Врата святого Петра

Люди из зала, в котором проходила конференция, бросились на улицу. По ней уже бежали сотни горожан по направлению к Бранденбургским воротам, к чек-поинту Чарли, другим пунктам пропуска. Люди стояли перед стеной, где по несколько человек, где большими группами. Все нервничали, было заметно, что люди очень боятся силового ответа, но в то же время верят, что его не будет. Правительство сказало, что все, можно идти, между Германиями больше нет границы. Значит, стрелять не будут. Толпы людей начали собираться и на противоположной стороне Берлинской стены. Принесли мегафоны, привезли музыкальную аппаратуру, включили популярные песни, начали поздравлять братьев из ГДР с окончанием холодной войны. С обеих сторон стены появились люди с бутылками шампанского и другого алкоголя, начали отмечать отмену границы. Давка вокруг пунктов пропуска усиливалась. Полицейские и военные ГДР пытались оттеснить толпу. Офицеры звонили своим командирам, кричали, что не смогут удержать толпу, а если стрелять, то погибнут тысячи. Все слышали слова Шабовского – как после них стрелять?

Вдруг кто-то закричал, что на соседнем КПП пропускают. Скорее всего, это была провокация, но люди, разогретые алкоголем и активистами, двинулись на КПП. Возник критический момент, и вдруг солдаты и полицейские просто отошли в сторону и открыли шлагбаум. На часах было 19 часов 1 минута. Толпа из ГДР хлынула в Западный Берлин, смешалась с местной толпой, люди начали целоваться, петь, плясать, пить все, что находилось. Нескончаемое людское море, сотни тысяч человек пересекали запретную черту. Молодые люди с флагами полезли на стену. Слава богу, за несколько минут до этого кто-то из военных додумался отключить ток на колючей проволоке и автоматические пулеметы. Эйфория захватила обе части города. Начались безумства. Какие-то незнакомые мужчины и женщины начинали целоваться, бежали в ближайшие подъезды, занимались там сексом. Кто-то ловил такси и уезжал в гостиницу или сразу домой. Говорили, что были несколько случаев соития прямо на улице, под рев толпы. Люди бросились обнимать военных и полицейских обеих стран. Сами солдаты и полицейские, которые столько лет смотрели друг на друга как на врагов, пожали друг другу руки и пошли совместно следить за порядком в местах максимального скопления людей.

Праздник бушевал всю ночь, два города не спали. Утром толпы еле стоящих от усталости и алкоголя людей потянулись встречными колоннами в свои части города. Но шлагбаумы обратно не закрылись. В Западный Берлин шли толпы тех, кто приехал утром из пригородов и других близлежащий поселений. Потом приехали люди из других городов.

Люди шли и шли. Семьями, с детьми, колясками, собаками. Ходить в Западный Берлин стало просто обычным делом. С обеих сторон стены появились уличные художники, которые начали рисовать на ней граффити. Начали продавать сувениры. Несколько блоков повалили трактором и принялись крушить их отбойными молотками. Куски стены тут же продавали. Потом появились целые кучи битого бетона, видимо, кем-то оперативно измельченного и привезенного на продажу. Эйфория первых нескольких дней начала спадать.

Западный Берлин во всех отношениях оказался гораздо хуже, чем Восточный. В нем не было ни новых красивых районов, ни широких проспектов, ни каких-то дорожных развязок. Из города вела всего лишь одна двухполосная дорога. Машин было мало, дома преимущественно старые – либо довоенные, либо построенные на месте разрушенных войной строений в начале и середине пятидесятых. Серые бетонные коробки с большими окнами. Наверное, главным отличием были светофоры. В ГДР на лампах был изображен знаменитый Ampelmann – человечек в долгополой шляпе на голове. На зеленых лампах он смешно бежал, на красных стоял, широко раскинув руки. В ФРГ на светофорах был изображен обычный человечек из палочек и кружка.

У большинства людей западногерманских марок не было. Но те, у кого они были и кто мог что-то покупать в магазинах, удивились тому, насколько обычный набор продуктов продается в супермаркетах в Западном Берлине. Люди покупали йогурты – это были обычные йогурты, покупали газировку – это была самая обычная газировка. Даже пиво в западных магазинах было точно таким же или даже хуже. Да, магазины одежды пестрели фирменными логотипами, но цены на эту одежду и обувь были в несколько раз выше, чем в ГДР.

Тут же наладился рынок обмена валюты. Выяснилось, что западным немцам гораздо выгоднее ходить за продуктами в ГДР. Верткие молодые люди начали ходить рядом с пунктами перехода и предлагать поменять валюту. Сперва одна западная марка менялась на две восточные, потом постепенно начала меняться на три.

Восточные берлинцы скупали джинсы и кроссовки, пластинки и кассеты популярных западных групп, а западные – алкоголь, продукты и всякую электротехнику. Очень котировались фены, кофемолки, мясорубки и пылесосы.

В вечер падения стены в Шверине было достаточно спокойно. Не так много человек отправились в Берлин. Большинство, посмотрев телевизор, в некотором смятении разошлись по спальням, а утром встали и пошли на работу. Правда, еще вечером мужа сестры Удо, который служил полицейским, вызвали в участок и перевели на казарменное положение.

Марго со свекровью доехали на автобусе до их офиса. Все сотрудники уже собрались и обсуждали вчерашнее. Больше всего радовалась «куница». Ее карие бусинки глаз радостно блестели, она жестикулировала и истерично смеялась. «Каланча» вела себя спокойнее, но тоже явно была довольна происходящим. Начальник и свекровь, как люди более старшего возраста, были не так оптимистичны.

Начальник начал медленно развивать мысль:

– Коллеги, конечно, открытие границ – это хорошая новость, позитивный момент. Мы давно должны были это сделать, а не изолировать себя от мира. Но предполагаю, что открытием границ все не закончится. Это только начало. Появится масса вопросов. Что вообще делать двум странам дальше? Есть очень богатая и экономически развитая ФРГ. Есть менее развитая ГДР, но с очень сильным военным потенциалом, и этот потенциал в основном советский. Если СССР перестанет нас держать, выведет войска, а все хотят именно этого, то следующим шагом будет объединение. Так? Вы, коллеги, когда-нибудь видели, чтобы на равных, не на словах, а на деле, сильный объединялся со слабым, богатый с бедным, здоровый с больным? Всегда сильный и богатый будет поглощать. А значит, будут работать правила и законы сильной стороны. Это не будет союз ФРГ и ГДР, не будет конфедерация, а это будет ФРГ. Наша страна просто исчезнет. А если исчезнет страна, то, дорогие мои коллеги, исчезнет и государство. А если исчезнет государство, то исчезнут и его институты власти и управления. И если вы думаете, что исчезнет только СЕПГ, то вы ошибаетесь. Партия как раз и не исчезнет, она просто сольется с социал-демократами (СДПГ) или как-то переименуется, сменит курс, но все равно останется. Эти люди не тонут, как и говно. А вот правительство, администрация, мы – вот нами подотрут задницу. Мы станем не нужны.

– А что, электричество в проводах закончится или парки вырубят? – дерзко возразила «куница».

– Нет, все будет так же, но только работать ты тут не будешь, а, может, будешь, но не тут. Придут чиновники из Бонна, часть людей уволят сразу, часть понизят, на их место пришлют западных немцев со своими традициями и правилами. Те посмотрят на оставшихся и уволят еще половину, так как им проще будет нанять молодых и всему их обучить самим. Ну а оставшаяся четверть будет нужна, чтобы работать за остальные три четверти и радоваться, что их не выгнали на улицу. Надеюсь, ты, моя дорогая, в эту четверть и попадешь. А мы, – начальник показал рукой на свекровь Марго, – пойдем на улицу или будем в лучшем случае мести листву в парках. Вот так обычно происходит объединение стран в одну. Я уж и не говорю про армию и полицию – их просто сразу всех уволят, да еще и с черной меткой. Как и, наверное, всех учителей, которые преподавали всякие идеологические предметы, или заставят их публично отрекаться и каяться. Это называется люстрация. Слышали такое слово? Коммунистически идеологию запретят, а потом начнется люстрация. Вы, коллеги, в партии не состоите, а мы состоим. – Он опять показал рукой на свекровь Марго. – Марго, а что ты скажешь про все происходящее?

– Если говорить в общем, надеюсь, что в этот раз не будет, как обычно это бывало раньше в истории – во Франции, России и Германии. Никто гильотиной головы рубить не будет, в Черном море в баржах топить не будет и в концлагеря, как было здесь в 1936-м, или в Сибирь, как в 1945-м, не отправит. И время другое, и люди не те. Но я соглашусь, что у многих, очень многих, проблемы возникнут. Хотя обычно каждый раз в такое время кто-то опускается, а кто-то взлетает. Ну а что касается лично меня, то прежде всего мне тревожно за то, что будет со мной и моей семьей. Гражданства ГДР у меня нет и сколько еще не будет – год, полтора или два, я не знаю. Как поступят со мной как с иммигранткой, тем более из СССР, я тоже не знаю. Для меня все может обернуться достаточно плачевно. А может, и обойдется. Надеюсь, нас с Отто не разлучат.

На глазах у Марго сверкнули слезы. Свекровь подошла к ней и крепко обняла.

– Маргарита, мы никогда и никуда тебя не отпустим, ты член нашей семьи, любовь жизни моего единственного сына.

Она, кажется, впервые, поцеловала Марго в щеку. Марго уткнулась в шею свекрови и заплакала, попутно целуя ее в пахнущие терпкими сладкими духами складки кожи. Коллеги начали их обнимать и подбадривать.

– Друзья, а с чего вы вообще решили, что что-то будет меняться? – начальник погладил Марго рукой по голове. – Сейчас побесятся молодые недельку, походят в ФРГ без денег, увидят, как там жить, что золотых унитазов нет, что Mercedes и BMW на улицах не раздают, и призадумаются: а что нас там ждет? Я не пророк, но и ФРГ мы тоже прямо особо не нужны. Пройдет эйфория, и новые власти начнут считать деньги. Ведь, я уверен, у них конкретного плана нет – кто же знал, что так все повернется? А начнут план составлять, и станет понятно, что просто так всосать 16 миллионов человек не так просто. Это четверть их населения. И это не только молодые и здоровые мужчины женщины, а и старики, и дети, и больные, и кривые. А если вы объединились, то, наверное, сложно будет долгое время объяснять населению, почему одни граждане живут много хуже, чем другие. Да еще и молодежь хлынет в западную часть за деньгами, значит, там взлетит безработица и начнется недовольство. Значит, нужно будет на Востоке платить схожие зарплаты, пособия и пенсии. А где взять столько денег? Если печатать, это инфляция, рост цен. Все будут недовольны. Так что я не верю, что будет резкое телодвижение. Я думаю, минимум пять, а то и десять лет пройдет. Ну или прямо банзай, закрыв глаза, и в омут – бултых, авось выплывем. Скоро все поймем и узнаем. А сейчас, коллеги, работа сама себя не сделает. Давайте выпьем кофе и поработаем, пока есть такая возможность.

Все начали готовить себе кофе, Марго заварила чай. Больше к теме политике в тот день они не возвращались.

Вечером, уже когда Марго и Удо были в их спальне, Марго рассказала мужу об этом разговоре, о том, как повела себя свекровь, что это ее очень приятно удивило и обрадовало.

– Малыш, ну я же говорил, что мама добрая, просто ей тяжело на себе тянуть такое хозяйство, она хочет, чтобы была дисциплина. Она мне много раз говорила, что ты ей очень нравишься, что ты, как немка, дисциплинированная, аккуратная, уважительная и трудолюбивая; что в некоторых немцах больше неряшливости и разболтанности, чем в тебе, хотя ты вроде бы и русская, а считается, что русские живут сердцем, а не головой. Я и сам иногда думаю, что ты больше немка, чем многие немцы. Может, это меня так и притянуло.

Марго щелкнула Удо по кончику носа:

– Тебя притянула моя неземная красота, моя космическая задница, мои упругие маленькие сисечки и мой великолепный острый ум. И еще то, что я родилась в самом большом городе самой большой в мире страны, а не в замшелом прусском сельце. Да, мой русский характер сейчас спит, но он в любой момент может проснуться, и огромный страшный бурый медведь с окровавленной пастью выскочит из своей берлоги, и полетят от всех по воздуху только мелкие клочья. Ты понял, колбасник? А ну руки вверх.

Марго повалила Удо на спину, расстегнула ему джинсы и стянула их вместе с трусами.

– Самая смешная вещь на свете – это мужик в носках и рубашке.

Марго растопырила на обеих руках пальцы и грозно зарычала:

– Где там этот полевой гном?

Член Удо исчез во рту Марго, но уже через несколько секунд все больше и больше стал оттуда вылезать. Потом Марго оторвалась от работы, оглядела результаты труда своего и, удовлетворившись ими, села на Удо сверху. Удо застонал.

– Молчи, пискля.

Скачка продолжалась несколько минут, затем Удо резким движением сбросил Марго с себя, перевернул ее на спину, налетел сверху.

– Немецкий солдат на спине не лежит. А на русского медведя всегда найдется черный немецкий орел. Получи, медведь.

Теперь стонать и кричать пришло время Марго. Удо устроил добычу угля в силезских шахтах.

– Т-т-т-и-и-и-ш-ш-е-е-е. Глова оторвется.

– Держи ее руками.

Затем Удо перевернул Марго на бок, налетел сзади и опять включил отбойный молоток.

– Граждане Восточного Берлина пошли на прорыв стены, вот-вот она падет. Вот, вот, падает, да, да, падает, а-а-а-а-а… да, да, да….

Оргазм был обоюдный и долгий. Их тела содрогались в конвульсиях. Наконец Удо, со стоном, как напившийся крови клоп, отвалился от Марго и сладко потянулся.

– Вот такое объединение и такой прорыв стены мне очень, очень нравится.

– И мне, – поддакнула Марго. – И не случится ни люстрации, ни депортации.

– Марго, если тебя депортируют, то только вместе со мной. Я был в Москве, там очень даже можно жить. Твои важные друзья пристроят меня на хорошие деньги и все, не нужна нам эта ФРГ и даром. – Они поцеловались. – Завтра суббота, с самого утра в дом, потом искать и покупать светильники на второй этаж – как раз дали сегодня зарплату. А вечером выпьем пивка. Послезавтра утром, если желание будет, можем слетать на машине в Бойценбург, поглядеть, что там на границе творится. Что думаешь?

– Да, дорогой, звучит как план.

Суббота прошла в трудах праведных. Были куплены очень симпатичные светильники, люстры и бра, пластик, металл, стекло. Стоили недорого, но очень радовали глаз. Удо моментально их установил и включил. Теперь в доме был красивый свет во всех помещениях. В это время Марго погладила весь текстиль на окна, вставила крючки, и начала вешать занавески и тюль. Дом обретал жилой и уютный вид. Потом она распаковала несколько коробок с посудой и выставила ее в недавно купленный в комиссионном магазине сервант начала 60-х годов. Он обошелся марок в 60, но был совершенно не исцарапанный и очень красивый. Еще они нашли объявление, в котором предлагалось забрать пианино. Старинное, расстроенное и местами сильно побитое, но прекрасное черное пианино Bluthner. Оно пережило две войны, может быть, даже бомбежку, но теперь, видно, было никому не нужно, а выкинуть на помойку его было жалко. С перевозкой и переноской помогли коллеги Удо. Они взяли служебную бортовую платформу, сделали фиктивный наряд на улицу, где отдавали пианино, что-то там покрутили на мачте городского освещения, потом погрузили пианино и поехали по второму вызову на улицу, где строился дом Удо. Опять что-то покрутили на мачте, убрали лестницу и занесли пианино в дом. Там их ждал вкусный борщ и сухой паек в виде дюжины бутылок пива. К настройке пианино Марго еще не приступала, это было дорого. Она попробовала сыграть несколько композиций. Звук у инструмента был замечательным, глубоким, все клавиши работали исправно, как и педали. Но инструмент был совершенно расстроен и страшно фальшивил.

– Ничего, ничего, – ласково говорила Марго пианино. – Если за столько лет ты не погибло, то сейчас я тебя точно спасу. Будешь петь, как хор ангелов.

Вечером они зашли в пивную, выпили по паре бокалов пива, съели картофельного салата с ржаными гренками и пошли домой в амбар. На полдороге встретили мужа сестры Удо, которого уже отпустили из казармы. Пока было сказано, что в понедельник будет обычная служба, что в Берлине и Германии тихо, а все начинающиеся погромы и бесчинства в столице были остановлены.

Утром Марго и Удо встали пораньше, выпили кофе с печеньем, взяли приготовленные с вечера бутерброды и поехали к границе. Решили ехать в Бойценбург – маленький милый городок, основанный в XII веке, до которого от Шверина было примерно 70 километров по шоссе. Вокруг города сохранился старинный ров, через который были перекинуты деревянные мостики. Вдоль рва росли вязы и ивы. Город выходит на Эльбу в точке, где в нее впадает речка Бойце. До самой Эльбы еще, наверное, с километр по заливным лугам. В городке жили тысяч десять человек, преимущественно работавших на реке и в порту. Интересно, что в самом городе не было ни одного современного дома, даже все местные властные структуры располагались в бывшем здании городского магистрата. В городе была большая лютеранская церковь, первоначально построенная как католический храм в XIII-м веке, разрушенная и заново восстановленная в XVII-м, сгоревшая и после частично перестроенная в XVIII-м. Она и являлась главной его достопримечательностью.

Милая немецкая глушь, черно-красный кирпич стен, черепичные крыши цвета цветочных горшков, серый булыжник мостовых. Некоторые дома были по технологии фахверка – тогда в цветовую палитру добавлялся белый цвет побелки и черные балки.

Марго очень нравились эти тихие прусские городки. Они посидели в кафе на Ратушной площади, выпили кофе и съели свои бутерброды. Пора была двигаться к границе. Говорили, что проезд свободен, надо только показать паспорт. Они поехали по шоссе, которое соединяло ФРГ и Западный Берлин. Запестрели дорожные знаки и надписи о том, что впереди граница, а они въехали в пограничную зону. На КПП при проверке документов, когда смотрели бумаги Марго, пограничник выразил сомнение, что ее пропустят в ФРГ. Молодой офицер сказал, что после того, что вообще тут творилось, ему совершенно плевать, какой паспорт у фрау Нейман; все печати в нем есть, а пустят ли их на той стороне, это уж не его дело. Он открыл шлагбаум и разрешил ехать.

Через несколько минут они встали в небольшую очередь перед КПП пограничного контроля ФРГ. Машин было штук десять – пятнадцать. На каждую уходило минут по пять. Наконец через час они доехали до КПП и показали свои документы. Пограничник попросил их отъехать из очереди и позвал начальника. Начальник еще раз посмотрел документы Марго.

– А зачем вы едете в ФРГ?

Марго была уже не рада, что они ввязались в эту авантюру.

– Мы просто едем, даже, честно, не знаем куда. В какой-нибудь милый городок тут рядом. Я на карте видела Лауэнбург – вот хотелось туда, например. Но если нельзя, то и ладно, мы развернемся и поедем в ГДР. На той стороне нас предупредили, что могут не пустить.

Офицер улыбнулся, ему понравился наивный ответ Марго.

– Если обещаете, что вернетесь до полуночи, я пущу вас под свою ответственность. Если позже, то будете разбираться с другим офицером.

Он отдал им честь и махнул жезлом. Удо пропустил выезжающий с КПП Trabant и выехал на шоссе. Пока все выглядело точно так же: дорога была совершенно той-же ширины и с таким-же покрытием. Ехать было совсем недалеко, километров пять-шесть. Да и Лауэнбург оказался совершенно таким же крохотным старинным городком, что и Бойценбург, но только, наверное, еще более старым и милым. Крошечные домики, прилепленные натесных улочках стена к стене, некоторые уже перекосившиеся так, что пришлось вставлять окна особой геометрии. Но город был идеально сохранен и отреставрирован. В одной из витрин был выставлен стенд с фотографиями, который рассказывал, что когда к городу с другой стороны Эльбы подошли англо-американские войска и стали готовиться к переправе и штурму, немецкий офицер, который командовал обороной Лауэнбурга и сам родился в Лауэнбурге, понимая, что его родной город сровняют с землей, сел в лодку и с огромным риском для жизни (его могли пристрелить как враги, так и свои), поплыл на другую сторону, договорился с офицерами врага о сдаче, переплыл реку обратно, убедил своих сослуживцев не противиться ему и сдал город без единого выстрела. Единственным условием немца было, чтобы Лауэнбург остался нетронутым, как и его люди. О себе он не просил.

В старинных магазинчиках продавались сувениры, всюду были открыты галереи, антикварные магазины и музеи. На пересечении двух улочек стоял крохотный домик, самый маленький, шесть на шесть метров максимум, но в два этажа. На втором были два игрушечных квадратных окошка в белых наличниках. Сбоку на скатах черепичной крыши сделаны слуховые окна. Фасад домика в каком-то орнаменте в виде половинок солнца. На первом этаже на фасаде тоже было два окна: справа маленькое квадратное и слева и по центру – большое, решетчатое в пол. Это было кафе. В малюсеньком зальчике стояло ровно три столика. Удо сделал несколько фотографий Марго на фоне домика, а она сфотографировала мужа.

– Мы же их марки вязли? – спросила Марго.

– Да, есть около ста.

– Давай выпьем кофе, а то я немножко замерзла.

Действительно, с Эльбы, которая проглядывала за домами, сильно дуло сырым и холодным ноябрьским ветром. Они зашли в кафе, которое было пусто. Вообще в городе толп не наблюдалось. Редкие туристы ходили между еще открытыми салонами картин и что-то смотрели. Было понятно, что город живет сезонной жизнью и на зиму засыпает.

В кафе они увидели очень красивые вафли. Они заказали большой кофе с молоком и вафли. Это обошлось в 9 марок. Кроме цены, увы, ни кофе, ни вафли от их местных не отличались. Даже в Шверине, кажется, пекли повкуснее.

Так как Марго и Удо обошли город за сорок минут, побывав на каждой улочке, захотелось увидеть еще что-то в ФРГ. Ведь на часах не было еще и часу дня. Они спросили у хозяйки кафе, куда можно еще съездить поблизости, где так же красиво. Женщина сказала, что есть еще такое очень красивое место Люнебург. На машине минут 30, километров 25, не больше. Они нашли город на карте, попрощались с хозяйкой и поехали туда.

В машине Марго рассказала про старый, 1965 года, советский фильм-сказку «Город мастеров». В нем злые рыцари, по всему видно фашисты, захватили город мастеров – судя по всему, пролетариев, которые потом восстали и прогнали рыцарей, поубивав их. Главный герой был горбуном, он любил прекрасную золотошвейку. В конце фильма, когда вольные мастера победили, кто-то из врагов засадил стрелу в главного героя. Все думали, что он помер, но так как стрела попала в горб, он пришел в себя. И еще у него исчез горб, и, конечно, бывший горбун и золотошвейка поженились.

– Все у нас, как в этом фильме, – улыбнулся Удо, – только у меня горб не на спине.

– Горб. Понятно, теперь это так называется. Буду знать, как называют гороховые стручки в ГДР.

Они засмеялись.

– Марго, после прогулки, мне кажется, нам нужно где-то остановится в укромном местечке и попробовать, как оно трахается на чужбине. Свобода и демократия помогают особому раскрепощению?

– Отличная идея, муженек, предлагаю особо укромного места не искать. Трахнемся где-нибудь в центре города.

Так, развлекая друг друга шутками, они въехали в Люнебург.

Последней оказался городом богаче и больше. Марго сказала, что если Лауэнбург – это город мастеров, то Люнебург – это точно город купцов. Все дома значительно больше и минимум на этаж-два выше. Улицы шире и наряднее. Все магазины и рестораны открыты, людей море, трудно найти место, чтобы сесть. По толпе стало понятно, что многие из проходивших мимо – восточные немцы. Они ходили, задрав головы, и фотографировали на советские фотоаппараты. Очень понравилась центральная площадь. Архитектура была уже другой, появились дома XIX-века с колоннами и штукатуркой, к коричнево-черно-белой палитре добавились бежевый, розовый и абрикосовый цвета. Крыши домов стали не просто острыми, двускатными, а сложных форм. Очень изменились фронтоны. Они были похожи либо на бутылку с пробкой, либо на сложенные рядами костяшки домино: наверху одна, ниже три, потом пять и так далее. Все приобрело такое ощутимое качество и лоск, чего в ГДР они не видели.

На одной из улиц они увидели сверкающий стеклом и полированным металлом универмаг с огромной надписью «Karstadt». Супруги вошли внутрь, прошли по этажам. Ювелирные изделия, парфюмерия и сумки, второй этаж: женская одежда и обувь, третий – мужская, четвертый – молодежная и детская одежда для обоих полов, пятый этаж – кухонная утварь, товары для дома, электроника, игрушки и спортивные товары. Глаза разбегались. На прилавках по разумным ценам лежали самые вожделенные товары: джинсы и кроссовки всех мыслимых фирм и моделей. Куртки, ветровки, рубашки, шикарные платья и блузы, кофты. Они по дизайну и актуальности на три головы превосходили товары с востока. А запах! Он просто приводил в экстаз.