Богатыриада, или Трое против нечисти

-Вы первый, -сказал один из них.

-Что значит -первый? -удивился Фома. -Первый куда? Я вообще никуда не первый. Я в очереди за щами был седьмой, и то потому, что шестеро передо мной передрались.

-Вы первый вошли в дверь, -пояснил второй.

-В какую дверь? -Фома оглянулся. -Я вышел из двери, а не вошёл. Это большая разница.

Трое переглянулись. С точки зрения буквального понимания приказа, разница между «вошёл» и «вышел» действительно существовала. Но, с другой стороны, дверь была одна и та же, и человек через неё прошёл, а про то, в каком направлении он должен был двигаться, боярин ничего не говорил.

-Дверь одна, -сказал третий после паузы. -Направление не уточнено. Вы проходят через дверь первым. Вы наш.

-Что значит -ваш? -возмутился Фома, начиная догадываться, что дело принимает скверный оборот. -Я сам по себе, я ничей. Отойдите, мне нужно идти.

Но Трое уже взяли его в кольцо. Они не делали резких движений, не хватали за руки, но просто стояли так, что пройти между ними было невозможно. Фома, оценив ситуацию, решил, что сопротивление бесполезно, и вздохнул.

-Ладно, ведите, куда там вам велено. Но учтите: я лицо дипломатическое, со мной нужно обращаться уважительно.

Тем временем к дверям Богатырской Палаты приближался Дубыня. Он шёл через город медленно, потому что по дороге ему встретилось несколько интересных вещей: во-первых, телега с горшками, на которых были нарисованы цветочки, и Дубыня, большой любитель цветов, засмотрелся и чуть не упал в канаву, а во-вторых, бродячий кот, который сидел на заборе и так выразительно мяукал, что Дубыня не удержался и погладил его, после чего кот увязался за ним и теперь шёл следом, задрав хвост. В общем, к Богатырской Палате Дубыня добрался только тогда, когда Фома уже стоял под конвоем из трёх одинаковых фигур.

-Простите, -сказал Дубыня вежливо, обращаясь к человеку в малиновом кафтане (он принял Фому за кого-то вроде служащего), -я ищу, куда подать жалобу на дровосеков. Они стучат в лесу и пугают берёзу. Берёза, конечно, не жалуется, она вообще молчит, но я за неё переживаю.

Фома, который уже понял, что его втянули в какую-то историю, посмотрел на Дубыню с интересом. Гора мышц, разговаривающая о берёзе, -это было даже для Мелкоземелья необычно.

-Жалобы принимают внутри, -сказал один из Троих. -Вы второй.

-Второй? -удивился Дубыня. -Какой второй? Я вообще не считал. Я просто шёл.

-Вы второй подошли к дверям, -уточнил другой из Троих. -Первый уже здесь, -он указал на Фому. -Вы будете вторым.

-Я не против быть вторым, -миролюбиво сказал Дубыня. -Лишь бы жалобу приняли.

И он покорно встал рядом с Фомой, который смотрел на него с любопытством и некоторым облегчением: если уж влипать в неприятности, то вдвоём веселее. Кот, следовавший за Дубыней, уселся поодаль и принялся вылизывать лапу, всем своим видом показывая, что человеческие дела его не касаются.

А теперь настала очередь Василисы. Она, как мы помним, следовала за Дубыней с самого леса и всё утро пыталась набраться храбрости, чтобы к нему подойти. Но когда Дубыня остановился у дверей Палаты и встал рядом с каким-то подозрительным типом в малиновом кафтане, Василиса решила, что момент для знакомства неподходящий. Она спряталась за углом и принялась наблюдать. Однако Трое из Ларца, у которых было отличное периферийное зрение (потому что, когда вас трое, вы можете смотреть в три стороны одновременно), заметили её сразу.

-Вон, за углом, -сказал первый.

-Третий, -сказал второй.

-Или третья, -добавил третий, прищурившись.

Василиса поняла, что её обнаружили, и решила, что бежать поздно. Она вышла из-за угла и, стараясь говорить басом (что у неё получалось не очень), спросила:

-Чего вам?

-Вы подошли к дверям, -сказал один из Троих.

-Я не подходила... то есть не подходил, -поправилась Василиса, краснея. -Я просто стоял.

-Вы третий, -безапелляционно заявил второй. -Идёмте.

И Василиса, поняв, что спорить бесполезно, присоединилась к Фоме и Дубыне. Она старалась не смотреть на Дубыню, чтобы не выдать своего волнения, но Дубыня, который до этого разглядывал облака, вдруг повернулся к ней и сказал:

-А ты чего такой красный? Или ты краснеешь от природы? У меня вот один знакомый гриб был, тоже всё время краснел, а потом оказалось, что он мухомор.

Василиса чуть не провалилась сквозь землю, но, к счастью, именно в этот момент Трое из Ларца скомандовали: «За мной!» -и двинулись ко дворцу. Фома, Дубыня и Василиса, подталкиваемые с трёх сторон, последовали за ними.

Шествие это представляло собой зрелище в высшей степени примечательное. Впереди шагали трое одинаковых людей, за ними шел человек в малиновом кафтане с бубенчиками, который поминутно оглядывался, прикидывая, нельзя ли сбежать, затем следовала гора мышц с кротким выражением лица, бережно прижимающая к груди пяльцы с вышивкой, и, наконец, юный оруженосец, который спотыкался на каждом шагу, потому что пытался одновременно идти, смотреть на спину Дубыни и не встречаться взглядом с Фомой, который, кажется, начал что-то подозревать. Замыкал процессию бродячий кот с задранным хвостом.

Во дворце тем временем шло совещание. Князь Владимир, чей лоб всё ещё отдавал зеленью, но уже не чесался так отчаянно, сидел на троне и слушал доклад Ильи Муромца. Рядом стоял Добрыня Никитич со своей кожаной папкой, а Алёша Попович, сидя на подоконнике, настраивал волшебное зеркальце для прямого эфира.

-Стало быть, добровольцев пока нет, -говорил Илья, заглядывая в какую-то бумажку, которую он всё-таки вытащил из-под тектонической стопки, но она оказалась не формой допуска, а рецептом солёных огурцов, и теперь Илья пытался делать вид, что так и надо. -Жихарь обещал к обеду доставить, но Жихарю я верю меньше, чем бабке Агафье.

-Бабка Агафья, между прочим, лидирует в опросе, -заметил Алёша, не отрываясь от зеркальца. -За неё уже двадцать три голоса. Кощей отстаёт.

-При чём тут опрос? -поморщился Добрыня. -Нам нужны люди, которые пойдут к Кощею и вернут Рог. Это не шутка.

-Вот именно, -подхватил князь, потирая лоб. -Мне этот Рог нужен позарез. Во-первых, без него народ начнёт голодать, а голодный народ -это бунты, жалобы и прочие неприятности. Во-вторых, у меня скоро приём заморских гостей, а кормить их нечем. А в-третьих...

Что именно было, в-третьих, князь не договорил, потому что двери тронного зала распахнулись, и на пороге возникли Трое из Ларца. За ними, подталкиваемые в спины, ввалились Фома, Дубыня и Василиса. Кот, следовавший за процессией, проскользнул между ног и уселся прямо посередине зала, с интересом оглядывая мозаичный пол.

-Вот! -объявили Трое хором и с гордостью, как будто они доставили по меньшей мере самого Кощея связанным. -Первые, кто вошёл в двери Богатырской Палаты! Добровольцы для опасного дела!

В зале воцарилась тишина. Князь Владимир медленно перевёл взгляд с Троих из Ларца на доставленных. Илья Муромец поперхнулся и закашлялся. Добрыня поправил шлем, хотя шлем сидел идеально. Алёша Попович, забыв про зеркальце, уставился на Дубыню.

Первое, что бросалось в глаза, были габариты Дубыни. В тронном зале, с его высокими сводами и колоннами, Дубыня смотрелся особенно внушительно. Он возвышался над остальными, как дуб возвышается над кустарником, и его плечи, казалось, занимали половину дверного проёма. При этом выражение лица у него было такое добродушное и немного смущённое, словно он случайно зашёл не в ту дверь и теперь не знает, как извиниться.

-Это что такое? -спросил князь, обретя наконец дар речи.

-Добровольцы, -повторили Трое из Ларца. -Как велено. Первые вошедшие.

-Я не входил, -подал голос Фома. -Я выходил. Это совсем другое. Я вообще здесь случайно. Мне, если честно, уже пора.

-А я жалобу хотел подать, -добавил Дубыня. -На дровосеков. Они стучат. Берёза страдает.

-А я... -начал было третий (вернее, третья), но осёкся, потому что её голос дал петуха.

Князь, который слушал всё это с возрастающим недоумением, вдруг поднялся с трона и подошёл к Дубыне. Он обошёл его кругом, задрав голову (потому что Дубыня был выше князя на две головы, даже если не считать княжеской шапки), и неожиданно просиял.

-Погодите, -сказал он. - Это же то, что надо! Вы только посмотрите на него! Рост, плечи, мускулы! Это же готовый богатырь! Да с таким хоть на Кощея, хоть на кого! А что он про берёзу говорит -так это даже хорошо. Значит, душа добрая. Добрые люди, они, говорят, удачливые.

-Княже, -попытался возразить Добрыня, -но позволь, мы же даже не знаем, кто эти люди...

-Узнаем по дороге! -отмахнулся Владимир. Он уже мысленно видел, как могучий Дубыня врывается в замок Кощея, и эта картина ему очень нравилась. -А это кто, в малиновом?

- Это... это... -Фома хотел сказать «посол», но вовремя осёкся, сообразив, что послы, которых ловят у дверей и тащат в тронный зал, - это какие-то неправильные послы. -Я купец, -сказал он. -Простой купец. Торгую мазями.

-Тем лучше, -кивнул князь. -Купцы - народ хитрый, умеют договариваться. С Кощеем без хитрости никак. А это кто, мелкий?

Василиса, которую назвали «мелким», возмущённо вскинула голову, но вспомнила, что она вообще-то притворяется парнем, и только буркнула что-то неразборчивое.

- Это оруженосец, -сказал Фома, который решил, что в данной ситуации лучше держаться вместе. -Мой оруженосец. Очень, между прочим, способный.

-Отлично! -Князь хлопнул в ладоши. -Три богатыря! То, что нужно! Едете к Кощею, возвращаете Рог Изобилия, получаете награду и вечную славу. Всё просто!

-Куда едем? -переспросил Дубыня. -К Кощею? А как же дровосеки?

-С дровосеками потом разберёмся, -пообещал князь. -Сперва Кощей. Это государственное дело, важнее дровосеков.

Фома, услышав про Кощея, побледнел. Он, конечно, был аферистом, но в разумных пределах: продавать поддельные мази, выдавать себя за посла - это одно, а идти к Бессмертному злодею, который коллекционирует кости и питается, по слухам, молодостью, - это совсем, совсем другое. Он открыл было рот, чтобы сказать, что никуда не поедет, что он болен, что у него жена, дети и престарелая тётушка, но вдруг увидел лицо князя, сияющее от восторга, и понял, что отпираться бесполезно. Князь уже всё решил, и спорить с ним сейчас было всё равно что спорить с телегой, которая катится под горку.

И тут Фома сделал то, что делал всегда в минуты крайнего стресса: он упал в обморок. Не в притворный, а в самый настоящий, потому что нервы у него, несмотря на всё его притворство, были не железные. Он рухнул на мозаичный пол тронного зала, причём бубенчики на его шапке издали жалобное «дзинь», и затих.

Дубыня, увидев, что человеку плохо, немедленно бросился на помощь. Он приподнял Фому за плечи (что при его силе было всё равно что поднять пушинку) и принялся обмахивать его пяльцами с вышивкой, приговаривая:

-Воды! Человеку нужна вода! И покой! И, может быть, компресс на лоб!

Кот, сидевший посреди зала, подошёл к лежащему Фоме, обнюхал его и, видимо, решив, что ничего интересного тут не будет, улёгся рядом, свернувшись калачиком.

Василиса стояла, не зная, что делать. Ей очень хотелось помочь Дубыне, но она боялась выдать себя. Кроме того, она всё ещё переваривала известие о том, что они, кажется, только что стали богатырями и должны идти к Кощею. С одной стороны, это было именно то, о чём она мечтала: опасное приключение, возможность проявить себя. С другой -компания подобралась странная: один всё время врёт, второй разговаривает с деревьями, а она сама вообще скрывает, кто она такая.

Князь Владимир между тем был совершенно счастлив. Он вернулся на трон и велел немедленно готовить грамоту о назначении трёх новых богатырей на поиски Рога Изобилия. Илья Муромец хмуро смотрел на происходящее, но возражать не стал: приказ есть приказ, а добровольцы -вот они, хоть и не совсем в том виде, в каком он ожидал. Добрыня что-то записывал в свою папку, периодически качая головой. Алёша Попович уже настраивал зеркальце на крупный план Дубыни, бормоча что-то про «отличный кадр» и «народ это полюбит».

А Трое из Ларца, исполнив приказ, тихо удалились обратно в свой чулан, где ещё долго обсуждали, правильно ли они всё сделали, и пришли к выводу, что в целом правильно, хотя насчёт направлений движения через дверь стоило бы уточнить в следующий раз. Но это, как известно, уже совсем другая история.

Глава четвёртая. Брифинг у Алёши Поповича, или Как правильно улыбаться, когда тебя съесть хотят

Утро в Мелкоземелье начиналось не с петухов, потому что петухи в княжеском хозяйстве были переведены на удалённую работу: ещё при деде Владимира выяснилось, что один петух кричит в три, второй в четыре, а третий вообще в полночь, подражая сове, и от этого во дворце постоянно путали время. Петухов отправили в дальний курятник, а вместо них завели солнечные часы, которые, правда, в пасмурную погоду показывали всё что угодно, кроме правильного времени, но это считалось меньшим злом. Словом, когда Фома Забубенный открыл глаза, он понятия не имел, который час, но зато прекрасно знал, что голова у него болит, спина затекла, а во рту такой вкус, будто он всю ночь жевал прошлогоднюю бересту.

Он лежал на широкой дубовой скамье в одном из покоев Богатырской Палаты, куда его вчера перенесли после обморока. Под головой у него обнаружился валик, набитый сеном и пахнущий мятой, а на лбу пристроилась влажная тряпица, которая сползла на нос. Фома снял тряпицу, сел и огляделся. Комната была небольшая, но светлая, с окошком, в которое заглядывала любопытная ветка яблони. У стены стоял Дубыня, который, судя по всему, провёл здесь всю ночь: он сидел на сундуке, склонившись над своими пяльцами, и вышивал при свете тонкой лучинки. Лучника потрескивала, тени метались по стенам, а Дубыня тихонько напевал себе под нос нечто заунывное, что при ближайшем рассмотрении оказалось колыбельной.

-Ты чего не спишь? -прохрипел Фома, пытаясь принять вертикальное положение. Получилось не сразу, потому что спина действительно затекла, а скамья была рассчитана на человека куда более короткого.

-Я сплю, -отозвался Дубыня, не поднимая головы. -Только урывками. Мне гороскоп велел сегодня быть осторожным с поясницей. А у вас, между прочим, пульс был неровный, я считал.

-Ты считал мой пульс? -изумился Фома. -Зачем?

-На всякий случай. Я, знаете ли, немного разбираюсь в медицине. Когда живёшь в лесу один, поневоле научишься и пульс считать, и компрессы делать. У меня там один барсук был с мигренью, так я его вылечил. Правда, он потом перестал рыть норы и начал читать стихи, но это, наверное, побочное действие.

Фома хотел было уточнить про барсука, который читает стихи, но решил, что это подождёт. Вместо этого он осторожно спросил:

-А что вчера было? Я помню только, что этот... лысый, то есть князь... и потом темнота.

-Вы упали в обморок, -охотно объяснил Дубыня. -Прямо на мозаичный пол. Я хотел вас поднять, но вы были какой-то скользкий. Потом пришёл лекарь, сказал, что это нервное, и велел положить на лоб что-нибудь прохладное. Я положил капустный лист, но он согрелся. Тогда я положил тряпицу. А капусту мы потом съели, она всё равно была уже не первой свежести.

Фома потрогал лоб и понял, что на нём действительно остался слабый запах капусты. Это было не очень приятно, но, с другой стороны, могло быть и хуже: однажды после неудачной сделки с партией «волшебных эликсиров» он проснулся в коровнике с запахом навоза, и поэтому капуста казалась ему почти духами.

-Ладно, -сказал он, спуская ноги со скамьи. -Где этот... второй... ну, мелкий такой, который всё время краснеет?

-Оруженосец ваш? -уточнил Дубыня. -Он спит в коридоре. То есть не спит уже, а, кажется, тренируется. Я слышал, как он там топает и что-то бормочет.

Василиса действительно не спала. Она провела ночь в коридоре, свернувшись калачиком на жёсткой лавке (оруруженосцам не полагалось отдельных покоев, а спросить она стеснялась), и теперь, пользуясь тем, что вокруг никого не было, тренировалась выхватывать меч из ножен. Меч ей выдали накануне, самый маленький, какой нашёлся в оружейной, но всё равно он был Василисе великоват и при каждом резком движении бил её по колену. Она уже трижды чуть не упала, дважды ударилась локтем о стену и один раз едва не снесла горшок с геранью, стоявший на подоконнике. Герань испуганно трепетала, а Василиса злилась на себя, на меч и на весь мир, в котором богатырём быть хотелось, а получалось только колотить себя по ногам.

В этот самый момент в конце коридора послышались лёгкие, пружинистые шаги, с каким-то особенным ритмом, словно человек не шёл, а танцевал. Из-за поворота вывернул Алёша Попович. Рубаха на нём была новая, расшитая серебряными нитками, которые складывались в узор, напоминающий то ли дракона, то ли очень нервную утку. Шапка с пером сидела набекрень, а сапоги блестели так, что в них можно было увидеть собственное отражение, причём в более выгодном свете, чем в жизни.

-Доброе утро, богатыри! -провозгласил Алёша, широко улыбаясь. Улыбка у него была профессиональная: ровно настолько открытая, чтобы вызывать доверие, и ровно настолько сдержанная, чтобы не выглядеть глупым. -Как спалось? Готовы к великим свершениям? Зеркальце я уже настроил, аудитория ждёт!

-Какая аудитория? -испуганно спросил Фома, высовываясь из дверей. -Кто ждёт? Я никого не жду, и меня никто не ждёт, я человек скромный.

-Как это -какая? -Алёша даже остановился от такого невежества. -Сказ-сети! Прямой эфир! Народ Мелкоземелья желает знать своих героев в лицо. Вы же теперь не просто три случайных прохожих, вы надежда государства. А надежда государства должна уметь держаться перед зеркальцем, иначе что о нас подумают заморские царства? Подумают, что у нас богатыри даже улыбаться не умеют. А это, между прочим, международный имидж!

Дубыня, который к тому времени отложил пяльцы и вышел в коридор, задумчиво почесал затылок.

-А зачем улыбаться? -спросил он. -Кощею, что ли? Так он, говорят, сам никогда не улыбается. У него от улыбки кожа трескается. Или кость. Я точно не помню.

-Кощею улыбаться не надо, -терпеливо, как ребёнку, объяснил Алёша. -Улыбаться надо в зеркальце. Чтобы народ видел: наши богатыри -весёлые, уверенные в себе люди, которые идут на подвиг с лёгким сердцем и лучезарной улыбкой. Это поднимает боевой дух. Кроме того, если вы хорошо выступите в эфире, нам будет проще собрать на вашу миссию пожертвования. Снаряжение, кони, провиант -это всё денег стоит, а казна, сами понимаете, не резиновая.

Услышав про коней и провиант, Фома оживился. Мысль о том, что за казённый счёт можно раздобыть хорошего коня, а при случае и продать его где-нибудь по дороге, показалась ему чрезвычайно привлекательной. Кроме того, он вдруг вспомнил, что в городе у него остались непогашенные долговые обязательства перед тремя купцами, одним трактирщиком и одной вдовой, которой он продал амулет «от всех болезней», оказавшийся обычной пуговицей. Вдова была женщиной настойчивой и, по слухам, уже наняла двух дюжих молодцев, чтобы они «разыскали этого малинового прохвоста и объяснили ему, почём нынче пуговицы». Перспектива покинуть город на казённых конях и с официальным поручением выглядела теперь не просто заманчивой, а прямо-таки спасительной.

-Я согласен, -сказал Фома, выходя вперёд. -Готов хоть сейчас в эфир. Но у меня условие.

-Какое? -насторожился Алёша.

-Я хочу быть не просто богатырём. Богатырей у нас много, а толку? Я хочу быть Великим послом Мелкоземелья. С соответствующей грамотой, с печатью и с правом вести переговоры от имени князя. Кощей ведь не дикарь, он существо, облечённое властью. С ним нужно говорить на равных. А кто будет говорить? Вот именно -Великий посол.

Алёша задумался. С одной стороны, Фома явно был проходимцем, и доверять ему дипломатический статус было всё равно что доверить козлу капустную грядку. С другой -мысль о том, что один из богатырей будет официальным послом, придавала миссии дополнительный вес и могла послужить отличным материалом для прямого эфира. «Смотрите, -скажет он в зеркальце, -сам Великий посол Мелкоземелья отправляется в логово врага!» Это звучало.

-Ладно, -решил он. -Будет тебе грамота. Илья поворчит, но подпишет, он сегодня добрый, потому что у него наконец приняли форму номер семь дробь три буква Ж. Теперь идём во двор, брифинг устроим прямо там, на свежем воздухе и при хорошем освещении. Зеркальце любит естественный свет.

Во дворе Богатырской Палаты уже суетились какие-то люди: конюхи, писцы, пара дружинников, которым было скучно и которые пришли поглазеть на новых героев. Посередине двора, прямо на утоптанной земле, стояло деревянное чучело коня, сколоченное из досок и обтянутое старой попоной. Конь этот использовался для тренировки молодых дружинников, которые учились садиться в седло, не сворачивая себе шею. Вид у чучела был довольно облезлый, но Алёша решил, что для брифинга сгодится.

-Итак, -начал он, когда троица выстроилась перед ним в неровную шеренгу, -начинаем базовый курс богатырского пиара. Занятие первое: «Как смотреться в зеркальце». Правило номер один: никогда не смотрите прямо в зеркальце, если у вас мрачное лицо. Мрачное лицо транслирует неуверенность. Неуверенность -это плохо. Враг видит неуверенность и радуется. Поэтому всегда лёгкая полуулыбка. Вот так.

Он продемонстрировал. Полуулыбка у него была отработана до автоматизма: уголки губ чуть приподняты, глаза слегка прищурены, брови расслаблены. В целом выражение лица получалось такое, будто он только что услышал приятную новость, но ещё не решил, радоваться ей всерьёз или нет.

-Теперь вы, -скомандовал он. -Дубыня, начнём с вас.

Дубыня послушно растянул рот в улыбке. Получилось не очень: мускулы лица, привыкшие к спокойному, задумчивому выражению, сопротивлялись, и улыбка вышла такая, будто Дубыня собирался чихнуть, но передумал. Глаза при этом оставались совершенно серьёзными, отчего весь эффект получался слегка пугающим.

-Нет-нет-нет, -замахал руками Алёша. -Это не улыбка, это гримаса. Улыбаться нужно не только ртом, но и глазами. Представьте, что вы увидели что-то очень приятное. Например, цветущий луг. Или большую миску с мёдом.

-Я представил берёзу, -честно сказал Дубыня. -Она мне вчера приснилась. Стояла такая красивая, белая, и ветками махала, здороваясь.

-Отлично! -воскликнул Алёша, хотя не имел ни малейшего понятия, как выглядит берёза, которая машет ветками. -Вот это выражение и сохраните. Теперь попробуйте сказать что-нибудь героическое. Например: «За Мелкоземелье! За князя! За урожай!»

Дубыня набрал в грудь воздуха, выпрямился во весь свой немалый рост (чучело коня рядом с ним показалось жеребёнком) и рявкнул так, что с крыши Палаты сорвались два голубя:

-ЗА МЕЛКОЗЕМЕЛЬЕ! ЗА КНЯЗЯ! ЗА БЕРЁЗУ!

Последнее слово он добавил уже по инерции, но вышло так проникновенно, что один из конюхов, стоявших поодаль, смахнул слезу. Алёша растерянно моргнул, но, будучи профессионалом, тут же нашёлся:

-Прекрасно! Эмоционально! Народ это любит. Берёза -это символ. Берёза -это наши корни. Отличный слоган. Оставим.

Теперь настала очередь Василисы. Она, стараясь не встречаться взглядом с Дубыней (от его «берёзы» у неё внутри что-то странно подпрыгнуло), вышла вперёд и встала перед зеркальцем. Стекло блеснуло, и она увидела в нём своё отражение: худенький юноша в помятом кафтане, с растрёпанными волосами и с мечом, который висел на поясе криво и явно тянул вниз. Василиса поправила меч, одёрнула кафтан и попыталась придать лицу то самое выражение, которое требовал Алёша.

-Улыбаемся, -подсказал Алёша. -Смотрим в зеркальце, но не в упор, а как бы сквозь. Думаем о победе. И говорим что-нибудь бодрое.

Василиса улыбнулась. Улыбка у неё получилась вполне естественная, потому что она вдруг подумала, что если они и правда пойдут к Кощею, то ей наконец представится случай показать, на что она способна. Может быть, даже спасти кого-нибудь. Например, Дубыню. От какой-нибудь опасности. От дракона, скажем, или от падающего сундука.