Доставая руками до дна

Я прерывисто дышу, вырывая последний кислород из лёгких, лишь бы удержаться за реальность. Упавшие пряди на лицо дёргаются от дыхания. Сжимаю зубы до ломящей боли в челюсти. Одной рукой нащупываю молоток в углу — готовая в случае чего обороняться.

— Я не знаю, что на меня нашло, — шепчет он, в первую очередь самому себе, и закрывает глаза. Глубоко выдыхает, окончательно пробуждая свой отбитый разум. Его руки дрожат.

Кожа от его прикосновений горит. Будто плавится, вскрывая прошлое, которое продолжает течь по венам и отравлять мою кровь. Мою жизнь.

— Пошёл вон отсюда. — Я не позволяю себе даже моргнуть, чтобы в случае чего не упустить его лишнего движения.

Линч проводит ладонью по лицу с нажимом и тянет руки ко мне — в знаке примирения.

Молниеносно поднимаю молоток. Он замирает, считывая мои намерения.

— Я разобью тебе череп, если ты не свалишь отсюда сейчас же! — рявкаю я.

— Прости меня, Ана. — Быстрым шагом уходит, больше не взглянув на меня.

Дверь закрывается с грохотом, который отдаётся ударом внутри.

В животе появляется резкое неприятное ощущение — будто его схватили леденящей рукой и сдавливают. Резко. Сильно. До боли. Я сгибаюсь пополам, хватаюсь за мусорное ведро у двери.

Внутренний голос включается мгновенно: «Ты думала, что закопала это так глубоко, что никто не найдёт. Но это будет с тобой всю твою оставшуюся жизнь».

Пытаюсь дышать. Вдох. Выдох. Но воздух не приходит — горло перекрыто спазмом. Чувствую, как подкатывает ком. Сглатываю. Раз. Два. Пытаюсь держаться. Но воспоминания уже разворачиваются новыми кадрами.

Его руки на моей талии. Его губы на моей шее. Я помню, как когда-то это казалось обыденным. Всё как у всех. А сейчас от одной только мысли моё тело одолевает дрожь.

«Ты помнишь, как ты сама этого хотела? Как ты открывалась перед ним?»

Желудок делает сальто. Резко. Болезненно. Чувствую, как желчь поднимается к горлу. Горькая. Едкая. Открываю рот — и меня выворачивает прямо в урну.

Стою согнувшись, руки дрожат. Лоб покрывается липким потом. Выпрямляюсь. Смотрю в мусорку. Внутри — то, что осталось от воспоминаний. Физическое. Реальное. Оно вышло из меня, но внутри пустота — и она не приносит облегчения.

Ноги еле держат. Я сажусь на пол, почти падая. Облокачиваюсь затылком о стену и проваливаюсь в прошлое. Обнимаю себя за плечи — готовая снова утонуть в том, от чего закрылась.

Линч своей выходкой, одним своим прикосновением распахнул все двери памяти настежь.

Семь лет назад.

— Риана, повтори, что ты сказала? — Хлоя упирается локтями в стол и наклоняется ближе ко мне, чтобы никто из посетителей кафе её не услышал.

— Я говорю: Генри мне скандал устроит, если я соглашусь на свидание с этим парнем. Это ведь измена.

Пью ягодный смузи и смотрю в сторону симпатичного парня, который пару минут назад подходил знакомиться. А я, мягко говоря, послала его.

— Какая измена? Какой Генри? — щурится, будто хочет прочитать мои мысли.

Я не понимаю реакции Хлои на мои слова, но она явно в недоумении.

— Что за вопросы? Мой опекун, — напоминаю ей. Вопросы кажутся мне глупыми.

— Не понимаю, что к чему, — прикладывает пальцы к вискам и продолжает смотреть на меня как на ненормальную. — Твои слова заставляют меня думать о недопустимом.

— Ну как ты не понимаешь? Это обычная ситуация, когда люди вместе.

— Не может быть. — Она смотрит по сторонам и пододвигается ещё ближе. — В каком смысле вместе? Он тебе в отцы годится, — шепчет подруга.

— Мы обычная семья, Хлоя. У нас всё как у всех. Просто я озвучила тебе то, о чём молчат. Ты же моя подруга, и я …

— Стоп! — коротко мотает головой, словно от наваждения. — Ты хочешь сказать, что тебя и Генри связывает любовная связь? — Её шок и страх передаются мне за доли секунды.

«Стоп» происходит в моей жизни прямо здесь и сейчас. Я рассказываю Хлое всё, а она открывает мне глаза на то, что со мной происходит. Я — как слепой котёнок, который вдруг начал видеть вокруг ясно и отчётливо.

Сперва я отказывалась принимать её объяснения, пыталась сопротивляться. Но через полчаса разговоров поняла: моя голова полностью обработана Линчем. И то самое главное его наставление изо дня в день — «счастье любит тишину» — развеялось как туман, оставляя передо мной истинную картину.

Мой порок — я очень похожа внешне на маму. Генри так отзывался о ней, так ценил её, что влюбился в меня. Я действительно считала, что у нас отношения как в каждой среднестатистической семье. Когда я спела свою первую песню в начальной школе, этот подонок увидел во мне будущую версию мамы.

И у него встал.

Он — мой первый мужчина.

Этот продуманный ублюдок спродюсировал наши отношения. Линч менял мои понятия постепенно. Сперва обнимал, касался, гладил. Создавал иллюзию, что это нормально, что так и надо. Потом просил, чтобы я его трогала везде.

Так мы пришли к моим двенадцати годам. Я созрела — и начались слабые проникновения. К пятнадцати годам я стала его полноценной любовницей.

И теперь каждый раз, когда приходится видеть Линча, внутри всё сжимается в тугой, ледяной комок ненависти. Он выступал в роли моего опекуна — того, кто должен защищать, но вместо этого годами вгрызался в мою психику.

Я уже не та девочка, которую Генри пытался сломать ради своей выгоды. Теперь я взрослая девушка, и моя ненависть — самая настоящая, без всяких оправданий. Он преподносил секс между нами как естественную часть отношений между почти «родственниками». Как что-то, что я должна принять. Но это всего лишь манипуляция, ложь и его грязная потребность.

От одной только мысли, что он когда-то касался меня или говорил эти слова, меня тошнит. Ненависть не просто кипит — она прожигает всё изнутри. Он больше не тот, кого я считала единственным близким. Он просто человек, которого я презираю всей душой.

***

После разговора с Хлоей я бегом направляюсь домой. Как только захожу в квартиру, сразу иду на кухню. Дрожащими руками наливаю стакан воды и пью залпом — будто хочу захлебнуться.

Никакого эффекта. Ледяная жидкость не остужает агонию внутри. Сознание горит в этом пекле.

Генри подходит сзади и кладёт руки мне на плечи. Я вздрагиваю.

— Ана? Я тебя напугал? — по голосу слышу, что он улыбается. — Извини.

— Не подходи ко мне! Больше не прикасайся, понял?! — уворачиваюсь от его рук и толкаю, отбегая на несколько метров. Поворачиваюсь к нему и отступаю, пока спиной не упираюсь в стену.

— Ты чего? — заботливо тянет ко мне руки, и они зависают в воздухе. — Я соскучился за день. Иди ко мне.

— Какой же ты больной! Ненормальный! — я даже не пытаюсь контролировать свой тон.

— Что за высказывания в моём доме? — он несколько раз моргает, не понимая моего поведения.

— А как это назвать?! — рявкаю я. Дыхание сбивается от злости на это чудовище.

— Какая муха тебя вдруг укусила?! — настороженно делает несколько шагов ко мне.

— Знатно ты промывал мне мозги столько лет, — ухмыляюсь. — Продуманный.

Он продолжает приближаться, и мозг проецирует его возможные действия. Если я не дамся по собственному желанию, он осмелится взять меня силой? Страх овладевает мной, подталкивая к безумию.

— Я сказала — не подходи ко мне! — подбегаю к столешнице, хватаю нож и прижимаю остриё к запястью. — Только подойди — и я вскрою себе вены, — сквозь сжатые зубы стараюсь достучаться до него. — Мне терять нечего, понял?!

— Ты совсем с ума сошла?!

Он делает рывок ко мне — и я разрываю кожу лезвием.

Я ищу в этом спасение для души, которая мечется и не понимает, как принять реальность.

***

Прихожу в себя в своей комнате — одна. Рука плотно перебинтована. Значит, не всё так плохо, как планировалось. Главное — получилось припугнуть его и показать серьёзность своих намерений.

Сажусь на кровать. Запястье начинает щипать под повязкой. Смотрю на свои руки. Они лежат на коленях, и я будто не узнаю их. Не узнаю себя. Внутри — безмолвная тишина. Ни одной мысли о том, что будет дальше.

Заставляю голову размышлять. Перебираю, как чётки, мысль за мыслью. И прихожу к выводу: самое страшное во всём этом — не то, что я поверила опекуну, а то, что я вела непозволительный образ жизни. Даже несмотря на то, что мне промыли голову.

Мир вокруг стал другим. Прозрачным. Я вижу все ниточки, за которые дёргал Линч. Я была грёбаной марионеткой.

«Теперь ты знаешь. Теперь ты видишь реальность. Что ты будешь с этим делать?» — спрашиваю саму себя — и мои руки начинают дрожать.

Но я не знаю ответа. Не знаю, кто я теперь. Знаю только, кем была. И это знание, пеплом, останется со мной. Но, может быть, из этого пепла можно вырастить что-то другое? Новую Риану Олсон? Только я не представляю, как это сделать.

Генри Линч — масштабный продюсер, который дал мне все блага, но взамен забрал мою душу и превратил мой внутренний мир в ад.

Я не любила его. Я думала, это обычные отношения между «родственниками». После прозрения надеялась, что кто-нибудь поможет мне от него избавиться. Но когда я сбежала в полицию, благодаря его авторитету в городе всё списали на переходный возраст и отсутствие следов насилия. Тогда я поняла: у меня нет выхода. Пока что.

Я сломленная, разбитая — но не глупая.

Генри меня не трогал с момента моей попытки суицида.

Между нами всё обговорено: он не нарушает выстроенные мной границы, а я не делаю попыток посадить его и покинуть его дом.

Линч — осторожный человек. То, что случилось сейчас, — впервые за столько лет. Когда я смогу встать на ноги, я смогу избавиться от его контроля над моей жизнью. Он ясно дал мне понять: если я уйду, он перечеркнёт моё будущее, к которому я стремлюсь, и оклевещет меня на всю страну.

Я одна. Поэтому нужно планировать каждый шаг.

После его грязных поцелуев я умываюсь с мылом. Кожу стягивает от сухости, но я тру лицо снова и снова. Наношу новый макияж. Замазываю уже проступившие синяки на руке. Переодеться нельзя — костюм выбран.

Смотрю на запястье, не отрываясь. Красные отпечатки напоминают о тех следах, которые он периодически оставлял на мне.

— Моя Ана. — Рука нежно касается моих волос, пропуская их между пальцами. — В тебе идеально всё. Моя любимая девочка.

Я привыкла к подобным словам. Генри так часто это говорит, что я не обращаю внимания. Не отрываюсь от семейной комедии, лёжа с ним в обнимку на кровати перед телевизором.

— Ана, ты меня слышишь? — настойчиво спрашивает он.

— Что? — поднимаю на него взгляд. — Засмотрелась.

— Я говорю, что очень тебя люблю. — Блеск трепета отражается в его взгляде.

— Я знаю. — Дарю ему лёгкую улыбку.

— Почему ты не говоришь в ответ, что любишь меня? — тон резко меняется, и его рука на моём предплечье сжимается.

— Я люблю тебя не меньше, чем маму и папу. И ты это знаешь, — говорю, глядя прямо в глаза. — Мама всегда говорила, что любовь не нуждается в словах.

Генри отталкивает меня на вторую половину кровати — я ударяюсь затылком о её спинку. Сам срывается с места. Не обращает внимания, что я держусь за голову и сжимаюсь от боли.

— Пока сошлюсь на твой возраст! Но больше, — обходит кровать с другой стороны и хватает меня за скулы, сильно сжимая. — Чтобы не говорила мне подобное! — отталкивает и выходит из комнаты.

Когда фильм заканчивается, на моём лице уже красуется синяк.

Сначала я не понимала его вспышек. Но ему нужны были слова о любви. То, что он не получил от моей матери, когда безответно был в нее влюблен. Это я поняла уже потом.

О какой взаимности может идти речь, если это аморально? Несмотря на промывку мозгов, я не рехнулась окончательно — чтобы влюбиться в него как в мужчину.

Кроме Элиота, все мужчины в моём окружении — либо куски похотливого мяса, либо эгоисты, действующие ради своей выгоды.

Линч, Смит. Даже взять Прайса. Я ему ясно дала понять, что не хочу участвовать в его мероприятии — он всё равно вышел на Генри.

Благодаря таким мужчинам прежней Аны больше нет. Я не позволю никому считать меня заводной куклой, которую любой может направить куда вздумается.

***

Спектакль, устроенный Линчем, и давление воспоминаний из прошлого отбивают у меня всякое желание петь все песни в честь «счастливого дня рождения». Мне нужна разрядка. Я подхожу к организатору и меняю одну песню на свою. Он молчит — знает: без этого я просто не выйду на сцену.

Крепко сжимаю микрофон.

Как всегда — куча мужчин за столиками, официанты неспешно проходят мимо, дотошно следя за порядком и желаниями гостей. Сэм сидит на своём месте вместе с тем же другом, что и вчера.

Я пою семь песен по плану Смита. Восьмую собираюсь спеть не для именинника — и не для всех этих людей.

Эту песню я пою только для себя.

Улыбка Сэма спадает, как только начинается музыка. Бросаю ему кривую усмешку и начинаю петь.

Я чувствую, как тьма внутри растёт,

Каждый вздох — это бой, сердце — треснувший лёд.

Я уже не та, кем была когда-то,

Облака грусти накрыли меня без возврата.

Боль пожирает меня изнутри,

Я больше не верю в тот свет, что горел внутри.

Я встала из пепла — но всё иное,

Я изменена, память стёрта, все теперь другое.

Каждое слово, сорвавшееся с губ, — это не звук. Это крик, который копился годами где-то под диафрагмой и теперь рвётся наружу, обдирая гортань. Глаза горят желанием выплакать кровотечение души по щекам — но слёз нет.

Музыка — единственное, что способно заткнуть этот наплыв эмоций. Врубить рубильник и погрузить сознание в тишину. Поэтому я закрываю глаза. Плотно. До последнего слова песни — как до последнего вздоха перед тем, как нырнуть с обрыва.

Когда открываю их — мир сужается до одного лица.

Я не замечаю никого, кроме него.

Незнакомец в первом ряду аплодирует мне стоя. Едва заметно улыбается — уголками губ, краешком глаз, той улыбкой, которую можно пропустить, если моргнуть. Но я не моргаю. И я вижу.

Сэм рядом краснеет от гнева — его скулы сведены, желваки играют под кожей, будто он пережёвывает собственную злость. Но я смотрю не на Сэма. Я смотрю на того, кто не сводит с меня глаз.

Сквозь его аплодисменты пробивается что-то большее, чем вежливость. Восхищение. И неизвестная мне поддержка, которая обволакивает. Каждая нота, каждый слог, который я только что выдавила из себя, были наполнены желанием спастись — выбраться из собственной шкуры, сбежать из тела, которое помнит слишком много.

А его взгляд… Он отвечает мне. Без слов.

Воздух становится плотным, как дым. Я не слышу аплодисментов — я чувствую их кожей, каждой оголённой клеткой.

Это длится на один вдох дольше положенного.

Мотнув головой, сбрасываю с себя наваждение. Резко. Решительно. Покидаю сцену, не оглядываясь. Каблуки стучат по полу в ритме, который всё ещё пульсирует у меня в висках.

Иду прямиком к бару. Молча. Смотрю на бармена сквозь стеклянную пустоту.

— Пиво. И чипсы.

Бармен не успевает оформить заказ, как Смит появляется за моей спиной, одаривая меня всем своим негодованием.

— Ты что, мерзавка, вытворяешь?! — Басы его голоса ласкают слух.

— Воу-воу, босс, выдохни! — протягиваю ему свой стакан. — Расслабься, выпей пива. Сегодня же праздник.

— Кто тебе разрешил вносить свои корректировки, бешеная?! — он выхватывает стакан из моих рук и выпивает залпом.

— Все остались довольны, — развожу руки в стороны. — Задача от руководства выполнена.

Он с грохотом ставит пустой стакан на стойку.

— В этих стенах будешь петь то, что говорю я, — наклоняется ко мне так, что я вижу, как мышцы его лица дёргаются. — Сегодня не тот репертуар для твоей страдальческой попсы, Олсон!

Теперь вспыхиваю я. Встаю с барного стула — он вынужденно делает шаг назад.

— А то что?! Заткнёшь мне рот?!

— Если надо — заткну. Не сомневайся.

Несколько секунд напряжение между нами пылает. Мы дышим друг на друга, ощущая взаимное неприятие. Смит разрывает наш контакт первым и резко уходит.

Довольная возвращаюсь за барную стойку. Отпиваю пиво из нового стакана.

— У тебя что-то случилось? — интересуется бармен.

— Ничего, Пол. Всё в порядке, — улыбаюсь своей фирменной фальшивой улыбкой.

— Ты уж прости. Я, конечно, не ценитель музыки, но твоя последняя песня была сильной. Ты как будто прожила каждое слово.

Я не прожила — а живу с этим. Эта песня отражает всю суть моего существования.

Опускаю взгляд на руку, где стёрся тональник и проступили синяки.

Как тонко. Песня будто оголила и душу, и кожу.

Внутри что-то надламывается — я чувствую, что срываюсь.

— Тебя не учили, что пытаться пробраться в голову малознакомому человеку, как минимум, некорректно? — видимо, сегодняшний день знатно пошатнул мой контроль над собой. — Парень, ты лезешь не в своё дело.

— Я не хотел тебя обидеть.

— Спасибо, Пол. Запиши пиво на счёт босса. До встречи.

Кто-то портит настроение, а кто-то пытается в этом дерьме ковыряться. Извините, но это уже без меня.

Возвращаюсь к себе, смываю всю косметику с лица. Переодеваюсь в джинсы и футболку со злым котом. Беру сумку и собираюсь на выход. Успеваю повернуться к двери, как Сэм влетает без стука. Ещё один идиот за сегодня решил, что ему дозволено заходить сюда без разрешения.

— Ты почему ещё не на сцене? Твоя пятиминутка закончилась… — Отрывает взгляд от телефона и смотрит на мой вид «а-ля я домой». — Не понял.

— На сегодня всё, босс, — скрещиваю руки.

— У тебя ещё одна грёбаная песня, Риана! Та, которую ты пропустила! — сжимает телефон в руке до побелевших костяшек.

— Голосовые связки устали. — Губы растягиваются в широкой улыбке. — Тебе стоило контролировать свой тон у бара, дорогой начальник.

— Если ты будешь меня подводить, я заставлю твою глотку работать по-другому! — переходит на крик и делает шаг в мою сторону, но его останавливает уже знакомый голос из коридора.

— Ты опять позволяешь себе орать на сотрудников.

Что за сборище мужчин-недоумков сегодня на моём квадратном метре?

Пока Сэм пытается подобрать слова для своего друга, чтобы описать весь спектр эмоций от моей очередной выходки, тот просит его выйти.

— Оставь нас. — Стоит отметить диктаторский тон. Ставлю на то, что этот парень и есть такой.

Как ни странно, Смит прислушивается.

Сверлю незнакомца взглядом, ожидая, что он поймёт и уйдёт вслед за своим другом. Здесь я решаю, кому быть, а кому нет.

— Вторгаться на чужую территорию — это перебор даже для таких, как ты, — бросаю ему для пущей убедительности в его бестактности.

Мой взгляд скользит по нему сверху вниз и возвращается к контакту с его взглядом. На нём синие джинсы и чёрное поло. Кольцо с чёрным камнем, дорогие часы на запястье. Не могу не отметить, как эффектно он сложён и дорого выглядит.

— Мы перешли на «ты»? — проходит по всему периметру комнаты, оглядываясь по сторонам. — У тебя здесь достаточно уютно.

— Здесь была комната уборщицы для всякого хлама. Не так много изменилось, чтобы я поверила в искренность твоей оценки.

— Ещё более похвально.

Подходит к криво висящему зеркалу и, недолго думая, достаёт из кармана запонку. Вдавливает её в стену, как гвоздь, выравнивая горизонт.

— Как кстати она сегодня сломалась. Ей здесь самое место, — улыбается мне в отражении.

Переключается и подходит ко мне вплотную, завершая смотрины моей норы в этом хаосе. И позволяет себе нахально разглядывать меня.

— Меня всегда умиляли веснушки. — Диктаторский тон пропадает, каждое слово наполнено лёгкостью.

— Многие считают этот кожный пигмент хуже, чем когда лицо покрыто прыщами.

— Люди мелочные. Стоит признать, в твоём случае они смягчают твой облик, который ты стараешься создать.

— Создаю облик? Я не притворяюсь и не надеваю масок.

— Стервы, которая яро ненавидит мужчин.

— Нужно мыслить шире. Может, я ненавижу людей в целом.

— Официантку защищаешь. Я знаю, что Сэм поставил ей условие её работы здесь. А вот с мужским полом у тебя блэкаут. — Наклоняет голову набок. — Заметил, что бармен тоже пострадал.

— Хм, — ухмыляюсь я в положительном ключе, подтверждая его слова. Он считывает меня полностью.

— Я даже в свою сторону чувствую презрение. Хотя это наш первый разговор один на один.

Мы молчим. И в этой тишине он продолжает всматриваться в меня так, будто читает книгу, которую я сама себе не давала открыть. А потом его глаза, как у каждого представителя противоположного пола, опускаются ниже. Я уже знаю этот маршрут. Уже готовлю внутри щит.

Но он не делает того, что я ожидаю.

Он позволяет себе схватить меня за руку — но хватка не грубая. Не требующая. Не наглая. Она — вопрос. Осторожный, будто он берёт в руки не мою ладонь, а что-то хрупкое, что может рассыпаться от лишнего усилия.

Осматривает мои синяки. Медленно. Внимательно.

Большим пальцем он поворачивает мою руку — и находит шрам на запястье. Тот самый. С того случая. Белая линия, которая пересекает вену.

— Это, надеюсь, не то, что я думаю? — его взгляд становится тяжёлым. Металлическим. В нём больше не любопытство — в нём сталь.

Я могла бы отдёрнуть руку. Могла бы соврать. Сказать, что порезалась стеклом, неудачно упала, кошка оцарапала. Но я устала врать. Устала подбирать слова, когда внутри — сплошное кровавое месиво.

— А что ты думаешь, видя свежие синяки и шрам от вскрытия вен? — я не убираю руку. Не вижу смысла. Пусть смотрит. Пусть знает. Мне терять уже нечего, кроме права на молчание.

Он хмурится ещё сильнее. Между бровей прорезается глубокая складка. Моя правда напрягает его — я вижу это по тому, как он сжимает челюсть, как его дыхание становится глубже, ровнее.

— Шраму не первый год, — говорит он тихо, не отпуская моей руки. — Я ещё по твоей песне понял, что у тебя не всё так гладко в жизни.

— Я не обсуждаю личное с теми, кого не знаю.

Он поднимает на меня острый взгляд. И улыбается — уголками губ, той улыбкой, которая не обещает лёгкости, но обещает честность.

— Дэймон.

Пауза.

— Думаешь, представился, и…

Я осекаюсь.

Замираю.

Потому что он осторожно проводит пальцем по моему шраму — вдоль белой линии, от края до края. Нежно. Медленно. Так, будто пытается стереть эту память с моей кожи кончиками пальцев. И продолжает изучать мою руку, не поднимая глаз.

А по моей спине пробегают мурашки.

Тысячи маленьких искр, которые зажигаются там, где его палец касается моего шрама. Ощущение новое. Незнакомое. Я впервые чувствую что-то подобное — и это не про страх, не про холод, не про желание сбежать.

Эти мурашки — не такие, как от Генри.

Они другие.

Будто моё тело впервые не просит защиты. Будто оно говорит: «Этому можно довериться».

Перед глазами всплывают кадры. Мы с Генри в душе. Мы с Генри в бассейне. Мы с Генри… Генри. Генри!

Презрение к себе накатывает с каждым воспоминанием — всё тяжелее, всё горячее. Всё тело горит, протестуя, будто память оставила ожоги прямо под кожей. Но там, где Дэймон прикасался ко мне, этого пламени нет. Напротив — кажется, будто он остужает внутренний жар, гасит пожар, который я уже привыкла считать частью себя.

Я хочу проверить…

Посмотреть на мужчину как на кусок мяса? Нет, это не про меня. Дэймон вызывает интерес другого сорта — не голодный, а изучающий.

Я хочу проверить, не совсем ли я сломана. Может, хотя бы на физическом уровне ещё есть шанс на исцеление?

— Риана? Тебе точно не нужна помощь?

Его голос вспарывает тишину, разрезает клубок моих мыслей. Он отпускает мою руку. Делает шаг назад. Предоставляет мне пространство — целую пропасть, которую я не просила.

И в груди — острый укол разочарования.

Без согласия разума, без паузы на сомнение, приходит мысль. Смелая. Глупая. Отчаянная.

— Поцелуй.

Голос звучит отстранённо, будто я читаю чужую реплику со сцены, глядя в зал пустыми глазами.

— Что? — брови Дэймона взлетают вверх. В его голосе — удивление пополам с недоверием.

— Просто поцелуй меня.

Слова пробуждают во мне противоречивые чувства. Одна половина кричит: «Что ты творишь?», другая — затаила дыхание и ждёт.

Дэймон делает шаг. Возвращается в моё поле — и мне становится легче дышать. Будто он — глоток холодной воды в агонии.

Он медленно приближается. Медленно, чертовски медленно, будто давая мне шанс передумать на каждом миллиметре расстояния. Его губы едва касаются моих — легче шепота, легче обещания.