели сочинял, советовался с филином, репетировал перед пнём! А ты... сапогом!

-Извините, -сказала Василиса, хотя по её тону было ясно, что она ни капли не сожалеет. -Но ваша шутка превратила моего друга в икающий колокол, а второго друга в глухого тетерева. Это не юмор. Это оружие.

-Это юмор, -возразил Лихо, подбирая с земли свитки. -Просто не все способны его понять. Нужна, знаете ли, определённая душевная организация. У вас, я вижу, организация простая, крестьянская. Вам бы всё мечом да сапогом. А настоящее искусство требует тонкости восприятия.

Дубыня тем временем продолжал икать. Теперь он икал так сильно, что от каждого толчка с деревьев срывались листья. Берёза, которой он читал поэму, потеряла три жёлтых листочка, и они, кружась, опустились на траву. Фома, всё ещё страдая от звона, пытался прочистить уши пальцем, что помогало примерно так же, как помогает зонтик при наводнении.

-Уходите, -сказала Василиса, поднимая второй сапог. -Или я повторю. И на этот раз буду целиться не в бересту.

Лихо обиженно засопел. Его единственный глаз сверкнул, и в этом сверкании промелькнуло то, что не предвещало ничего хорошего. Он собрал свои свитки, засунул их в сумочку и, пятясь, отошёл к кустам.

-Вы ещё пожалеете, -сказал он. -Вы ещё вспомните этот вечер. Я, знаете ли, обид не прощаю. У меня память, как у слона. То есть как у того, кто видел слона и запомнил. В общем, долгая память. Мы ещё встретимся.

-Обязательно, -ответил Фома, который к тому времени начал различать отдельные слова. -Только сначала вылечи мои уши, а?

-Сами вылечатся, -буркнул Лихо и, повернувшись, исчез в зарослях. Вслед ему полетел запах -странный, серный, с примесью чего-то цветочного, как будто кто-то поджёг одновременно кучу старых листьев и букет ромашек. На поляне стало тихо. Только Дубыня всё ещё икал, но уже реже и тише.

-Ну и дела, -сказал Фома, тряхнув головой. Звон в ушах понемногу стихал, сменяясь лёгким шумом, как после долгого купания. -Это что же получается? Мы тут, можно сказать, сразились с врагом. Причём враг этот -комик-неудачник с волшебными шутками. Я такого даже на ярмарке не видел, а я на ярмарке всякое видел.

-Он не неудачник, -сказала Василиса, поднимая с земли ту самую брошюру, которая выпала из сумочки Лиха. -Он просто... ну, своеобразный. Смотрите, что тут написано.

Она раскрыла свиток и прочитала вслух:

«Лихо Одноглазое представляетъ: шутки, анекдоты и весёлыя исторіи для всей семьи. Предупрежденіе: смехъ вызываетъ побочные эффекты, включая, но не ограничиваясь: икоту, звонъ въ ушахъ, чесотку, крапивницу, выпаденіе волосъ, внезапное кукареканье и лёгкое головокруженіе. Авторъ за послѣдствія не отвѣчаетъ».

-Ничего себе лёгкое головокружение, -прокомментировал Фома. -У меня чуть барабанные перепонки не лопнули.

-А я, -сказал Дубыня, который наконец перестал икать и теперь сидел на бревне с очень сконфуженным видом, -я, кажется, икнул ровно сто сорок три раза. Я считал, чтобы отвлечься. Мне помогало... ик... нет, не помогало. Но я считал.

-Надо будет запомнить, -заметила Василиса, -что с этим Лихом шутки плохи. В прямом смысле. Его юмор -это оружие, и он, кажется, не очень-то умеет им пользоваться. Обиделся на нас и ушёл. А обиженный юморист -это хуже, чем обиженный колдун. Колдун просто проклянёт, а этот придёт с новой шуткой и всех заиками оставит.

-Ничего, -подвёл итог Фома, потягиваясь, -будем надеяться, что наши пути больше не пересекутся. А если пересекутся, у нас есть сапоги.

Он поднял с земли сапог, которым Василиса бросила в Лиха, и вернул его владелице. Василиса обулась и села обратно к костру. Дубыня подбросил хворосту, и пламя вспыхнуло ярче, разгоняя ночные тени. Некоторое время все молчали, думая каждый о своём. Василиса -о том, что лопухи зря пострадали, они-то ни в чём не виноваты. Дубыня -о том, не обиделась ли берёза на критику поэмы. Фома -о том, как бы использовать брошюру Лиха в коммерческих целях (может, продать её какому-нибудь врагу?). А где-то в лесу, пробираясь сквозь кусты, шло Лихо Одноглазое и бормотало себе под нос новую шутку, от которой, как он надеялся, у обидчиков не просто зазвенит в ушах, а начнут расти грибы на головах. Но это, к счастью, уже совсем другая история.

Глава девятая. Ковен Ягинь: франшиза «Избушка-Кроссовер», или Как навигационный клубок чуть не увёл не в ту сказку

Утро на Молочной реке наступило такое тихое и туманное, что даже комары, обычно просыпавшиеся ни свет ни заря, решили взять выходной. Туман стелился над водой плотным белым одеялом, из которого торчали только верхушки камышей, похожие на вязальные спицы. Где-то в этом тумане квакала лягушка, но не просто так, а с какой-то задумчивой, почти философской интонацией, словно она решала сложный вопрос о смысле бытия, но никак не могла прийти к окончательному выводу.

Дубыня проснулся первым, что было неудивительно, потому что он вообще спал мало и чутко, как все люди, привыкшие к одиночеству в лесу. Ему всё время казалось, что кто-то нуждается в его помощи: то ли берёза, которой, возможно, холодно, то ли муравей, который заблудился, то ли филин, который слишком громко ухает, потому что у него болит горло. Сейчас, впрочем, никто не нуждался, и Дубыня просто сидел у погасшего костра, перебирая свои травяные сборы. Он раскладывал их по маленьким мешочкам, подписанным корявым, но старательным почерком: «Отъ кашля», «Для суставовъ», «Отъ безсонницы», «Просто пахнетъ хорошо». Последний мешочек он понюхал сам и удовлетворённо кивнул.

Василиса проснулась второй. Она спала, завернувшись в плащ, и первым, что она увидела, открыв глаза, была широкая спина Дубыни, склонённая над травяными мешочками. Солнце ещё не взошло, но небо уже посветлело, и в этом предутреннем свете Дубыня казался ещё больше, чем обычно, словно гора, которая решила немного посидеть у реки, прежде чем окончательно стать горой. Василиса смотрела на него и думала, что, наверное, именно так выглядит настоящий покой: когда кто-то большой и надёжный сидит рядом и сортирует травы, а ты можешь просто лежать и знать, что всё хорошо. Потом она вспомнила, что она вообще-то переодетый оруженосец, а не девица, которой положено мечтать, и резко села, отчего плащ свалился и пришлось ловить его обеими руками.

-Доброе утро, -сказал Дубыня, не оборачиваясь. -Как спалось? У вас, я заметил, подёргивалась левая бровь во сне. Это бывает от переутомления. Я могу заварить успокоительный сбор.

-Не надо сбора, -буркнула Василиса. -Я не переутомлялся. Просто сон был... беспокойный.

На самом деле сон ей приснился странный: будто бы они с Дубыней идут по бескрайнему полю, и он читает ей поэму, но не про берёзу, а про неё, и в поэме этой она оказывается вовсе не оруженосцем Васей, а заколдованной царевной, которую нужно расколдовать, но Дубыня никак не может подобрать нужную рифму, и от этого всё заклинание не работает. Проснулась она с чувством досады и облегчения одновременно, но рассказывать об этом, разумеется, никому не собиралась.

Фома проснулся последним. Он вообще считал, что вставать рано -это удел тех, кому нечего делать вечером, а поскольку вечером у него было много дел (он мысленно пересчитывал возможную прибыль от концерта Соловья-Разбойника, от продажи охранной бересты, от будущей награды за Рог Изобилия и от ещё дюжины не вполне определённых, но многообещающих предприятий), то и просыпаться он имел полное право позже всех. Однако холодный туман, заползший под плащ, разбудил и его.

-Ну и сырость, -проворчал он, садясь и кутаясь в кафтан. -Такое ощущение, что мы ночевали не у реки, а внутри компресса. Кстати, о компрессах: у меня от вчерашнего звона в ушах до сих пор какой-то шум остался. Как будто далеко-далеко кто-то играет на свирели, но фальшивит.

-Это пройдёт, -заверил Дубыня. -Звон в ушах, вызванный магическим юмором, обычно проходит через сутки. Если не пройдёт, я сделаю примочку из ромашки. Ромашка у меня есть.

-У тебя всё есть, -заметил Фома без всякой иронии. -Ты, Дубыня, ходячая аптека. Если бы ты ещё и деньги умел делать из ромашки, цены бы тебе не было.

-Деньги из ромашки не делаются, -серьёзно ответил Дубыня. -Я пробовал. Получается только гербарий.

Позавтракали остатками сухарей, запили молочной водой (утром она была холоднее и напоминала скорее кефир, чем сметану), свернули лагерь и двинулись дальше. Увалень, выспавшийся за троих, шёл бодрее обычного, хотя его представления о бодрости всё равно сводились к медленному переставлению ног с философским видом. Гнедой мерин Фомы, наоборот, нервничал и косил глазом на кусты, ожидал, что оттуда снова выскочит Лихо с новым анекдотом. Серая кобылка под Василисой вела себя тихо, только изредка фыркала на бабочек, которых в это утро было особенно много -белых, с чёрными крапинками, они кружились над дорогой, как ожившая метель.

Дорога между тем начала странно себя вести. Она, которая до сих пор шла прямо, пусть и с изгибами, вдруг принялась петлять, как заяц, уходящий от лисы. Сперва она сворачивала влево, потом резко вправо, потом делала петлю, потом ещё одну, а потом и вовсе раздваивалась, так что путникам пришлось остановиться и решать, куда ехать.

-Это неспроста, -заметил Дубыня, оглядывая развилку. -В лесу дороги сами по себе не двоятся. Это либо магия, либо чья-то шутка.

-Если это шутка Лиха, -мрачно сказал Фома, -я лично скормлю ему его же брошюру. Вместе с семнадцатым выпуском и приложением.

-Это не Лихо, -возразила Василиса. -Лихо оставляет запах серы, а тут пахнет... -она потянула носом воздух, -...пахнет сушёными травами, немножко дымом и ещё чем пахнет в кладовке у знахарки.

-В точку, -подтвердил Дубыня, который тоже принюхался. -Травы я узнаю́: зверобой, душица, немного шалфея и... и что-то ещё, очень знакомое. Кажется, мухомор. Но мухомор в таких случаях используют только для...

Он не договорил, потому что дорога под ними вдруг дрогнула. Не в переносном смысле, а в самом прямом: земля под копытами лошадей пошла волнами, как вода от брошенного камня, и кусты впереди раздвинулись, открывая проход, которого секунду назад не было. За кустами обнаружилась поляна, а на поляне то, что любой житель Мелкоземелья опознал бы с первого взгляда, даже если бы его разбудили среди ночи.

Это была избушка. Вернее, это был целый посёлок избушек, выстроившихся полукругом, как грибы вокруг старого пня. Избушки были разные: одна -классическая, на курьих ножках, с резными ставнями и трубой, из которой валил зелёный дым; вторая -поменьше, на утиных лапах, с соломенной крышей и вывеской «Филиалъ»; третья -совсем крошечная, на воробьиных ножках, которая подпрыгивала на месте и чирикала. Но главная избушка, стоявшая в центре, была не на курьих ножках. Она была на четырёх мощных лапах, покрытых бурой шерстью, и эти лапы не просто держали избушку, а ещё и переминались, как у коня, который застоялся в стойле. Вывеска над дверью гласила:

«Ковенъ Ягинь. Франшиза «Избушка-Кроссоверъ». Главный офисъ. Генеральная Яга -Клавдія Горыновна. Приёмъ круглосуточный. Безъ стука не входить -избушка кусается».

-Ничего себе, -выдохнул Фома, и глаза его загорелись особым огнём, ведь он увидел нечто грандиозное в коммерческом смысле. -Франшиза! Я слышал про Ковен, но чтобы франшиза... Это ж какая прибыль!

-Ты о чём? -спросила Василиса.

-О том, что Баба Яга -это теперь не просто бабка в ступе, а целая сеть. Как корчмы у купца Перепетуя, только вместо пива, ворожба. Понимаешь? Франшиза -это когда у тебя одна избушка работает, а все остальные платят тебе за то, что они тоже избушки. Это ж золотое дно!

-Золотое дно у нас впереди, -проворчала Василиса. -И лучше бы нам его не касаться. Я про Ковен слышала от няньки: они, конечно, помогают, но и спросить могут такое, что потом век не расплатишься.

-Ничего, -отмахнулся Фома, -я сам кого хочешь уговорю. У нас задача: раздобыть дорогу к Кощею. Яга -это как раз тот, кто знает все дороги, включая те, которых ещё нет.

Он решительно направил коня к главной избушке, но не успел сделать и трёх шагов, как дверь распахнулась, и на пороге возникло существо, при виде которого даже Увалень попятился. Существо было ростом с Фому, но значительно шире в плечах, одето в аккуратный серый сарафан, подпоясанный ремешком с бляхой, на которой было выгравировано: «Ковенъ-Сервисъ». Лицо у существа было круглое, румяное и чрезвычайно деловитое, а на носу сидели очки в тонкой оправе, придававшие ему сходство с очень строгой совой.

-Здравствуйте, посетители, -сказало существо голосом, в котором не было ни капли волшебства, зато было очень много административного ресурса. -Вы по записи или в порядке живой очереди?

-Мы... -начал Фома.

-Если без записи, то ожидайте, -перебило существо. -Сейчас обеденный перерыв, но вы можете пока заполнить анкету. И не забудьте указать, к какой именно Яге вы хотите попасть: к Клавдии Горыновне, к Марфе Степановне, к Акулине Терентьевне или к практикантке Нюше.

-Мы вообще-то просто спросить дорогу, -вставила Василиса.

-Дорогу спрашивают в окошке номер три, -ответило существо, и на его лице не дрогнул ни один мускул. -Окошко номер три -это вон та избушка на утиных лапах. Но там сегодня выходной по техническим причинам: утка линяет. Так что либо заполняйте анкету на приём к Клавдии Горыновне, либо ждите завтра.

Фома, который терпеть не мог бюрократии, но зато прекрасно знал, как с ней бороться, извлёк из футляра посольскую грамоту и потряс ею перед носом существа.

-Мы -посольская миссия Мелкоземелья, -сказал он тем самым голосом, которым когда-то продавал мазь от лысины. -Идём по государственному делу чрезвычайной важности. А государственные дела, как вам, вероятно, известно, имеют приоритет перед обеденными перерывами.

Существо взяло грамоту, внимательно изучило печать, потом перевернуло грамоту, изучило оборотную сторону (где Илья Муромец, сам того не желая, оставил отпечаток пальца в капустном соке) и кивнуло.

-Государственное дело -это серьёзно, -признало оно. -Подождите здесь, я доложу Клавдии Горыновне. Только вы, это, ноги вытрите. У нас ковры новые.

Оно скрылось за дверью, а Василиса наклонилась к Фоме и прошептала:

-Что это за существо? Это что, тоже Яга?

-Нет, -ответил Дубыня, который всё это время молча разглядывал избушку-кроссовер с явным профессиональным интересом. -Это кикимора. Но не простая, а офисная. Я читал про таких: их приглашают на работу за стабильное жалованье и соцпакет. У неё, вон, даже ремешок с бляхой. Это корпоративный стиль.

Из-за двери послышался шум, напоминающий звук передвигаемой мебели, потом чей-то властный голос произнёс: «Пусть заходят, только пусть не дышат на папоротник, он у меня капризный», и офисная кикимора снова появилась на пороге.

-Клавдия Горыновна примут вас сейчас, -сказала она. -Проходите. И помните: руками ничего не трогать, вопросы задавать чётко, на метлу не садиться без спросу, она у нас с характером.

Внутренность главной избушки поражала воображение. Если бы Фома когда-нибудь видел современный офис, он бы сказал, что это офис. Но он не видел, поэтому просто стоял с открытым ртом. Посередине стоял большой дубовый стол, заваленный свитками, кристаллами, колбами с разноцветными жидкостями и одним очень большим бухгалтерским счётами, на костяшках которых были вырезаны руны. Вдоль стен тянулись полки с книгами, горшочками, пучками трав и какими-то банками, в которых плавало нечто, похожее на маринованные огурцы, но издававшее при этом слабое свечение. В углу, на специальном насесте, дремала длинная, берёзовая метла, с привязанным к черенку навигационным кристаллом. А за столом, в кресле, которое было одновременно и троном, и креслом-качалкой, сидела Клавдия Горыновна собственной персоной.

Она оказалась вовсе не такой, какой Василиса представляла себе Бабу Ягу по нянькиным сказкам. Никакого костяного носа, никаких бородавок, никакого крючковатого подбородка. Клавдия Горыновна была женщиной лет шестидесяти на вид, с гладко зачёсанными седыми волосами, убранными в строгий пучок, и с лицом, которое выражало одновременно глубокую мудрость и лёгкое нетерпение. Одета она была в тёмно-синий сарафан, расшитый серебряными звёздами, и в очки, которые сидели на кончике носа и всё время грозили свалиться, но держались каким-то чудом.

-Здравствуйте, -сказала она низким, хорошо поставленным голосом. -Садитесь. Чаю не предлагаю, потому что чай у меня сегодня с сюрпризом, а сюрприз ещё не готов. Вы по делу или так, поболтать?

-По делу, -ответил Фома, усаживаясь на предложенную лавку. -Мы, уважаемая Клавдия Горыновна, держим путь к Кощею Бессмертному. Нам нужна дорога. А про вас говорят, что вы знаете все дороги, какие есть, какие были и какие ещё только собираются появиться.