Врата святого Петра

– Ой, ребята, что вы тут пугаете всех? Разные времена были. Сталин умер – ничего, жизнь не остановилась, Брежнев умер, и тоже все наладилось. Да, есть риск, что будет чистка, если кто-то ретивый и молодой его сбросит. Но пока я не вижу таких людей, если честно. Все там кричали, Ельцин, этот Ельцин, и что? Сняли, выкинули на пенсию, и нет его. Не изменится тут генеральная линия, и нас не тронут. А Афган, было и так понятно, что не жилец. Куда мы приперлись? Cо своим марксизмом в кишлаки. Они в XI веке живут, одни тапки на всю семью, по очереди носят. Им денег нужно было дать, а у нас они откуда? У самих скоро голодные бунты начнутся. Но с Европой не так все однозначно. Сорок пять лет мы там были, выросло два поколения. Не думаю, что все задрав штаны побегут на Запад.

– Да я и не знаю, чего про них говорить. Вы посмотрите на наших детей. Какие там советские идеалы? Они это называют совком и глумятся над всем. Вон: просто американцы стоят, одеты, говорят, живут.

– Ну и что? Это не значит, что они не будут любить страну. Может быть, будут еще больше любить. Может быть, после развитого социализма тут будет что-то новое, какая-нибудь Швеция, а, может, просто США: две партии и вся их клоунада.

– Да уж не дай бог. Нет, лучше пусть будет один сидеть до смерти, как его ни назови – президент, царь, король, владыка, но точно не этот дешевый цирк с конями, слонами и ослами. Это не для нашего народа. Тут нужен царь. Все перебесятся, и все вернется на круги своя, лишь бы, бесясь, не слишком много сломали.

За другим столом сидели Сергей, Инесса, Улик, Юлька и Джонатан. Джонатан уже сильно набрался и хвастался тем, как он, парень с техасского ранчо, в 18 лет подписал контракт с армией, пять лет мотался по базам, был в Германии, Италии, перед самым дембелем в 1977-м зацепил финал войны в Сальвадоре, где даже немного пострелял. Но это дало возможность ему поступить в университет, закончить бизнес-школу, найти работу, работать в СССР и зарабатывать очень прилично. Он, конечно, понимает, что в сравнении с тем кругом людей, который он видел сегодня на этой свадьбе, он просто пасущий стадо быков ковбой, но, кажется, в СССР что-то начинает происходить, и, возможно, скоро самым важным будет не партия, а бизнес, банкиры и владельцы разных заводов и фирм. И вы – он обвел пальцем сидящих – должны быть к этому готовы, как уже готов к этому Ольгерд. Сергей и Инесса молча слушали американца. Они много раз говорили о том, что если что-то случится со страной, то они совершенно не знают, что с ними будет. Их предназначение заключалось в обслуживании интересов СССР за границей. Если правила игры менялись, то кроме банальных переводчиков, им идти будет некуда. Инесса зевнула.

– Ой, как же я устала. Какой бесконечный день.

Сергей повернулся к жене:

– Сейчас всех выгонят, не дадут дольше сидеть. Уж пять раз подходили. Надо собираться. Да, кстати, как вам свадьба?

Улик и Джонатан подняли большие пальцы вверх. Улик резюмировал.

– Круто, просто очень круто. Стол великолепный, алкоголь рекой, платья – роскошь, машина «Чайка» – очень достойная свадьба получилась. И гости, и музыка. Думаем, в Москве про эту свадьбу будут говорить.

Юлька тоже сильно выпила:

– Ой, я бы тоже замуж хотела. Но кто на мне женится? Я уже говорила: сижу, а среди этих гостей ну минимум, если вас не брать, – она показала пальцем на Улика и Джонатана, – человека семь меня имели. А сейчас сидят с женами, такие прекрасные мужья и отцы. Пидоры, крысы. Одному я член резиновый в жопу засовывала, без этого не кончал. На другого ссала и ремнем била. У третьего член не вставал, что я только ни делала. Еле-еле подняла. Когда кончил, плакал от радости, руки мне целовал, говорил, что я богиня и волшебница – он лет пять не кончал.

Когда Юлька показывала пальцем на Улика и пиндоса, она должна была показать и на Сергея. Понятно, что она этого не сделала, хотя они спали и не один раз. Особенно после разрыва с Марго Сергей часто приходил к ней за утешением, дарил хорошие подарки, иногда приносил деньги. В сексе он ничего особенного из себя не представлял: совершенно обычный среднестатистический любовник, ни размерами, ни искусством, ни продолжительностью секса в какую-либо сторону он не выделялся. Был достаточно нежен, кончал, как мышка, тихо, редко предлагал второй раз. Складывалось ощущение, что его все время что-то сдерживает, что он все время боится как-то раскрыться, расслабиться, раскрепоститься. Юльке искренне было его жаль, она старалась сделать ему максимально комфортно и приятно. Однажды она спросила Сергея, как у него проходит секс с Инессой.

Сергей скривил губы в ироничной улыбке.

– У Инки есть фишка, я вообще сперва не понимал, что происходит, может она не хочет секса, но оказалось, что она любит, когда ее трахают, а она лежит бревнышком. И ты все должен делать сам, а она просто лежит с закрытыми глазами. Ни минета, ни поцелуев. Лежит, ты ее долбишь и не понимаешь, а ей вообще это нравится, она вообще живая? Оказалось, что очень нравится. Но с такими запросами, с такими фантазиями другой мужик просто сбежит, еще не засадив, испугается и сбежит.

Юлька поцеловала Сергея и потрепала его по щеке:

– Знаешь, не обижайся, но вы друг друга стоите. Ты тоже на гейзер и на вулкан не похож. Я бы сама с тобой легла и уснула. Ты Пьеро долбаный, как там: «А роза упала на лапу Азора» или еще: Мальвина, точнее, Инесса, Инесса, «невеста моя. Она убежала в чужие края. Рыдаю, не знаю, куда мне деваться. Не лучше ли с кукольной жизнью расстаться?» Если бы ты не был мне близким человеком, я бы трахалась с тобой только за бабло.

– Сучка ты и блядь конченая, – Сергей шлепнул ее по роскошной упругой заднице. – Куда нам до тебя. Твой девиз – слабоумие и отвага. А мы два ипохондрика из кукольного театра советской элиты. Когда мы не нужны, нас вешают на крючки, а когда нужны, снимают и дергают за ниточки. Говори это, делай то, люби ту, не люби эту. И готовься служить стране, партии и народу. Вот поэтому мы такие, печальные и циничные.

Последние гости уходили из ресторана. Родители еще раз расцеловали молодоженов.

– Ну что, дети, спокойной ночи. Отдыхайте, в понедельник начинается ваша поездка в Болгарию, соберитесь за завтра. А еще отдайте свадебную одежду сейчас, ее обратно в Финляндию повезут.

Инесса принесла небольшой чемодан с вещами.

– Спасибо вам за свадьбу, было прекрасно. Сергей и Инесса сказали почти одновременно.

– Живите счастливо, дети, любите друг друга и нас не забывайте. Такси за нами приехало, а за вами уже тоже выехали, будут минут через десять.

Улик обнял Юльку:

– Ну что, ко мне или к пиндосу?

Юлька посмотрела на того и другого и показала обоим средние пальцы:

– Идите вы оба в жопу, я еду домой. Все вы мне надоели хуже горькой редьки. И еще завтра будет звонить Марго, расскажу ей про свадьбу и остальные новости.

– Передавай Марго привет.

Все попрощались и пошли на выход. Улик, конечно же, сел в свою машину:

– Джонатан, тебя завести?

Инесса напряглась:

– А ничего, что ты пил? Ты уверен, что не будет, как в прошлый раз?

– Не каркай, дочь Сиона. Снаряд в одну воронку два раза не падает. Да и сказать, что я пьян, сложно. Обычное состояние.

Машина Улика укатила в ночь, затем разъехались и такси. Сергей и Инесса молча ехали по ночной Москве в их новую квартиру – подарок на свадьбу. В квартире ранее жила одна из недавно умерших родственниц Инессы. Женщина была одинокой, и за небольшую помощь со стороны папы Инессы она прописала девушку на свою жилплощадь и составила на нее завещание. Теперь квартиру отремонтировали, заново обставили, и молодая семья в нее уже перебралась.

Придя домой, они разделись, договорились, что перенесут первую брачную ночь на завтра, так как сил уже нет, легли в постель, пожелали друг другу спокойной ночи, поцеловались и уснули. Сергею снилось, что он едет на коне, сзади у него крылья, как у польских крылатых гусар, в правой руке сабля, в левой пика, а к седлу приторочена отрубленная голова Инессы. Струйки крови стекают по седлу, по брюху коня и крупными рубиновыми каплями падают в белую пыль. Много лет после этой ночи Сергей вспоминал тот сон, пытаясь по случившимся событиям понять, что же он значил и был ли вещим.

Крушение

Марго приготовила кофе из кофейного концентрата в гранулах Nescafe. Любопытно, что эта, швейцарская торговая марка была в Германии еще с конца тридцатых годов. И в ГДР кофе в гранулах тоже производили под этим брендом, не платя отчислений или покупая лицензию, а считали своей. Как, кстати, Coca-Cola, Fanta и еще большое количество западных брендов. Вообще после переезда в Шверин Марго осознала, насколько развита в промышленном плане эта страна. Производилось все, от швейной иголки до спутников, и все было высочайшего качества и надежности. Да, у ГДР не было своих хороших машин, но развитию ее автопрома мешал СССР, которому нужен был рынок сбыта «лад» и «москвичей».

Марго села в уютное, обитое зеленым бархатом старинное кресло перед журнальным столиком, на котором стоял темно-красный телефон. Она начала крутить диск с цифрами, в трубке затрещали сверчки коммутаторов, и наконец на другом конце провода раздался голос Юльки:

– Привет, немка – сиськи по коленку!

– Привет, Юляш – жопка, как беляш!

Подружки каждый раз при начале очередного разговора придумывали друг другу новые прозвища-обзывалки.

– Юлька, ну, рассказывай, какие новости, свадьба была?

– Была, вчера гуляли. Все, как я говорила: куча пузатых дядек, все крутые, все с буквами МОС на номерах их персоналок. Кобзон был, пел. До часу ночи ансамбль играл. Директор ресторана сам халдеями рулил. Короче, говорит и показывает Москва.

Юлька описала наряды, опять прошлась по Сергею, назвав его сопливым Пьеро, по Инессе, сказав, что эта гадюка, кроме себя, никого не видит, Сергея не любит, даже вида не делает, как, в принципе, и он ее, и что это обычный договорной брак среди детей шишек. Власть и деньги к власти и деньгам. Потом Юлька рассказала про Джонатана.

– Ты не поверишь, я теперь сотрудница американской компании, какой-то гостиничной, Radisson, очень крупной и известной. Менеджер по работе с ключевыми партнерами. Наверное, буду предоставлять свою скважину под их ключи. Зарплата в баксах, огонь. А начиналось все, как всегда. Пошла я работать в «Интурист». Сижу. Подошел какой-то гном-ковбой, метр шестьдесят три – шестьдесят пять максимум и начал снимать меня. Я одна, переводить некому, как-то на пальцах с ним объяснялась. А, кстати, смешно, но английский я немного стала понимать, хоть отдельные слова, и говорить что-то – не проходят даром занятия-то. Пошли к нему, он в доме напротив живет. Он трусы снял, а у него реально третья нога. Ты знаешь, я такое люблю. Ну, думаю, испытаю сейчас техасского пони. И он прямо был молодцом. Прямо затрахал меня, ну а это очень сложно. Дал мне денег, нормально. Ну так вот, говорил мне, ты типа не пропадай, я один живу, приезжай. И дал мне визитку с телефонами. Я после него заехала к этой жабе – Улику, рассказала, показала визитку. Он подскочил, начал ему звонить, о чем-то час говорили, орал: «Я в деле, я в деле!» На следующий день мы к американцу в офис ломанулись ни свет ни заря. Все такие солидные приехали, прямо кремлевский протокол. Опять ему Улик что-то задвигал, а на следующий день мы там уже работали. Я менеджером, Улик директором. Ну и на свадьбу пошли с пиндосом вместе, с людьми там терли, короче, все у нас типа хорошо. Будут что-то где-то строить.

Марго спросила:

– Молодцы, классно. А как у вас с Уликом?

– А никак. Редко меня трахает, лениво. Он вообще после аварии очень сильно изменился в этом плане. Был такой монстр, а сейчас, как ленивый котяра, еле-еле душа в теле. Зато, удивишься, Серега захаживает, иногда в месяц пару раз. Говорит, что Инесса любит лежать бревном без движения и ждать омоложения; ты типа трудись, а я мертвая царевна. Ну со мной так не бывает. Спасаю твоего бывшего. Кстати, наверное, тебе повезло, что ты не с ним. Более средненького любовника и придумать трудно. Все средне – и длина, и ширина, и время, и амплитуда.

– Юль, ну, с твоей коллекцией тебе, понятно, виднее. А я бы и не догадывалась, что может быть иначе. Мне Отто очень нравится, но, может, ты бы тоже сказала, что он средний. Или вообще никакой. Но только, сучка, я тебе его даже на разок не дам. Мой и все.

Юлька засмеялась:

– Ты серьезно? Будет на улице валяться – я переступлю и дальше пойду. Подруга у меня одна, а членистоногих – сотни, блеять, тысячи.

– Юль, а как у вас вообще дела, вокруг?

– Да я не знаю. На свадьбе уши грела – а ты поняла, кто там сидел – чего-то все невесело. По телефону я, конечно, ничего сказать не смогу, но что-то в воздухе вьется. Короче, как поет этот кореец страшненький, «мы ждем перемен». А у вас как? Как твое озеленение парков и садов?

– На работе все нормально, работа не пыльная. Спасибо, что такая есть. Гражданство дадут – буду искать что-то более высокооплачиваемое. Удо строит дом. Уже стены стоят, крышу заводят. До зимы хочет успеть поставить окна и двери, сделать отделку и всю эту сантехнику, электрику, воду, отопление и т. п. Взяли кредит на все это. Теперь пожизненно должны будем. А уж потом начнем как-то обставляться. Ну а как переедем (надеюсь, следующей весной), начнем заниматься детством и материнством. В свекровиных хоромах рожать не хотим. А что касается обстановки, то тоже все непонятно. Например, писали и по телику показывали, что наши поехали на машинах в Венгрию, несколько тысяч машин, типа как на Балатон отдыхать или на море в Хорватию, а сами приехали к венгерско-австрийской границе и начали прорываться. А венгры их пустили и австрийцы. И все проехали по Австрии в ФРГ. А там, если ты из ГДР (а они гражданство ГДР не признают и считают, что Германия – это единая страна и законно существует только ФРГ, так у них даже в конституции написано, а столица Берлин, а не Бонн), то все, тебе сразу меняют паспорт. Ну и тут понеслась коза по кочкам: поехали машины, уже десятки тысяч, а власти границы закрыли, там их встретили конкретно, короче, всех вернули, кого-то даже посадили или задержали. Я бы не рассказывала, но это в новостях. Короче, тоже что-то в воздухе витает такое, ветер перемен. Я боюсь всего этого. Я кто? Советская баба с советским паспортом, живу на птичьих правах пока. Так что не хочется никакой тут напряженности. Прекрасно живем, все есть, в магазинах полки ломятся, цены низкие, социалка роскошная. Я несвободной себя не чувствую, мне всего тут хватает. Удо тоже переживает – и он, и все мы работаем на государство. Так что вот, лето заканчивается на какой-то непонятной ноте. Но, говорят, не в первый раз, все уже было, и хуже было: в пятидесятых годах тоже была заварушка в Берлине, но все быстро решили. Сейчас, наверное, решат тоже. Так что, Юлька, пока все нормально. Давай, родная, прощаться.

– Деньги, деньги. Ладно, в следующее воскресенье звоню тебе, буду платить я, поговорим подольше. Не помню, сказала тебе или нет, но молодожены завтра на две недели летят в Варну, на Золотые Пески, жопы греть. Надо тоже кого-то напрячь в Сочи или Крым слетать, на волнах покачаться. Ну, или в самом начале сентября, когда мелкие спиногрызы с мамками уже отбудут в школу. Там будет поменьше народа.

Подруги попрощались и повесили трубки.

Лето быстро приближалось к концу. Марго уже могла взять неделю отпуска, а у Удо она оставалась после несостоявшейся второй поездки в Москву. Он предложил съездить на остров Рюген – очень необычный, даже, можно сказать, мистический немецкий остров на Балтике. Хотя немецким он стал только в XIV веке, а до этого на многих территориях современной ГДР жили славяне, точнее, полабские славяне – такая смесь чехов с поляками. На Рюгене жило особое племя этих полабских славян – руяне, которые говорили на своем языке, имели огромный флот, занимались торговлей и пиратством, совершали набеги на Прибалтику и Польшу, воевали с Данией. На руянском языке остров назывался Руян, и есть гипотеза, что Пушкин думал о нем, когда описывал остров Буян в «Сказке о царе Салтане». Действительно, какое-то время остров был очень богатым и сильным, но сейчас больше половины острова закрыто для посещения, так как здесь располагаются части советской армии, входящие в группу советских войск в Германии, ГСВГ. Но была и часть, где оставались базы отдыха и санатории, живописнейшие постройки разных эпох, порт, ветряные мельницы, хвойные леса, нависающие над обрывистым высоким берегом белого или кремового цвета. В хорошую погоду картинка была просто фантастически красивой. Такой торт: намазанный зеленым кремом песочный бисквит на голубом блюде, покрытом сияющей глазурью и посыпанном сахарной пудрой барашков волн. Местами от торта откусили неровные куски, и в этих выемках образовались белые пляжи. Торт был утыкан красными и желтыми свечами. Они сгорели, но неравномерно – одни огарки были выше, другие совсем низенькие. И еще бисквитные пляжи посыпаны шоколадной крошкой валунов. Очень красиво выглядели старинные деревья, которые когда-то упали в воду и прибой обтесал и просолил их, а солнце выбелило до синевы. Они лежали, как кости доисторических рептилий, величественные и таинственные.

До Рюгена было примерно двести километров по шоссе, может, на десяток меньше. Приехали к обеду, заселились, сели на террасе ресторанчика обедать, пили пиво, ели какую-то рыбную закуску, похожую на еврейский форшмак, белые сосиски с красной маринованной тушеной капустой и пшеничными кнедликами. Было очень вкусно. Где-то далеко на фоне шума волн раздавались автоматные и пулеметные очереди. За лесом, уже в запретной зоне, было стрельбище, на котором каждый день стреляли советские солдаты.

– Марго, слышишь, это ваши стреляют. Там, говорят, до войны тоже было очень много красивых мест, но теперь их видят только товарищи красноармейцы.

– Ну так, дорогой, прости, не нужно было войну начинать, а если начали не нужно было ее проигрывать. Если бы выиграли, то сейчас ты бы сидел с госпожой Нейман на террасе отеля в Ялте или Сочи, а я тебе еду подносила, если бы, конечно, мне повезло и меня из резервации взяли на работу обслуживать граждан Рейха.

– Марго, зачем ты это начинаешь? Все понятно, СССР победил, нас не перебили и в Африку не выселили. Это реально великодушно. Но уже много лет прошло. Мир меняется. Так как сейчас, вечно не будет. Это просто данность. Сейчас что-то назревает, и я очень этого боюсь, но остановить историю невозможно. Германия была лоскутным одеялом, потом единым государством, потом захватила всю Европу, потом ее разделили. Обязательно произойдет ее объединение. И мне почему-то кажется, что это будет не объединение, а поглощение, и поглощать будет не ГДР. Сейчас СССР ослаб. Как только войска уйдут, ГДР не станет за один день. Я не знаю, это произойдет через год или пять, десять лет, но это будет в нашем столетии совершенно точно. И очень надеюсь, что обойдется без новой войны.

Марго нечего было возразить. Она давно была уверена, что СССР доживает свои последние годы. Система больше не работала, страх исчез, любви не возникло, а может, была, но умерла.

С моря подул холодный ветер.

– Милый, пойдем возьмем вещи в номере и прогуляемся. Очень красиво, но прохладно.

Они взяли плащи, Марго повязала платок, супруги вышли из здания и пошли по лесной дорожке к морю. Марго подобрала прутик и размахивала им. Неожиданно в кустах что-то зашуршало, и между ними прошмыгнула черная такса.

Удо встал как вкопанный.

– Марго, я видел это во сне, в СССР и после, дома, когда мечтал о тебе, мечтал, что ты станешь моей единственной и любимой женой. Но, я помню, мы там были старше: пятьдесят-пятьдесят пять лет. Ты тоже была в плаще и платке, и бегала такса. И такса была, кажется, наша.

Удо бросился к Марго и стал ее нежно целовать. Марго отвечала также искренне и нежно. Она увидела, как в глазах мужа блеснули слезы. Марго подумала, что, наверное, Удо не выдумал эту историю, такие вещи бывают. Да, может, и совпадение, а может быть, действительно вещий сон. Во время стресса могут работать неизвестные науке механизмы в человеческой психике. Но ведь как прекрасно, что Удо ее так любит.

– Дорогой мой, золотко, это совершенно прекрасное место, мы будем ездить сюда каждый год, хоть на день. А когда у нас будет свой дом, мы заведем собаку, две, таксы – они такие смешные, сосиски на лапках. И однажды, в такой-же прекрасный день мы будем гулять по этому лесу в пятьдесят лет с собаками, и тогда твой сон точно сбудется и станет вещим.

Марго тоже любила его, любила искренне, но, наверное, не так сильно, или не так страстно, или не так патетично, а как-то проще, приземленнее, без пожара, а как огонь в печи – ровно и тепло. И почему-то она подумала про Сергея, который ложится ночью и встает утром с женщиной, которую совсем не любит, и которая его тоже совсем не любит. Огня, тепла нет. Просто две электрические грелки, чтобы не замерзнуть. Она подумала, а как бы ей было с ним, если бы он стал ее мужем? Было бы ей лучше, чем сейчас? Она понимала, что ответа нет и никогда не будет. Их жизни разошлись и никогда больше не пересекутся. Она опять инстинктивно прижалась к мужу.

– Юлька сказала, что когда-нибудь при первой возможности затащит тебя в кровать и жестоко изнасилует. Я даю торжественную клятву перед этим вековым лесом, этим вечным островом и морем, что если это случится, то я отрежу тебе член, засуну в бутылку, залью шнапсом, закупорю и брошу в море вот с того обрыва. Понял?

Удо поднял руки вверх, как бы сдаваясь.

– Товарищ страшный советский деспот, клянусь тебе в верности и любви, пока смерть не разлучит нас. Клянусь этим старинным маяком, похожим на огромный кирпичный фаллос, что если Юлька совратит меня и я уступлю, то я сам отрежу себе член, засуну его в бутылку с самой дорогой русской водкой, в предсмертных конвульсиях доползу до утеса и брошу бутылку в море.

Они сцепились мизинцами и потрясли руками: да будет так.

Короткий отпуск на острове пролетел, они вернулись в Шверин и начали жить жизнью обычных бюргеров: дом, работа, дом, в пятницу пивная, в субботу либо пивная, либо ресторанчик. Однообразие скрашивала стройка: все время нужно было контролировать строителей, качество работ. Удо сам сделал электрику, проложил разводку, вывел провода для освещения, выключателей и розеток. В доме появился свет, и можно было работать вечером. Закончили крышу, вставили окна и двери. Начали монтировать водопровод и котлы отопления. Пробно запустили камин, обрадовались, что угара нет, а тепло идет. Начали делать пол – где-то положили плитку, где-то ковролин. Вообще дом получился очень ладным. Двенадцать на двенадцать метров, два этажа, четыре спальни, гостиная с кухней, гостевая комната, два туалета, несколько кладовых, комната, в которой стояло все водяное и газовое оборудование. Установили ограду в 60 сантиметров перед домом и полутораметровый сетчатый забор, огородивший сад. Его заложили еще несколько лет назад, сразу как купили землю. Из оставшегося щебня отсыпали стоянку для машины и дорожки в саду. Установили французское окно – дверь в столовой. Наконец прикрутили всю фурнитуру, повесили карнизы. К концу октября вывезли с участка весь мусор, убрались в доме, разметили места под клумбы и посадили все то, что можно было посадить в саду перед зимой. План был перевыполнен. Оставались мебель, светильники и переезд. Последним аккордом стала покраска дома специальной защитной пропиткой для известняка. Удо и Марго решили красить стены сами. Марго показала Удо, как сделать шапку и газеты, они соорудили из бочек и досок козла, оделись в какие-то старые рабочие спецовки, засучили рукава и начали махать валиками. Было весело, краска летела во все стороны, они перемазались, как поросята. Фронтоны второго этажа Удо красил сам, вися на шаткой лестнице. Марго стояла внизу и делала вид, что страхует мужа. Она понимала, что если он начнет на нее падать, то и сам разобьется, и ее раздавит. Но все обошлось.

Так в работе и семейных заботах они перевернули на календаре октябрь и вступили в ноябрь 1989 года. Утром 9 ноября супруги, как всегда, разошлись по своим офисам. У Марго был обычный рабочий день: отчеты, селектор, обед, совещание, встреча с директором подрядной конторы, обсуждение прочистки ливневок и вывоз собранной листвы на переработку. Сидели с коллегами и обсуждали последние слухи из Берлина. Всю неделю в столице было неспокойно. В центре ходили группы молодежи, полиция их не трогала, но постоянно сопровождала. После истории на границе в Венгрии и в посольстве в Праге было понятно, что власть не будет применять жестких мер, а попытается как-то договориться с населением.

В четыре часа Марго попрощалась с коллегами, зашла в магазин что-то купить из косметики, забрала фотографии из проявки и пришла домой, где собиралась семья. Сели за стол где-то в четверть шестого, съели ужин, поговорили о том, как у всех прошел день, что было у детей в школе. В 18.00 включили телевизор смотреть новости. Шла пресс-конференция членов правительства Восточной Германии с участием членов правительства Восточного Берлина о планируемых изменениях в правилах пересечения границ ГДР и эмиграции. Вел пресс-конференцию Гюнтер Шабовский, который явно был к ней совершенно не готов, не был в курсе последних решений правительства и компартии. На сцену поднялись министр внешней торговли Герхард Бейль и члены ЦК компартии Хельга Лабс и Манфред Банашэк. Они достали бумаги и начали практически опровергать слова Шабовского. Они сказали, что закон о новых правилах пересечения границы уже принят и подписан 6 ноября, что по нему люди могут в упрощенном порядке запрашивать выезд в ФРГ, выезжать через любые КПП, а перемещение между Восточным и Западным Берлином больше вообще не требует разрешения. Шабовский повернулся к Бейлю и спросил: если это решение было принято 6-го числа, почему не было объявлено? Бейль сказал, что вот сейчас как раз и пора эту новость объявить. Шабовский удивленно посмотрел на него и спросил: то есть прямо сейчас можно идти в Западный Берлин? Зал взорвался воплями радости, в которых утонуло то, что это был вопрос, а не утверждение. Все заорали: «Свобода! Ура! Мы едины! Единая Германия, немцы один народ!»