Доставая руками до дна

Проводит языком по моей нижней губе. Пробует мои слова на вкус. Проверяет разрешение.

И я открываю рот. Захватываю его язык в плен первой же секунды.

Возбуждение набирает обороты — резко, как удар тока. Вот оно. Настоящее. Не придуманное, не вынужденное, не через силу. Я усиливаю поцелуй, вкладывая в него всё: страх, надежду, злость на себя, желание доказать, что я ещё жива. Пусть он отодвинет свою осторожность куда подальше. Пусть эта искра внутри меня не погаснет.

В этот момент моё решение кажется самым правильным за последние месяцы.

Его руки сжимаются вокруг меня — крепко, как цепь. Сурово. Надёжно той искажённой надёжностью, за которую хочется держаться, даже если она поранит. Я прижимаюсь к нему всем телом — каждой клеткой, каждой гранью, которая устала кричать о помощи.

Наш поцелуй переходит из нежного в страстный. Граница стирается, и я уже не знаю, где заканчивается он и начинаюсь я.

В его случае — желание помочь. В моём — жажда спастись.

Я впиваюсь пальцами в ткань его поло. Грубо кусаю его губу — не больно, а требовательно. Я хочу больше, чем просто ощущать. Я хочу чувствовать себя живой до самых костей.

Дэймон внезапно разрывает поцелуй.

И меня захлёстывает разочарование.

Его светло-зелёные глаза теперь отражают тёмную сторону. Он просто смотрит на меня, будто решает, дать мне то, что я прошу, или спасти меня от самой себя.

Я готова броситься к его губам снова, но он меня опережает.

Проводит губами по моей щеке. По шее — медленно, вдоль линии, где пульс бьётся так отчаянно, что это, наверное, слышно даже ему.

Здесь и сейчас Дэймон залечивает там, где час назад целовал и калечил мою кожу Генри. Одно прикосновение перечёркивает другое. Та же самая кожа — но разные намерения.

Дай мне почувствовать себя не сломленной.

Он наклоняется. Прикусывает мочку уха, почти невесомо. А его ладонь ложится мне на затылок — и сжимает копну волос.

Не больно. Не наказание. Не клетка.

Стук в дверь. Разум срабатывает за доли секунды. Я не успеваю полностью прийти в себя, как слышу голос Хлои:

— Риана, я могу войти?

От замешательства резко отстраняюсь от Дэймона, врезаясь в стул за спиной. Почти падаю, но он успевает схватить меня за талию и прижать к себе обратно. Я впечатываюсь в его крепкую грудь — и моё дыхание сбивается.

— Нет! — отвечаю Хлое громче, чем планирую.

— У тебя всё хорошо? — продолжает она из-за двери.

— Да! Я скоро выйду!

Шаги удаляются, и тишину разрывает смех Дэймона, вызывая во мне внутренний взрыв негодования.

— Конспиратор из тебя так себе, — он дёргается от смеха.

Я резко выворачиваюсь в его руках — он, не мешкая, отпускает меня.

— Тебе пора. — Безапелляционная решимость отражается в каждом моём слове.

— Уверена? — иронизирует он, и кривая улыбка расплывается на его лице.

— Выйди. Отсюда. — Повторяю настойчивее.

— Ты попросила поцеловать, а теперь это твоя благодарность?

Дэймон пробуждает во мне что-то непонятное, не давая контролировать ни эмоции, ни голос, ни свои действия.

Я подталкиваю гостя к двери.

Он продолжает смеяться — это ещё больше накаляет меня.

Что со мной происходит?! У меня крыша съехала окончательно!

Когда дверь захлопывается за ним, я остаюсь одна. Облокачиваюсь спиной на неё и медленно сползаю на пол. Сердце бьётся — готовое пробить рёбра.

Мои руки невольно тянутся к местам, где Дэймон целовал и касался меня. Это было по-настоящему. По-другому. Иначе.

Я не знала, что кожа может гореть от прикосновения — в приятном ощущении, которого уже нет. Я просто сижу и чувствую, как кровь пульсирует в кончиках пальцев. Как каждый нерв натянут до звона. Я трогаю свои губы — а они будто стали тоньше. Чувствительнее. Они будто ждут его возвращения.

Версия теперешней Рианы Олсон — это осторожность и контроль. Но с Дэймоном произошло короткое замыкание. Вспышка — и предохранители вылетели.

Случайность? Безумие? Что-то большее? Понятия не имею. Но я не помню, когда в последний раз чувствовала себя настолько живой.

***

Я выхожу и сразу замечаю Хлою в конце коридора. Как только наши взгляды встречаются, она отталкивается от стены и направляется ко мне.

— Идём? — спрашиваю спокойно, игнорируя то, как я несколько минут назад спасалась от собственных эмоций.

— Что он у тебя делал? — подозревает неладное с хитрой улыбкой. — Ты из-за него меня выгнала, я так понимаю? — шепчет, чуть прищурившись.

— Зашёл поблагодарить за песню, — отвечаю отстранённо, но внутри сердце до сих пор совершает кульбиты.

— Он вышел с таким лицом, будто куш словил. — Её глаза округляются. — Просто так выразить благодарность зашёл?

Я вздыхаю, чуть качаю головой, показывая, что у нас разные представления по этому поводу.

— У каждого свои тараканы в башке. Идём. — Слегка толкаю её плечом и делаю шаг вперёд.

— А ты что такая взвинченная? — слышу в её голосе лёгкую насмешку.

— Янг, ты можешь просто помолчать?! — взрываюсь, не выдерживая, и ухожу вперёд.

Хлоя замолкает, но каждый раз, когда я оборачиваюсь к ней, она смотрит на меня с иронией.

Мы выходим в зал — там всё по-прежнему. Гости ещё веселятся: танцуют, пьют, болтают. А Сэм сидит с Дэймоном за их столиком, пересчитывая деньги.

Конечно, где же ему ещё быть. Та же картина, что и вчера. Но сегодня Дэймон вызывает у меня иные чувства. Хочется ускользнуть поскорее отсюда.

После того, что я «учудила», планирую пройти мимо, но босс настойчиво зовёт меня и Хлою.

— Ну что же, Олсон. Благодари заказчика, который оплатил мне моральный ущерб за твои выходки. — Он с усмешкой пододвигает ко мне конверт, полный денег. — Держи.

— Зачем столько? Какой заказчик? — серьезно спрашиваю, стараясь игнорировать присутствие того, из-за кого мои губы до сих пор саднит.

— Знакомьтесь, девочки. Мой лучший друг и заказчик сегодняшнего вечера Дэймон. — Посылает воздушный поцелуй своему другу. — У него сегодня день рождения. Двадцать семь лет парню, а он уже такими деньгами разбрасывается. Не умеет экономить.

Вот это поворот.

— Риана, я очень доволен. Всем. Поэтому считаю, что гонорар заведению нужно повысить. — На губах игривая улыбка, а в глазах чётко считывается напористый подтекст.

Непроизвольно дергаюсь всем телом в сторону Дэймона. Но меня останавливает Хлоя, схватив за локоть.

— Спасибо вам огромное! С днем рождения! Мы старались! — она искренне улыбается, а затем хватает два конверта. Засовывает мне один в сумку и торопливо тянет к выходу.

Двери бара закрываются за нами, и вечерний воздух обдает лицо холодом. Хлоя шагает вперед, демонстративно топая каблуками по асфальту.

— Ты с ума сошла? Он отвалил такие деньги! Я теперь могу уволиться. А ты, как всегда, начинаешь показывать характер, Ри. — Она верещит и размахивает руками перед моим лицом.

— Я тогда тоже больше здесь не появлюсь. — Твёрдо ставлю её перед фактом.

— Скоро у нас начнётся новая жизнь. — Хлоя обнимает меня.

Ещё несколько месяцев — и я покину этот город. У меня будет полный контроль над своей жизнью и над собой.

Мы вызываем такси и разъезжаемся по домам. Всю дорогу я молча смотрю в окно.

Машина останавливается у подъездной дорожки.

— До завтра, Хлоя.

Я намереваюсь выйти, но она придерживает меня за руку.

— Ри, я не знаю почему, но Дэймон вызывает у меня доверие.

— Он, как и многие лжецы, — просто красивая картинка. — Резко отвечаю, не сдерживая тон.

— Не ставь крест на всех, но будь осторожна. Тебе нужно жить, а не существовать. — Она отпускает мою руку и, подмигнув, подытоживает: — Но чтобы ты ни решила, я тебя поддержу.

Молча обнимаю её на прощание и покидаю такси. Машу, улыбаясь, всё ещё наблюдающей за мной в заднее окно Янг. Как только машина скрывается за поворотом, моя улыбка исчезает. Поворачиваюсь к дому и перестаю чувствовать что-либо. Единственная мысль в моей голове сейчас: пусть хотя бы сегодня вселенная меня услышит — и Линча не будет дома.

Я хочу просто попасть в свою комнату, не столкнувшись с ним даже взглядом.

Захожу в квартиру, и в груди вспыхивает неожиданное облегчение — его нет. Быстро запираю дверь комнаты на замок. Раздеваюсь на автопилоте и направляюсь к бассейну. Вода встречает меня тёплым объятием — приятное ощущение окутывает всё тело, унося с собой напряжение. Но вдруг, как удар молнии, в памяти всплывают прикосновения Дэймона — горячие и уверенные. Они ощущаются до сих пор, отдаваясь вибрацией внутри, эхом разбегаясь по организму.

Я закрываю глаза и впервые думаю о мужчине.

Вот оно — ощущение, которое можно чувствовать иначе.

А что, если… к тебе прикоснётся тот, кого любишь? Что произойдёт тогда? Какие чувства взорвутся внутри? И как справляться с этим потоком эмоций?

Но я уверена: мне не суждено это узнать. Чтобы ни говорила Хлоя, как бы ни пыталась растопить лёд внутри меня — это невозможно. Я не отрицаю своего любопытства и интереса к Дэймону. Но что касается доверия и чувств — всё тленно. Зачем позволять себе чувствовать то, что потом окажется фальшью?

Сжимаю мамин медальон в кулаке.

Мои родители любили друг друга. Они не говорили об этом, но в каждом жесте, в каждом слове, в каждом поступке между ними было то хрупкое, что я не могу позволить себе. Не могу дать себе шанс поверить, что может быть так же, как у них.

Я пережила слишком многое, чтобы довериться даже самой судьбе и плыть по течению.

Но то, что я ощутила от прикосновений Дэймона, не может просто так рассеяться в памяти.

Глава 4

Дэймон Прайс

Прошлое не отпускает не потому, что мы слабы, а потому что в нём остались те, кого мы не готовы потерять даже в воспоминаниях.

***

— Счастье не в деньгах, говорили они. — Сэм усмехается, перебирая банковские купюры с ловкостью фокусника. — Глупости из уст тех, у кого их нет.

Я наблюдаю за ним, и в который раз ловлю себя на мысли: время словно застыло над ним. Из года в год Смит не меняется от слова «совсем». Та же самоуверенная улыбка, та же расслабленная поза, тот же блеск в глазах, который появляется только при виде наличных.

— Деньги продолжают тебя портить, — замечаю я беззлобно.

— И что? — Он пожимает плечами, не отрываясь от купюр. — Зато я не особо парюсь по жизни.

Он замолкает, бросает взгляд в сторону входа, и его лицо меняется — становится озабоченным.

— Только моя нервная система страдает из-за этой певички, — вздыхает он театрально. — Всю кровь выпила. Меня спасёт только медитация.

Он усаживается на стуле, складывая пальцы в насмешливом жесте джняна-мудры, и я не сдерживаю короткого смеха.

— Ты серьёзно?

— К счастью или к сожалению, — он возвращается к своему любимому занятию — пересчитывает следующую пачку, — её любят в моём баре все посетители.

Он поднимает на меня взгляд, и в нём мелькает что-то напоминающее уважение. Или, по крайней мере, признание выгоды.

— Когда она поёт, бар забит людьми, готовыми оставить здесь все свои сбережения. Либо приходят посмотреть на молодую девчонку, либо действительно нравится то, что она там пиликает.

— Кто она? — спрашиваю я.

Сэм издаёт протяжный звук, полный скепсиса:

— У-у, та, у которой большие проблемы с головой. По ней психушка плачет, брат.

— Ты будешь всех девушек отправлять в психушку, которые тебе слово поперёк скажут?

— Так она не только говорит поперёк, но и делает. — Он откладывает деньги и подаётся вперёд. — Короче, дело так. Слышал о Генри Линче? Продюсер наш местный. Он взял её под опеку после смерти родителей. Что случилось — я не в курсе. Но после совершеннолетия он продолжает опекать и раскручивать её.

Я молча слушаю, впитывая каждое слово.

— Риана скоро заканчивает учёбу. У девчонки сразу будет карьера, как только получит диплом. А ты думаешь, простой особе, не имеющей за спиной такой опоры, я позволил бы мне так перечить?

Я отвожу взгляд к сцене. Там пусто, но в моей голове всё ещё звучит её голос — тот самый, который привлёк моё внимание.

— Ясно, — бросаю я коротко.

— Приглянулась что ли? — Сэм наклоняется вперёд, щурится, будто пытается прочитать мои мысли.

— Красиво поёт.

— Она пиранья. — В его голосе звучит предостережение. — Живого места не оставит. Не говори потом, что я не предупреждал.

— Я ничего не планирую. — Моя рука на столе непроизвольно сжимается в кулак. — Ты меня знаешь.

— Ах да, — тянет он, и его голос становится мягче, — ты всё о том случае. Но раз на раз не приходится, Дэймон.

Он протягивает руку и кладёт мне на плечо.

— Не дай ей запудрить тебе мозги. Она сбросит твои настройки по умолчанию.

Я молчу.

Потому что в глубине души я жажду именно этого. Стереть свои настройки. Начать жизнь с чистого листа. Сбросить все программы.

Но разум не переставая шепчет: риск падения в бездну, из которой я чудом смог выбраться, недопустим.

Я смотрю на пустую сцену и чувствую, как внутри меня что-то щёлкает. Что-то необратимое.

***

Буквально через полчаса я отправляюсь в сторону дома.

Сегодня я дал себе время. Редкая роскошь, которую я позволяю себе, может, раз в месяц. С утра был в офисе, провёл ежедневное совещание — сухие цифры, бесконечные отчёты, лица людей, которых я видел сотни раз, — и на этом моё рабочее время закончено.

По пути домой решаю заехать к отцу за документами. Я сворачиваю на подъездную дорожку к его вилле в Бруклине.

Тому самому месту.

Здесь прошло моё детство. Каждый камень, каждое дерево, каждый поворот лестницы хранят в себе эхо шагов, которые я пытался забыть. Теперь я здесь редкий гость. Можно было бы сослаться на усталость или нехватку времени, но правда в том, что меня сюда не тянет. Наверное, я просто избегаю этого места. Прихожу только ради отца или по рабочим вопросам — и каждый раз чувствую, как внутри поднимается вязкое сопротивление, которое приходится подавлять.

Я паркуюсь, выхожу из машины и поднимаюсь к двери.

Звоню в дверь.

Пальцы сами находят кнопку, хотя я мог бы просто зайти. Но это ритуал, напоминающий мне: я пришёл, но не считаю этот дом своим. А я здесь гость.

Внутри отзывается знакомое чувство. Вязкое сопротивление поднимается из груди и оседает где-то в горле, комом, который невозможно сглотнуть. Этот дом — как окно в прошлое, в которое не хочется возвращаться.

Но здесь мой отец.

И это единственная причина, по которой я всё ещё переступаю этот порог.

Я мог бы развернуться. Уйти. И никогда больше не возвращаться. Но я здесь, потому что Ксавьер Прайс — моя семья. Как бы ни было тяжело это признавать, как бы ни давили эти стены, он — единственное, что у меня осталось.

Дверь открывается.

Передо мной стоит Мэт. Он работает у отца сколько я себя помню. Отвечает за охрану, за порядок, за дом — в целом за всё, что требует мужской руки и верного глаза. Мэт посвятил всю жизнь нашей семье. Он мне как второй отец.

Как всегда, он встречает меня приветливой улыбкой. В ней — тепло, которое не купишь за деньги.

Я протягиваю ему руку — он пожимает в ответ.

— Здравствуй, Мэт. — Я улыбаюсь, пряча за этой улыбкой наплыв воспоминаний, которые накрывают меня. — Как ты?

— Здравствуй. — Его голос звучит ровно, с той спокойной уверенностью, которая появляется только у людей, знающих своё место в мире. — Всё спокойно. Мы уже думали, ты нас не навестишь сегодня.

Я переступаю порог. Привычным движением окидываю взглядом холл, гостиную, лестницу. Будто ищу изменения. Но их нет. Этот дом застыл во времени, как музей моей собственной жизни.

— С днём рождения, Дэймон. — Мэт достаёт из кармана коробочку и вручает мне.

Я беру её, чувствуя вес бархата на ладони. Открываю.

Внутри — новые золотые запонки. Тёплый блеск металла отражает свет люстры.

Почему-то именно сейчас я вспоминаю девушку из бара, той кому пригодились мои старые. Сейчас я держу новые — как знак, что начинается что-то другое. И что сегодняшняя поломка — не случайность.

Но вмиг эта мысль кажется мне абсурдной, и я гоню её прочь. Слишком много мистики для человека, который привык опираться на факты.

— Давно ты мне их не дарил, — говорю я, закрывая коробочку. — Спасибо, Мэт. Ты всегда знаешь, когда мне нужно их обновить.

— Сколько тебя помню, ты всегда их терял или ломал. — Он усмехается, и в этой усмешке — столько лет, проведённых рядом. — Проходи. Господин Ксавьер в гостиной. Если что-то нужно — зовите. Я пока пойду проконтролирую уборку кухни.

На последнем слове он разворачивается и уходит по своим рабочим делам, оставляя меня одного в холле.

Я прохожу в гостиную.

Отец сидит в кресле у камина. Языки пламени танцуют свою бесконечную песню, отбрасывая золотистый свет на его лицо. Он смотрит на огонь умиротворённо, держа в руке бокал с виски.

Мой отец. Ксавьер Прайс.

Мужчина в расцвете сил. Его холодная уверенность видна невооружённым глазом, читается в каждом движении, в каждом взгляде. Прямая, гордая осанка — даже когда он сидит, даже когда расслаблен, даже когда никто не смотрит. Внешне мы с ним очень похожи. Те же черты лица, тот же разворот плеч, та же манера держать бокал.

Кроме глаз.

Мои — в маму. Этот оттенок серо-зеленого, я унаследовал от неё. И каждый раз, глядя в зеркало, я вижу напоминание.

На отце строгий костюм — даже сейчас, вечером, в домашней обстановке. Уже привычка, въевшаяся в кожу за десятилетия. Возраст выдают лишь лёгкие морщинки на лбу — свидетельство опыта и мудрости, которые не купить и не стереть.

Я останавливаюсь, глядя на него.

— Здравствуй, отец. — Приветствую его, продолжая стоять за его спиной.

Услышав меня, он резко оборачивается и встаёт.

— Дэймон! Ещё раз с днём рождения, сын! — Отец обнимает меня со всей родительской любовью. — Просто заглянул проведать старика или по делу? — Он жмёт мне руку и делает глоток янтарной жидкости.

— Спасибо. Я за отчётами. — Киваю в сторону второго этажа, где его кабинет.

— Всё на моём столе. Но сначала расскажи, как прошёл день?

— Праздновал в баре у Смита.

— Снова этот алкоголик. — Брови отца почти соединяются на переносице.

— У нас есть точки соприкосновения, отец. У каждого должен быть второй шанс, и ты это прекрасно знаешь.

— Ты слишком опекаешь его. Даже с баром ему помог. — Махнув рукой, он возвращается в кресло.

— У тебя ведь тоже есть ректор Эндрюс, которого ты опекаешь. — Я по-доброму усмехаюсь. — Сколько ты перевёл на прошлой неделе благотворительности Джульярдской школе?

— Это вклад в образование. — Он улыбается, прекрасно понимая, что не все средства будут освоены образовательным учреждением.

— И вклад в его карман.

— Давай остановимся. Чем ещё занимался? — уточняет он, не без подвоха.

Медленным шагом подхожу и останавливаюсь перед ним, закрывая обзор на пламя камина.

— Тебя интересует, не нашёл ли я зацепки?

— Ты и не найдёшь. — Отец не поднимает взгляд, гипнотизируя жидкость в стакане. Его настроение меняется за секунду.

— Я пошёл в тебя своей настойчивостью и найду своего брата. Так, может, не будем затрагивать эту тему?

— Он тебе не брат, а нагулянный гадёныш! О нём ты не должен был даже знать! — ударяет кулаком по подлокотнику кресла.

— В память о матери я найду его. — Остаюсь непоколебим, не выдавая эмоций, которые уже начинают приливать к моему терпению. — Если я не узнаю, что с ним всё в порядке, не успокоюсь.

— А я принципиально не успокоюсь, пока ты не оставишь это дело в покое! — цедит он сквозь сжатые зубы.

Отец редко выходит из себя. Он очень сдержанный, рассудительный и понимающий человек. Но тема поисков моего брата выводит его молниеносно. Мы снова впадаем в нашу излюбленную тему для скандала, и я решаю избежать конфликта. Хотя бы сегодня.

Резко разворачиваюсь и направляюсь к лестнице на второй этаж, игнорируя выпад отца. За спиной раздаётся грохот разбитого стекла.

Захожу в кабинет, беру папку и обращаю внимание на единственную фотографию на столе. Я и отец на фоне первого самолёта нашей теперь общей компании.

Только я и он. Больше никого. Как и было всегда.

Моя мать ушла от него — точнее будет сказать, сбежала — оставив меня, когда мне было пять лет. Через два года вернулась уже с месячным ребёнком на руках. Отец забрал его и приказал своим людям определить мальчика в другую семью. Причём так, чтобы он сам не знал, в какую именно. Отец предусмотрел вариант, если мне взбредёт в голову искать младшего брата. Так он и не будет мне врать, не зная всей информации.

Маму отец изолировал в гостевой комнате на первом этаже. Я прибегал и просил выпустить её, но он был непоколебим. Мне кажется, я до сих пор слышу её крик, находясь в этом доме. Моя мать, Сара Прайс, умерла в доме, который стал для неё тюрьмой. Из-за сильного стресса на фоне тревожности у неё случился инфаркт. Её не успели спасти.

У них с отцом были сложные отношения. И у него была весомая причина запереть маму в комнате. Но не было права доводить до такой крайности.

Мама не любила моего отца. Я — просто итог их вынужденной связи. Она изначально была подослана к нему, чтобы выкрасть чертежи разработок модернизированного самолёта.

Наша компания не только занимается созданием новых пассажирских судов. Мой отец — великий ум, которого государство хотело эксплуатировать в своих целях. Но он отказался. Поэтому был найден другой метод — подослать к нему маму, обманув его бдительность.

Я любил её всегда. Несмотря на то, что она бросила меня и играла в семью. И мне не нужно искать ей оправдания, чтобы помочь её ребёнку — моему брату.

Двадцать лет назад.

Мы сидим с отцом на полу в моей комнате. Между нами — конструктор самолёта. Детали разложены аккуратными кучками, пахнет пластиком и чуть-чуть — его одеколоном.

Я люблю этот запах. Он пахнет защитой.

Всё свободное время отец проводит со мной. Днём мы выезжаем за город, а вечерами — вот так, за хобби. Параллельно он рассказывает о своих разработках, и его глаза загораются. Я слушаю, раскрыв рот, впитывая каждое слово, и в груди разрастается что-то тёплое и огромное — гордость.

Он мой герой. Он строит самолёты. Он меняет мир.

В дверь тихо стучат. К нам проходит Мэт. У него напряжённое лицо — я замечаю это сразу, даже в свои годы учусь читать людей.

— Господин Ксавьер, на пороге гость.

Папа поднимается, подходит к Мэту и слушает его шёпот. Я вижу, как меняется его лицо. Сначала — удивление. Потом — что-то тёмное, от чего у меня холодеет внутри.

— Дэймон, подожди меня здесь.

Он уходит, не обернувшись.

Но я — тот ребёнок, которому нужно знать всё. Любой ценой. Я замираю на несколько секунд, прислушиваясь к удаляющимся шагам, а потом бесшумно выскальзываю в коридор.

Я добираюсь до парадной лестницы и прячусь за большим цветочным горшком. Сквозь резные листья я вижу, что происходит внизу, оставаясь невидимым.

Отец стоит спиной ко мне. Он загораживает гостя, но я всё равно узнаю по голосу. Мама.

— Ты серьёзно?! После всего просто берёшь и возвращаешься сюда?! — Его голос гремит так, что стены вибрируют.

— Ты не оставил мне выбора!

Голос мамы. Родной. Такой знакомый — и одновременно чужой. Я замираю. В груди что-то обрывается.

Детский плач разрезает воздух. Тонкий, надрывный.

— Ещё и притащила своего нагулянного ребёнка! — рычит отец.

— Я соблюдаю твои условия. Можешь не беспокоиться: я изъяла всё, что украла у тебя. Никакая информация не упущена. И теперь меня ищут власти! По твоей вине! — Её голос срывается. — Я потеряла всё из-за тебя! Авторитет, свободу, любимого человека! Так прими моё единственное условие. Моего сына.

Я никогда не слышала маму такой. Она всегда сдержанная. Строгая. Не показывающая эмоций. А сейчас — даже отсюда, сквозь листья, я вижу, как ей больно. Как её трясёт. Как она прижимает к себе плачущего ребёнка, будто он — последнее, что у неё осталось.

Но отца это не трогает.

— Сара, верни флешку.

Он протягивает раскрытую ладонь. Жест, который не терпит возражений.

— У меня её нет. Она у человека, который в случае чего передаст материалы куда надо. Это залог моей безопасности.

— Ты хочешь сказать, что мои многолетние разработки, из-за которых у меня настоящая война с государством, неизвестно у кого?!

Отец хватается за голову. Я вижу, как его пальцы сжимают виски — будто он пытается удержать череп от того, чтобы не раскололся.

— Ты окончательно спятила!