Богатыриада, или Трое против нечисти

-Это смотря какой враг, -рассудительно ответил Фома. -Если враг -это бывший тенор, которому просто горло натёрли, то да. А если враг -Кощей, у которого игла в утке, то тут уж, боюсь, одним компрессом не обойтись.

-Посмотрим, -сказала Василиса. -Я вот что думаю: у каждого, даже у самого злого, есть что-то, что у него болит. Если найти эту боль и полечить, может, он и злым быть перестанет.

Дубыня посмотрел на неё с одобрением.

-Золотые слова, -сказал он. -Я всегда говорил: доброе слово и медовый компресс творят чудеса. Жаль только, что компрессов на всех не напасёшься.

Увалень, который впервые за всё время подал голос, тихо фыркнул, словно соглашаясь. И процессия двинулась дальше, в глубь леса, где их ждали новые встречи, новые недоразумения и, конечно, новые подвиги, которые, как выяснилось, иногда начинаются с обыкновенной шишки.

Глава седьмая. Таможня Лешего: экологическая зона, или Как рецепт пирога оказался важнее посольской грамоты

Лес, через который ехали наши герои, с каждой верстой становился всё гуще, всё темнее и всё задумчивее. Если вначале деревья стояли на почтительном расстоянии друг от друга, как гости на скучном приёме, то теперь они теснились к самой дороге, переплетались ветками и, казалось, перешёптывались о чём-то своём, древесном. Дубыня, который чувствовал себя в лесу как дома, ехал последним и время от времени здоровался с особо приметными дубами, а один раз даже слез с Увальня, чтобы поправить покосившийся муравейник. Муравьи, надо сказать, отнеслись к его помощи с недоверием и немедленно принялись перестраивать всё обратно, но Дубыня не обиделся -он знал, что у муравьёв свои представления об архитектуре.

Василиса ехала молча, изредка трогая амулет на груди. После вчерашнего письма и шишки, которую она сберегла в кармане, ей казалось, что она попала в какую-то длинную, запутанную сказку, где все правила придумываются на ходу. Ей очень хотелось совершить ещё какой-нибудь подвиг, желательно на глазах у Дубыни, но, как назло, лес был тих и миролюбив, только белки переругивались из-за прошлогодних орехов да где-то вдалеке куковала кукушка с явным браком в голосе -она куковала не «ку-ку», а «ку-ку-кхрр», словно простудилась.

Фома, возглавлявший процессию, пребывал в отличном расположении духа. Охранная береста Соловья-Разбойника грела ему не только карман, но и душу: он уже прикидывал, сколько можно выручить за такой документ, если продать его какому-нибудь купцу, который часто ездит через лес. Правда, купца пока не было, но Фома считал, что хорошая вещь всегда найдёт покупателя. Кроме того, он размышлял о том, как именно он организует концерт Соловья при дворе: можно взять с артиста процент от сборов, а можно только единовременную плату вперёд, что надёжнее. В общем, мысли его были самого приятного свойства, когда вдруг дорога резко свернула влево и упёрлась в шлагбаум.

Шлагбаум был не простой. Он был сделан из цельного бревна, обмотанного полосами берёсты, на которых красовались надписи, сделанные зелёной краской. Надписи гласили:

«Особо охраняемая природная территория «Мелкоземелья». Въездъ только по спеціальнымъ разрѣшеніямъ».

Ниже, более мелкими буквами:

«Запрещается: топтать мохъ, шумѣть, рубить деревья, мусорить, колдовать безъ лицензіи, пѣть послѣ захода солнца и думать о плохомъ».

И ещё ниже, совсем уже бисерным почерком:

«Нарушители будутъ оштрафованы, прочитаны лекціи о бережномъ отношеніи къ природѣ и, въ случаѣ рецидива, превращены въ ежей. Ежи тоже нужны лѣсу, но это не точно».

Рядом со шлагбаумом стояла будка, сколоченная из сосновых досок и покрытая мхом, который рос на ней так буйно, что будка напоминала скорее небольшой холмик, чем жилище. Из трубы вился дымок, пахнущий хвоей и немного -сушёными грибами. А перед шлагбаумом, заложив руки за спину и расставив ноги в лаптях, стоял Леший.

Леший был существом, которое могло бы показаться страшным, если бы не одна деталь: весь он, от макушки до пят, был увешан значками. Значки были самые разные: «Юннат года», «Лучшій другъ природы», «За отличную охрану лѣса», «Перепись дятловъ -647», «Спасатель мухоморовъ», «Почётный ёжъ» и ещё десятка два, которые блестели на его зелёном кафтане, как чешуя на рыбе. Увидев такую коллекцию, любой нормальный человек сразу понимал, что перед ним не просто леший, а леший-активист, с которым лучше не спорить, потому что у таких людей (или не людей) энтузиазма больше, чем у трёх обычных богатырей, вместе взятых.

-Стоять! -скомандовал Леший, поднимая руку, и рука эта оказалась зелёной не от болезни, а от природы, потому что кожа у Лешего была цвета молодой листвы, а волосы напоминали пучок осоки. -Дальше впереди расположена охраняемая зона. Без документов не пущаю.

Фома осадил коня и оглядел шлагбаум с оценивающим видом.

-Какие документы, уважаемый? -спросил он вежливо. -Мы -посольская миссия, едем по государственному делу. Вот грамота с печатью.

Он достал из футляра свою заветную грамоту и протянул Лешему. Тот взял бересту, внимательно осмотрел печать, понюхал её (от печати пахло сургучом и почему-то капустой, потому что Илья Муромец, как мы помним, прикладывал её после обеда) и вернул обратно.

-Грамота -это хорошо, -сказал Леший. -Но она даёт право ехать, а не право ехать через лес. Лес -это особое место. Тут, знаете ли, каждая травинка на счету. У меня тут за прошлый месяц три муравейника пострадали от копыт, один дятел остался без дупла, потому что какой-то умник срубил сухостой, а сухостой, между прочим, был домом для семнадцати видов насекомых. Семнадцати! Вы понимаете?

-Понимаем, -сказал Дубыня, который при словах «муравейник» и «дятел» заметно оживился. -Я сам, знаете ли, люблю природу. У меня в лесу каждый муравей на учёте. И вообще, я всегда говорил: лес -это общий дом.

-Вот! -Леший ткнул в него пальцем. -Вот вы меня понимаете! А они, -он обвёл рукой воображаемых нарушителей, -они ездют, топчут, мусорят, а потом удивляются, почему грибы не растут. А грибы не растут, потому что грибница чувствует неуважение. Грибы, они, знаете ли, очень обидчивые.

-Мы не топчем, -сказала Василиса, которая всё это время молча слушала. -Мы тихо едем, шагом. И мусор не бросаем. У нас даже огрызков нет.

-Это все хорошо, -кивнул Леший. -Но мне нужны документы. Конкретно: справка об отсутствии вредоносной магии, сертификат на обувь, разрешение на шум и, на всякий случай, заключение о том, что ваши мысли не вредят окружающей среде. Потому что, знаете, бывают такие мысли, что от них цветы вянут. У меня тут был один случай: проезжал купец, думал о налогах, так у меня три берёзы пожелтели. Пришлось отпаивать берёзовым соком.

Фома, который за свою жизнь прошёл через столько таможен, что мог бы читать лекции на эту тему, ничуть не смутился. Он порылся в своей сумке (где у него хранились образцы мазей, старые долговые расписки и прочие полезные в хозяйстве вещи) и извлёк оттуда целый ворох берестяных грамот, перевязанных бечёвкой.

-Вот, -сказал он, развязывая бечёвку. -Тут у нас всё, что нужно. Справки, сертификаты, разрешения. Полный набор. Можете проверять.

Леший подозрительно посмотрел на кипу бересты, но взял её и принялся разбирать. Он откладывал одну грамоту за другой, бормоча себе под нос:

-Так, это что? «Разрѣшеніе на провозъ трёхъ бочекъ мёда черезъ Змѣеву заставу». Не подходит, у вас мёда нет... Это: «Свидѣтельство о томъ, что предъявитель сего не является оборотнемъ». Ну, это мы проверим позже... Это: «Грамота о присвоеніи званія Почётнаго Знахаря». Хм...

-Это моё, -скромно заметил Дубыня. -Я, знаете ли, немного лечу. Вот недавно Соловью-Разбойнику горло пользовал.

Леший поднял голову и с интересом посмотрел на Дубыню.

-Соловью? Который свистит? А я ему говорил: не свисти в дождливую погоду, связки беречь надо. Не послушался, значит.

-Он теперь на компрессах, -пояснил Дубыня. -Я ему медовый компресс прописал. И покой.

-Медовый -это правильно, -одобрил Леший и снова углубился в бумаги. -Так, дальше: «Договоръ купли-продажи волшебнаго амулета, спасающаго отъ сглаза и отъ несваренія желудка». Это чьё?

-Моё, -неожиданно для самой себя сказала Василиса и снова покраснела. Она и забыла, что Фома ещё в первый день пытался продать ей какую-то подвеску, но она отказалась, а бумагу он, видимо, сохранил.

-Амулеты -это ладно, -махнул рукой Леший. -Амулеты природе не вредят. А это что?

Он вытащил из вороха последнюю бересту -самую мятую и заляпанную чем-то, похожим на засохшее тесто. На бересте крупными буквами, явно написанными рукой Дубыни, значилось:

«Рецептъ пирога съ капустой. Берётся капуста квашеная, три горсти, да мука пшеничная, да яицъ два, да соли щепоть. Мѣсить долго, пѣть при этомъ не возбраняется. Въ печь сажать на средній жаръ. Готовность опредѣлять по запаху. Ежели запахъ пошёлъ -вынимать, не то подгоритъ».

Леший прочитал, потом перечитал ещё раз, шевеля губами. Потом поднёс бересту к глазам, рассматривая её так, будто перед ним был по меньшей мере древний манускрипт.

-Это что? -спросил он шёпотом.

-Это рецепт, -простодушно ответил Дубыня. -Я его для памяти записал. У меня, знаете ли, память хорошая, но на рецепты -плохая. Особенно на капусту. Я один раз забыл про капусту, так у меня вместо пирога получилась такая штука... в общем, даже Увалень не стал бы есть. А он, между прочим, всеядный.

-Рецепт, -повторил Леший, и глаза его заблестели. -Рецепт... пирога... с капустой...

Наступила долгая пауза. Леший держал бересту в руках, и по его лицу расползалось выражение какого-то почтительного изумления. Наконец он сказал:

-Вы знаете, что это такое? Это же... это же кулинарная магия высшего порядка!

-Простите? -переспросил Фома.

-Кулинарная магия! -воскликнул Леший, потрясая берестой. -Я слышал о ней от старых леших, но никогда не думал, что увижу своими глазами. Тут же всё зашифровано! «Мѣсить долго» -это ритуал! «Пѣть не возбраняется» -это заклинание! А «средній жаръ» -это указание на точную температуру, которую может определить только посвящённый! Вы, -он повернулся к Дубыне, -вы, оказывается, не просто лекарь, вы -кулинарный маг!

Дубыня хотел было возразить, что никакой магии тут нет, а есть только бабушкин рецепт, который он записал ещё в детстве, но Леший уже не слушал. Он бережно, словно хрустальную, положил бересту на столбик у шлагбаума, достал из кармана маленькую деревянную печать в форме дубового листа и шлёпнул ею по рецепту. Потом подумал и шлёпнул ещё раз, для верности. И ещё раз, теперь уже на посольскую грамоту Фомы, которая лежала рядом.

-Всё, -объявил он торжественно. -Пропуск открыт. Можете ехать. И не просто ехать -вы теперь почётные гости Мелкоземеоья. С рецептом такого уровня вам везде у нас зелёный свет. В смысле, зелёный шлагбаум. То есть, я хотел сказать, добро пожаловать.

Он подошёл к шлагбауму и с неожиданной силой поднял бревно, пропуская путников. Фома, не веря своей удаче, поспешно спрятал все грамоты обратно в сумку, включая рецепт, на котором теперь красовалась лиловая печать. Василиса тихо прыснула в кулак. Дубыня же, который так и не понял, что произошло, сказал:

-Вообще-то это просто пирог. Но если хотите, я могу и вам рецепт оставить. У меня ещё есть рецепт щей с грибами и рецепт киселя из черники.

-Оставьте! -вскричал Леший. -Оставьте всё! Это же бесценные знания! Я их в рамочку и на стену, рядом со значками!

Дубыня, пожав плечами, полез в свою котомку (где лежали пяльцы и запасная пара портянок) и достал оттуда ещё две берестяные таблички, исписанные тем же крупным, старательным почерком. Леший принял их с таким благоговением, с каким обычно принимают священные тексты.

-Спасибо, -сказал он растроганно. -Спасибо вам, добрые люди. Если когда-нибудь вам понадобится помощь леса, только позовите. Я всё устрою. Дятлы для вас специально концерт устроят, муравьи дорожку выложат, а белки соберут для вас орехи. Только вы, это, не забывайте: лес -он живой. И рецепты у вас замечательные.

-Не забудем, -пообещал Дубыня. -А дровосеков вы не видали? Я вообще-то управу на них ищу.

-Дровосеков? -Леший нахмурился. -Дровосеков я давно вывел. Последнего, который тут бродил с топором, я превратил в ежа. Он теперь живёт в овраге и ест слизней. Говорят, доволен.

Дубыня подумал и решил, что это, пожалуй, слишком суровое наказание даже для дровосека, но промолчал.

Увалень, которому надоело стоять на месте, негромко, но внушительно вздохнул, и процессия двинулась дальше. Леший ещё долго стоял у шлагбаума и махал им вслед зелёной рукой, а потом бережно, как младенца, унёс рецепты в свою будку.

-Ну и дела, -сказал Фома, когда шлагбаум скрылся за поворотом. -Никогда бы не подумал, что рецепт капустного пирога может оказаться полезнее посольской грамоты. Вот что значит -правильный документ в нужном месте.

-Это не просто рецепт, -возразила Василиса, которая всё ещё улыбалась. -Это, можно сказать, ключ к пониманию. Каждый видит то, что хочет видеть. Леший увидел магию, а на самом деле там просто капуста и мука.

-Капуста и мука, -задумчиво повторил Дубыня. -А ведь и правда: самое простое иногда кажется самым сложным. Я, когда жил в лесу, часто думал: почему люди всё усложняют? Ведь всё нужное -оно простое. Хлеб, вода, доброе слово. И пирог, да.

-И пирог, -согласился Фома. -Особенно если на этот пирог можно поставить печать и выдать за волшебный артефакт. Я, знаешь ли, уже прикидываю, сколько таких рецептов можно продать...

-Не надо, -сказала Василиса строго. -Не надо всё переводить в деньги. Иногда достаточно того, что рецепт просто помог нам проехать.

Фома вздохнул, но спорить не стал. В конце концов, у него в сумке лежала грамота с печатью Лешего, а это, как ни крути, прибавляло веса всей миссии.

Лес между тем начал понемногу редеть. Дорога пошла под уклон, и вскоре между стволами заблестела вода -где-то впереди, судя по всему, протекала Молочная река, о которой рассказывали столько странных историй, что Василиса даже слегка заволновалась. Но это, как говорится, уже совсем другая глава, а пока наши герои ехали по лесной тропе, и над ними плыли облака, и солнце пробивалось сквозь листву золотыми пятнами, и Увалень время от времени флегматично фыркал, давая понять, что он всё ещё не до конца проснулся, но в целом не против продолжать путь.

Где-то позади, у шлагбаума, Леший уже приколачивал к стене будки новую табличку: «Здѣсь былъ кулинарный магъ Дубыня съ рецептомъ пирога. Слава капустѣ!» И, надо сказать, табличка эта провисела на будке ещё очень долго, вызывая у проезжающих купцов и случайных странников самые разнообразные догадки, ни одна из которых, впрочем, не соответствовала истине. Но это и неудивительно -истина в Мелкоземелье вообще редко лежит на поверхности, чаще она прячется где-нибудь между строк, а ещё чаще, в рецепте пирога с капустой.

Глава восьмая. Ночной привал и поэтическая дуэль, или Как Лихо Одноглазое чуть не рассмешило всех до смерти

Фома первым спрыгнул с коня, размял затёкшие ноги и оглядел место для ночлега. Место было выбрано удачно: небольшая поляна, спускающаяся прямо к воде, справа расположилась раскидистая ива, свесившая ветви до самой земли, слева рос молодой дубок, который, судя по его кривизне, в детстве пострадал от молнии, но выжил и даже обрёл некоторую живописность. Посередине поляны чернело старое кострище, обложенное речными камнями, а чуть поодаль стояла берёза. Это была та самая берёза, с которой Дубыня немедленно завёл зрительный контакт и, кажется, уже начал вести с ней молчаливый диалог.

-Располагаемся, -скомандовал Фома тоном человека, который всю жизнь только и делал, что командовал привалами. -Ты, Дубыня, займись костром. Ты, Вася, набери воды. А я пока осмотрю окрестности на предмет возможной опасности.

-А ты разве не будешь ничего делать? -спросила Василиса.

-Я буду руководить, -ответил Фома с достоинством. -Руководство -это тоже работа. Причём самая сложная. Спроси у любого боярина.

Василиса хотела возразить, что бояре, по её наблюдениям, руководили в основном собственным пищеварением, но промолчала и пошла к реке с котелком. Котелок был медный, с одной ручкой, и отражавшем закатное солнце так, что по воде бегали золотые зайчики. Когда Василиса зачерпнула молочной воды, котелок вдруг потяжелел.

-Интересно, -пробормотала Василиса, -её пить можно или надо кипятить?

-Речную воду кипятить не советую, -отозвался Фома, который, вопреки своим словам, никуда не пошёл, а уселся на поваленное бревно и теперь с интересом разглядывал свои сапоги. —Пей так, тут всё чистое, Леший за этим следит.

Дубыня, который уже успел насобирать хвороста и сложить его аккуратным шалашиком в кострище, вдруг оживился.

-Леший, -сказал он, -хороший человек. То есть не человек, но хороший. Я ему, кстати, обещал рецепт киселя из черники. Надо будет записать, пока не забыл.

Он достал из котомки кусок бересты и уголёк, которым пользовался вместо писала, и принялся выводить буквы. Писал он старательно, высунув от усердия кончик языка, и каждая буква выходила размером с ноготь большого пальца, потому что уголёк крошился, а береста была шершавая. Со стороны это выглядело так трогательно, что Василиса, вернувшаяся с котелком, замерла на мгновение и уставилась на него. Дубыня, почувствовав взгляд, поднял голову.

-Ты чего? -спросил он.

-Ничего, -быстро ответила Василиса и отвернулась. -Костёр давай разводить.

Костёр разгорелся быстро: хворост был сухой, а Дубыня, при всей своей неуклюжести, обращался с огнём так же бережно, как с пациентами. Скоро над поляной поднялся лёгкий дымок, запахло горячей древесиной, и стало уютно, насколько вообще может быть уютно в диком лесу на берегу молочной реки, где из кустов доносится неясное шебаршение, а вдалеке кто-то периодически ухает с вопросительной интонацией.

Фома разложил на траве нехитрый ужин: сухари, сало, головку лука и ту самую банку мази от лысины, которую у него изъяли, а потом вернули за ненадобностью. Мазь, впрочем, есть не собирались, она лежала просто как напоминание о прошлых ошибках. Василиса нарезала сало тонкими ломтиками, Дубыня поджарил сухари на прутике (получились гренки, слегка подгоревшие, но хрустящие), и некоторое время все трое молча жевали, глядя в огонь.

Первым нарушил молчание Дубыня. Он прожевал последний сухарь, запил его молочной водой (вода оказалась на вкус как очень жидкая сметана с едва уловимым привкусом ванили) и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

-А ведь хорошая нынче ночь. Тёплая, звёздная. И берёза вон стоит, красавица. Прямо как та, из моего леса. Только та повыше будет и ветви у неё поникшие, словно она всё время грустит.

Василиса, услышав про берёзу, напряглась. В прошлый раз, когда Дубыня заводил разговор о берёзе, дело кончилось тем, что он полчаса с ней разговаривал, а Василиса сидела в кустах и мучилась от неловкости. Сейчас кустов поблизости не было, но берёза была, и смотрела она на Дубыню с каким-то вызывающим равнодушием, как смотрят все деревья, когда им собираются посвятить стихи.

-Я, знаете ли, -продолжал Дубыня, и голос его приобрёл ту особую задушевную интонацию, которая обычно предшествует чтению стихов, -написал тут одно небольшое сочинение. Поэму. Называется «Страдания младой берёзки». Если позволите, я бы прочитал.

Фома, который в этот момент пытался выковырять застрявший в зубах сухарь, кивнул неопределённо. Василиса ничего не сказала, но по её лицу пробежала тень, и она машинально взялась за рукоять меча. Дубыня, не заметив этого, встал, откашлялся и повернулся к берёзе, словно именно она была главной слушательницей.

-«Страдания младой берёзки», -объявил он. -Поэма в трёх частях с прологом и эпилогом.

-Может, без эпилога? -робко предложил Фома.

-С эпилогом, -твёрдо сказал Дубыня. -Эпилог -это самое важное. Там развязка.

Он откашлялся ещё раз, приосанился и начал.

Стоит берёзка у ручья,

Одна стоит, бедняжечка.

Никто не чешет ей кору,

Не вяжет на ветвях тесёмочку.

Приходит к ней лесник-мужик,

С топором да с пилою.

«Срублю берёзу на дрова, —

Грозит, -и дело с концом».

А та стоит, не шелохнёт,

Листочки чуть трепещутся.

И думает: «За что же мне

Такая злая участь-то?»

Дубыня читал с чувством, повышая голос на трагических местах и понижая на лирических. На слове «участь-то» он сделал такое скорбное лицо, что Фома перестал ковырять в зубах и замер с открытым ртом. Василиса сидела, обхватив колени руками, и смотрела на Дубыню со смесью восхищения и ревности. Берёза слушала с тем же выражением, с каким все деревья слушают стихи, то есть никак, но Дубыне казалось, что она трепещет листьями в такт рифмам.

Поэма продолжалась. Во второй части берёзу спасал отважный дятел, который продолбил леснику шляпу и тот в страхе бежал. В третьей части берёза выздоравливала, но оставалась одинокой, потому что все остальные деревья её сторонились («зачем ты, говорят, с дятлом связалась, он же стучит без продыху»). Эпилог же был и вовсе неожиданным: выяснялось, что берёза на самом деле -заколдованная царевна, но расколдовать её мог только тот, кто прочитает ей поэму собственного сочинения. Прочитав поэму, Дубыня, по сюжету, расколдовывал царевну, но она, превратившись обратно в человека, немедленно убегала в город, потому что «в лесу комары и вообще скучно».

-Вот, -сказал Дубыня, закончив чтение и вытирая со лба пот (чтение поэмы заняло добрых полчаса, и он изрядно утомился). -Как вам?

Фома, который за это время успел трижды заснуть и проснуться, ответил дипломатично:

-Очень... э-э-э... познавательно. Особенно про дятла. Я, признаться, никогда не думал, что дятел может быть спасителем. Мне казалось, он только по дереву стучит и головой трясёт.

-Дятел птица благородная, -сказал Дубыня. -У него и мозговой отдел хорошо развит, и чувство долга. Я, когда писал, консультировался со знакомым дятлом. Он, правда, вместо ответа всё время стучал, но я понял, что он одобряет.

-А я вот что думаю, -неожиданно вмешалась Василиса, и голос её прозвучал чуть резче, чем обычно. -Берёза эта ваша, она, может, и не хотела, чтобы её расколдовывали. Может, ей нравилось быть берёзой. Стоишь себе, листочками шелестишь, никто тебя не трогает. А тут приходит какой-то... дятел... и всё портит.

-Как это портит? -удивился Дубыня. -Он же её спас!

-Спас, -повторила Василиса и вдруг встала. -А она его об этом просила? Может, она того лесника с топором сама поджидала, чтобы он её срубил и из неё сделали, скажем, скамейку или, допустим, лукошко для грибов? Откуда вы знаете, чего хотела берёза?

Дубыня опешил. Он привык, что его поэму слушают с уважением (Соловей-Разбойник, например, даже прослезился), а тут вдруг такая критика, да ещё от юного оруженосца, который, казалось бы, должен разбираться только в мечах.

-Но это же поэма, -растерянно сказал он. -В поэмах всегда так: герой спасает героиню, даже если она не просит. Это закон жанра.

-Плохой закон, -отрезала Василиса и, резко развернувшись, пошла прочь от костра.

Она остановилась у края поляны, где росли густые лопухи, которые по виду напоминают уши слонов, если слоны водятся в Мелкоземелье. Василиса выхватила меч и принялась рубить лопухи с такой яростью, словно каждый лопух был лично виноват в том, что она не берёза. Лопухи разлетались в стороны, листья падали на траву, а Василиса всё рубила и рубила, и со стороны это выглядело так, будто она сражается с целым войском зелёных врагов.

-Чего это он? -шёпотом спросил Фома у Дубыни. -То есть, чего это она? Ну, он. Я запутался.

-Не знаю, -так же шёпотом ответил Дубыня. -Может, у него нервное. Я в детстве тоже, когда нервничал, рубил крапиву палкой. Правда, потом выяснилось, что крапива лекарственная, и матушка меня за это ругала. Но лопухи -это не крапива, их можно.

Василиса между тем выдохлась. Она остановилась, переводя дыхание, и вдруг заметила, что один из лопухов, самый крупный, после её удара не свалился, а как-то странно покачнулся и издал звук, похожий на чихание. Василиса насторожилась. Лопух чихнул ещё раз, потом ещё, а потом раздвинулся, и из-под него показалась голова.