Доставая руками до дна

Серо-зелёные глаза прожигают насквозь, и я чувствую, как внутри всё переворачивается.

— Прайс? — выдыхаю я.

Дэймон Прайс. Тот самый Дэймон Прайс. Человек, чьё имя у всех на слуху. Как же я сразу не поняла.

Он слишком нежно снимает мою руку со своего локтя — движение плавное, почти ласковое — и подносит её к губам. Я чувствую тепло его дыхания на своей коже, а затем — короткое, едва уловимое прикосновение губ к моим пальцам.

Дэймон подмигивает. Один короткий, дерзкий жест, от которого у меня подкашиваются колени.

И уходит. Окончательно. На этот раз не оборачиваясь.

Я стою посреди коридора, глядя ему вслед, и чувствую, как внутри меня загорается дичайший, почти болезненный интерес.

Так вот ты кто.

Я ухмыляюсь своим мыслям и сдаюсь. Сдаюсь собственному желанию, которое уже пустило корни — понаблюдать за Дэймоном Прайсом. Со стороны. Пока есть время.

Раз уж он так любезно освободил меня от вокала на сегодня, почему бы не воспользоваться этим шансом?

В зале я беру бокал шампанского с подноса первого попавшегося официанта. Искристые пузырьки танцуют в золотистой жидкости, и я делаю глоток, чувствуя, как лёгкое тепло разливается по груди.

Этот мужчина — первый, с кем мои разговоры проходят именно так. Первый, кто не требует, не ставит условий, не выдвигает ультиматумов. Линч, Смит, даже ректор — от всех я слышала только требования. Ты должна. Тебе нужно. Сделай, иначе. А здесь… человек, с которым мы обменялись едва ли парой фраз, каким-то непостижимым образом, по собственному желанию, оказывает мне помощь. Просто так. Без просьб. Без ожиданий.

Мне кажется, о чём бы мы ни говорили — или даже молчали — между нами всегда ощущаются искры. Воздух становится плотнее, электризуется, и я чувствую это каждой клеточкой кожи. Только вот что они значат, эти искры? Я пока не понимаю.

Дэймон выходит на сцену. Уверенный, собранный, он комментирует каждый слайд презентации, и его голос льётся плавно, без запинки, без тени сомнения. Он отвечает на вопросы чётко, с лёгкой улыбкой профессионала, который знает себе цену. Я наблюдаю за лицами присутствующих — мужчины в дорогих костюмах, похожие на мешки с деньгами, перешёптываются, кивают, одобрительно хмыкают. В их взглядах читается уважение. Ни капли сомнения в его компетенции.

Кто-то из них бросает вполголоса: «Этот парень вывел компанию на новый уровень. Ничуть не уступает своему отцу». И я понимаю, что это не лесть. Это признание.

После выступления на сцену поднимается Ксавьер Прайс. Они стоят рядом — отец и сын, и теперь я вижу, насколько они похожи. Одни и те же черты лица, одинаковая линия челюсти, тот же разрез глаз. Только Дэймон чуть выше.

Я делаю ещё один глоток шампанского, не отрывая взгляда от сцены, и чувствую, как внутри зарождается что-то новое. Что-то, чему я пока не готова дать имя.

Когда Ксавьер произносит речь — плавную, весомую, наполненную мудростью человека, построившего империю, — я чувствую на себе чей-то взгляд. Поднимаю глаза и встречаюсь с серо-зелёной глубиной, которая прожигает пространство между нами, не оставляя шанса спрятаться.

Дэймон смотрит прямо на меня.

Толпа вокруг нас — просто фоновый шум. Его взгляд находит меня среди десятков лиц, и уголок его губ слегка приподнимается. Лёгкая, едва заметная улыбка — короткая, всего на секунду, но её хватает, чтобы мои губы дрогнули в ответ. Я улыбаюсь, и это происходит рефлекторно, словно моё тело уже не подчиняется рассудку.

Когда речь заканчивается, встреча считается официально завершённой. Из-за того, что несколько моих песен так и не прозвучали, вечер подходит к концу быстрее запланированного, но, кажется, никого это не беспокоит. Дэймон вместе с отцом и несколькими мужчинами из бизнес-элиты направляется в сторону лифта. Логично предположить, что их ждут переговоры по итогам презентации. Закрытые двери, крепкие рукопожатия, многомиллионные решения.

Но Дэймон не торопится за ними.

Он отделяется от группы и направляется в мою сторону. Целенаправленно. Не сворачивая. Не отводя взгляда.

Я чувствую, как женские взгляды со всех сторон впиваются мне в спину — завистливые, колючие, буравящие кожу. Десятки глаз, которые ментально раздевают меня, оценивают, прикидывают — кто эта девчонка, чтобы он свернул к ней?

Но мне плевать.

Нельзя объяснить логикой то, что происходит внутри, когда он приближается. Нельзя вписать в сухой протокол деловой встречи ту бурю, что поднимается в груди с каждым его шагом. Нельзя оправдать нашим случайным поцелуем в баре то, от чего у меня всё переворачивается — складывается, рушится и собирается заново.

Он идёт ко мне, и мир вокруг теряет резкость. Люди становятся размытыми пятнами. Звуки — гулом за стеклом.

Только он — в фокусе.

«Беги, — шепчет внутренний голос. Тот самый, что спас меня не раз. — Или останься, чтобы больше не быть прежней.»

Я не двигаюсь с места.

Дэймон останавливается передо мной — так близко, что я чувствую тепло, исходящее от него. Не касание. Не объятие. Просто его присутствие в моём личном пространстве, которое сжимается до размеров его силуэта.

Он протягивает руку. Между его пальцев появляется визитка — плотная, дорогая, с тиснением. Я беру её почти не глядя, потому что всё моё внимание приковано к его лицу — к этим глазам, которые смотрят так, будто видят меня насквозь, до самого дна, до тех слоёв, которые я сама боюсь трогать.

А затем он наклоняется к моему уху.

Его дыхание обжигает кожу. И я чувствую, как мурашки рассыпаются по шее, скатываются по плечам, бегут вниз по позвоночнику.

Моя неконтролируемая реакция на него. Та, которую не спрятать за колкостями и безразличием.

— Скинь мне дозвон. — Его голос звучит низко, почти интимно — для меня одной, в этом зале, полном людей. — Хочу пообщаться с тобой в неофициальной обстановке.

Пауза. Я чувствую, как каждое слово вибрирует в воздухе.

— Не подумай ничего лишнего, что тебя может напугать.

На последнем слове он выпрямляется. Медленно. Без спешки. Смотрит на меня ещё секунду — и я вижу в его глазах ту же бурю, что бушует внутри меня. Только он держит её под контролем.

Затем он разворачивается и уходит.

Не оборачиваясь. Туда, куда изначально держал путь — к лифту, к сделкам, к контрактам, к людям в дорогих костюмах, которые ждут его, как верные псы ждут хозяина.

А я остаюсь стоять.

С визиткой с ощутимыми буквами, которые врезаются в подушечки, пока я сжимаю её так, будто это единственное, что удерживает меня на земле.

Я смотрю ему вслед.

И впервые за долгое время не знаю, что делать дальше.

Он даёт мне право выбора. Хотя мог бы прекрасно найти мой номер у того же организатора — один звонок, одна просьба, и мой телефон оказался бы у него в руках. Но нет. Он хочет, чтобы я сделала этот шаг сама.

Моё любопытство не даёт покоя. Оно зудит под кожей, пульсирует в висках, не позволяя мысли успокоиться.

Это первый человек, рядом с которым я чувствую не холодную отстранённость, а тягу. Настоящую, почти физическую, словно между нами натянута невидимая нить, и каждый его шаг заставляет её дёргаться.

Но я знаю, чем это может обернуться.

Только бы не стать тем легкомысленным мотыльком, что слепо несётся к огню. Только бы не обжечь свои и так хрупкие, потрёпанные жизнью крылья.

Я смотрю на визитку. Один номер. Один звонок или сообщение, которое может всё изменить. И я пока не знаю, хватит ли у меня смелости его сделать.

***

По окончании мероприятия, на выходе из здания компании меня встречает Линч. И он явно не в духе. Я замечаю это сразу — по тому, как он стоит, по напряжённой линии его плеч, по холодному, ничего не выражающему лицу.

Если его лицо безэмоционально — это стопроцентная гарантия того, что он чем-то недоволен.

Мой опекун — публичная личность, и ему совершенно не на руку показывать своё второе лицо на людях. Улыбчивый филантроп, благодетель, заботливый покровитель — этот образ он лелеет годами. И сорвать маску прилюдно значит подпортить репутацию, которую он так тщательно выстраивал.

Я молча протягиваю ему костюм — заранее успела переодеться в повседневные джинсы, лёгкий топ и пальто. Он принимает его без единого слова, и я скольжу на заднее сиденье машины.

Салон пропитан его парфюмом — навязчивым, сладковато-древесным ароматом, который мгновенно душит моё приподнятое настроение. То самое настроение, что ещё минуту назад искрилось внутри после встречи с Дэймоном. Теперь оно гаснет, съёживается, как пламя свечи под порывом холодного ветра.

Я отворачиваюсь к окну и приоткрываю его, впуская внутрь прохладный вечерний воздух. Лишь бы не видеть его физиономию в зеркале заднего вида. Лишь бы дышать нормально, не чувствуя, как этот запах въедается в кожу и напоминает, кто мной управляет.

Генри задаёт стандартные вопросы:

— Как все прошло выступление?

— Все на высшем уровне. — Мой ответ сухой, лишённые эмоций. И этого достаточно, чтобы он понял: разговор окончен.

Мы едем в полной тишине до самой квартиры. Стекло по-прежнему приоткрыто, ветер треплет мои волосы, и я смотрю на проплывающие мимо огни города, думая о серо-зелёных глазах и визитке.

По сценарию я ухожу сразу к себе в комнату — ни слова, ни взгляда в сторону Линча. Только шаги по коридору, только щелчок закрывающейся двери, за которым наконец-то можно выдохнуть.

У меня сейчас одно желание — закрыться от всего мира и раствориться в прохладной воде бассейна. Чтобы остались только я и тишина.

Но моим желаниям, даже таким простым, не суждено сбыться.

Я только опускаюсь на диван и тянусь за телефоном, чтобы проверить мессенджеры перед тем, как переодеться, как вдруг раздаётся грохот — тяжёлый, грубый удар по двери, от которого, кажется, вздрагивают стены.

— Ана, открой! — Раздается искаженный яростью голос Линча.

Медленно, стараясь сохранять спокойствие, я встаю с дивана.

Во мне срабатывает инстинкт самосохранения. На всякий случай. Я быстро сканирую комнату взглядом, оценивая предметы, которые могут послужить мне оружием. Мои ставки падают на лампу на прикроватной тумбочке — тяжёлую, с керамическим основанием. Мысленно представляю, как она разбивается о его голову, и внутри меня разливается странное спокойствие.

Я открываю дверь.

Мой безразличный взгляд встречается с его яростью. Она бушует в глазах Линча, кривит его губы, напрягает каждый мускул на лице.

— Что это?! — рявкает он и швыряет мне в лицо сложенный листок.

Бумага ударяется о мою грудь и падает к ногам, белым пятном на тёмном полу. Я опускаю взгляд и вижу эмблему. Международный конкурс. Та самая заявка, которую я отправила месяц назад, даже не надеясь на ответ.

Сердце пропускает удар, а затем пускается в галоп.

Я быстро наклоняюсь, поднимаю лист и впиваюсь взглядом в строчки. Буквы плывут, но я читаю главное — своё имя в списке участников.

— Прошла... — шепчу я. — Я прошла.

Реальность отключается. В комнате больше нет Линча, нет его ярости, нет ударов по двери. Есть только я, этот листок бумаги и осознание, которое медленно, сладкой волной разливается на душе.

Я подала документы заранее — тайком. Заполнила анкету, приложила записи, отправила и забыла, убедив себя, что удача мне не улыбнется. Кастинг, ради которого я рискнула, должен был проводиться следующей зимой. Но они вызывают меня в конце лета. Сердце пропускает удар от одной только мысли — меня ждут, меня хотят услышать.

— Ты за моей спиной начала строить карьеру?! — рявкает Генри, и его пальцы впиваются в моё плечо, с силой дёргая, тряся так, что голова идёт кругом.

Резко, с холодной решимостью, срываю его руку — движение точное, без тени колебания.

— Не прикасайся. — Мой голос звучит убийственно спокойно, но в этой спокойной глубине плещется такая злость, что он замирает. — Я смотрю, ты во второй раз забываешься.

Эти слова действуют на него отрезвляюще. Он отступает на полшага, шумно выдыхает, и я вижу, как в его глазах ярость сменяется чем-то другим — притворным сожалением, липким и фальшивым.

— Ана, прости. Я увидел приглашение и... — Он запинается, отводя взгляд, а затем снова смотрит на меня с той тошнотворной нежностью, от которой у меня сводит желудок. — Боюсь тебя потерять.

Строит из себя «безопасного» человека. Заботливого опекуна, который якобы печётся о моём благополучии. Я вижу эту маску насквозь.

— Ты думаешь, я останусь в этих стенах на всю жизнь? — спрашиваю я, и в моём голосе звучит не вопрос, а утверждение.

Он проводит рукой по волосам, взъерошивая их — жест раздражения, которое он больше не пытается скрыть. Его глаза, помешанные на мне, становятся невменяемыми.

— Если ты покинешь эту квартиру, — бросает он, — я использую все рычаги, чтобы твоя карьера не состоялась, а жизнь превратилась в существование.

— Она и так похожа на существование. После твоих манипуляций, — отвечаю я тихо, но в этой тишине слышна всепоглощающая ненависть.

Я опускаю взгляд на лист, и вдруг замечаю то, от чего кровь стынет в жилах. Даты. Срок подачи анкеты на кастинг... просрочен. Письмо пришло неделю назад.

Неделю. Он молчал целую неделю.

— Срок вышел, — выдыхаю я. — Письмо пришло неделю назад, и ты молчал?!

— Тебе повезло, что я смог сдерживать себя эти дни... — Он упирается руками по обе стороны дверного проёма, закрывая мне путь. Его голос превращается в рычание, низкое, вибрирующее: — Ты. Никуда. Отсюда. Не. Съедешь. Поняла меня?!

Он рявкает последние слова мне прямо в лицо, и я чувствую его дыхание на своей коже. Но я не отворачиваюсь. Не опускаю взгляд.

Я смотрю прямо в его безумные глаза и молчу. Потому что слова — это только слова. А я уже знаю: отсюда нужно бежать. Вопрос только — как. И какой ценой.

— Ненавижу тебя, — шиплю я, и в этом слове — вся боль, вся злость, всё отчаяние.

Я разрываю лист на несколько частей — резко, не глядя, чувствуя, как бумага поддаётся моим пальцам, и бросаю обрывки ему в лицо. Они кружатся в воздухе белыми клочьями, падая к его ногам, словно снег посреди лета.

— Пойду подышу свежим воздухом, хотя бы это можно?!

Хватаю телефон, пальто, и толкаю его — сильно, неожиданно для нас обоих, заставляя отшатнуться. Он теряет равновесие на долю секунды, и этого хватает, чтобы я проскользнула мимо, выбегая в коридор.

— Ана! — летит мне в спину. — Если ты не вернёшься, я буду действовать радикально!

Я ничего не отвечаю. Оставляю его угрозы за спиной, захлопывая дверь квартиры.

Я выбегаю на улицу и только там, на холодном вечернем воздухе, понимаю: мне некуда и не к кому пойти.

Моё окружение — это только Хлоя и Элиот. Но это не те люди, кто может помочь мне противостоять опекуну. Если Линч разозлится по-настоящему, он и им испортит карьеру. Хлоя ни раз предлагала переехать к ней, но я знаю, чем это обернётся. Линч найдёт меня там. Или сделает так, что Хлоя потеряет работу.

Я не могу рисковать своими близкими. Их и так осталось слишком мало.

Сажусь на скамейку в сквере под окнами дома и запрокидываю голову, глядя на небо. Оно тёмное, глубокое, усеянное редкими звёздами, которые мерцают где-то далеко-далеко, равнодушные к моей боли.

Насколько один человек может испоганить жизнь? Иногда я задумываюсь: может ли быть хуже? И мой ответ самой себе категоричен — куда ещё хуже? Когда кажется, что дно достигнуто, Линч всегда находит способ пробить его снова.

Я громко выдыхаю, и пар белым облачком тает в прохладном воздухе. Прячу руки в карманы пальто, пытаясь согреться, и вдруг пальцы нащупывают что-то плотное, прямоугольное.

Визитка Прайса.

Та самая, которую я предусмотрительно переложила из парадного костюма. Я настолько опасаюсь одержимости Линча, что уже привыкла думать на шаг вперёд. Он вполне мог додуматься проверить карманы моей одежды после выступлений.

Я вытаскиваю визитку и смотрю на тиснёные буквы, мерцающие в тусклом свете уличного фонаря.

Дэймон Прайс.

Я сжимаю визитку в ладони и чувствую, как холодный картон нагревается от моего тепла.

Мне ведь уже нечего терять, правда?

Всё, что у меня было — отняли. Всё, чем я дорожила — превратили в рычаги давления.

Так почему бы не рискнуть сегодня? Почему бы не прислушаться к внутреннему голосу, который настойчиво шепчет: «Сделай хоть что-то. Докажи себе, что не все мужчины — подонки. Докажи, что ты ещё жива.»

Вбиваю номер с визитки на телефоне. Один гудок. Второй. Я скидываю до того, как он успевает ответить, — просто чтобы проверить, просто чтобы дать себе шанс передумать.

Но он перезванивает через пару секунд.

— Думал, ты всё-таки решила со мной не знакомиться дальше, — раздаётся в трубке его голос. Низкий, бархатистый, с лёгкой хрипотцой, от которой внутри что-то ёкает. Подпрыгивает и замирает где-то в горле.

— Я скину адрес, забери меня, — говорю я твёрдо, не позволяя голосу дрогнуть. И сбрасываю звонок, прежде чем он успевает ответить.

Сердце колотится где-то в горле, неровными ударами. Я кладу руку на грудь, пытаясь успокоить его — и пальцы натыкаются на кулон. Тонкий, тёплый металл под подушечками.

«Мам, пап... Дайте знак, правильно ли я делаю?»

***

Ровно через пятнадцать минут к скверу подъезжает чёрный, затонированный Rolls-Royce. Он появляется из-за поворота бесшумно, словно хищник, вышедший на охоту, и не оставляет ни малейших сомнений в том, кто именно в нем.

Дэймон выходит с пассажирского места — небрежно, уверенно, словно вся вселенная подчинена его ритму. На нём всё тот же костюм, что был на мероприятии: безупречно сидящий, дорогой, подчёркивающий ширину его плеч и стать. В сочетании с его тёмными волосами, пронзительным взглядом и лёгкой полуулыбкой он создаёт образ — демонический, притягательный, опасный. Его имя играет с ним в унисон.

Он подходит ко мне.

— Не передумала ещё? — спрашивает он. Ненастойчиво. Без давления.

Я поднимаюсь со скамейки и смотрю ему в глаза, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствую себя на самом деле.

— Имей в виду, несколько человек в курсе, что я с тобой, — выдумываю я на ходу. Пусть знает, что за меня есть кому вступиться. Хотя бы теоретически.

Он смеётся. Искренне, тепло, как-то по-доброму, отчего его демонический образ на мгновение рассыпается, обнажая что-то настоящее.

— Если бы я был маньяком-убийцей, — говорит он, всё ещё улыбаясь, — тогда точно не забирал бы тебя под окнами твоего же дома. К сожалению или к счастью, меня многие знают в городе. Думаю, твой опекун — не исключение.

Я поднимаю глаза вверх, туда, где тёмным силуэтом высится дом. Я уверена: Генри с высоты птичьего полёта наблюдает за мной. Сжимает кулаки, скрипит зубами. Мне не нужно видеть его лица, чтобы знать это.

— Ты уже обо мне навёл справки? — у меня вырывается смешок, нервный, но искренний. — Раз знаешь, что я живу с опекуном.

— Сэм рассказал, — пожимает он плечами, словно это самая естественная вещь в мире. И протягивает мне руку — открытый жест, приглашение. — Ну что, вперёд?

Я смотрю на его ладонь. Мгновение колеблюсь. А затем игнорирую её.

Прохожу мимо него к машине, открываю дверь и скольжу на пассажирское сиденье. Гордая. Непокорная. Привыкшая никому не доверять.

Но внутри я чувствую: это неправильно. Именно с ним я не хочу быть в том образе, который создала много лет назад, — колючей, закрытой, недоверчивой. С ним мне хочется быть другой. Настоящей. Но сначала я хочу разобраться в этом.

Мы выезжаем из-под тени дома, и я смотрю в боковое зеркало, как огни моей клетки постепенно исчезают за поворотом.

Я уезжаю с Прайсом, не представляя, чем обернётся эта встреча. И как сильно она перевернёт мою жизнь.

Глава 6

Дэймон Прайс

Я тону в твоих глазах — и, сам того не понимая, ищу в этом спасение.

***

После того, что случилось между мной и Оливией, я поставил крест на отношениях. Точнее, на том, что люди называют «отношениями» — с обязательствами, планами на совместное будущее и этим ощущением, что ты кому-то должен своё время, свои мысли, свою душу. Больше я не связываю себя ни с кем. Ни на эмоциональном, ни на каком другом уровне.

Но Олсон... Риана Олсон — совсем другая история.

С её строптивостью, с её излишней прямолинейностью она приковывает к себе внимание, даже не прикладывая к этому усилий. Эмоции держать девчонка не умеет — они плещутся в её глазах, кривят губы, дрожат в голосе, даже когда она пытается казаться равнодушной. И это подкупает.

Её просьба о поцелуе в баре и то, как она вела себя после — холодно, отстранённо, словно ничего не произошло, — дали мне понять: об отношениях она и думать не хочет. Ей нужно что-то другое. Свобода. Лёгкость.

И это как раз то, что мне подходит.

Сейчас она сидит рядом на пассажирском сиденье, и я наконец могу спокойно, не торопясь, рассмотреть эту девушку детально. Ангельская внешность бросается в глаза сразу. Нежное лицо, обрамлённое светлыми волосами, которые мягко спадают на плечи, придавая ей хрупкость и лёгкость. Голубые глаза — ясные, глубокие, как горное озеро, в котором хочется утонуть. Пухлые губы с мягким естественным румянцем, словно созданные для поцелуев.

Но за этой внешней невинностью, за этим хрупким фасадом скрывается нечто большее. Что-то ярое, дикое, непокорное. Я чувствую это каждой клеткой.

Риана смотрит в окно на мелькающие огни улицы. Она не скована внешне — сидит свободно, расслабленно, но я вижу, как задумчиво её лицо. Она здесь, но где-то глубоко внутри — в своих мыслях, в своих стенах, которые она выстроила вокруг себя.

Мы подъезжаем к ресторану «Minstons» — месту, которое я выбрал не случайно. Высокая деревянная дверь с металлическими вставками, небольшим навесом и витражами, на которых изображены нотные станы и музыкальные инструменты. Окна украшены декоративными рамами, а у входа висят плакаты с афишами живых выступлений. Здесь пахнет деревом, дорогим табаком и искусством.

Как только двигатель затихает, Риана подает голос.

— Всё по классике? — в тоне — ирония, которая уже успела стать родной.

Я поворачиваюсь к ней. В полумраке салона её глаза блестят — настороженные, изучающие, но уже не чужие.

— А ты против? — Пауза. — Перекусим и послушаем вокал под скрипку.

Её правая бровь медленно ползёт вверх. Маленькая реакция — едва уловимая, но я замечаю. Я замечаю в ней всё.

— Это единственное место, где я знаю, что есть живая музыка под сопровождение скрипки, — поясняю я, чтобы она не искала подвох там, где его нет. Чтобы знала: это не случайность. Ничего в последние дни не было случайностью.

— Почему именно скрипка?

В голосе проскальзывает подозрительность. Но она уже знает ответ.

— У тебя татуировка скрипки за ухом, — мой голос невольно становится ниже. Я сам чувствую, как он меняется, когда я вспоминаю. — Ты забыла, как я прикусил твою мочку в баре?

Воздух в машине густеет.

Я вижу это — тот вечер всплывает перед глазами. И я сам начинаю плыть от этого воспоминания.

— В моей профессии невнимательность чужда, Риана.

Добавляю это, чтобы сбить напряжение.

Выхожу из машины и направляюсь к её двери — правила приличия, чёрт возьми, никто не отменял. Но не успеваю сделать и двух шагов, как она уже выходит сама. Уверенно. Независимо. Показывая, что не нуждается в услугах — ни в моих, ни в чьих бы то ни было.

Я смотрю на неё через крышу машины.

— Надеюсь, тебя не смущает мой образ для похода в ресторан, — голос звучит с лёгкой нервозностью. Она застёгивает верхнюю пуговицу пальто, пряча классический топ, который до этого подчёркивал грудь. — Если бы знала — приоделась.

Я смотрю на неё и вижу то, чего она, кажется, не замечает в себе сама. С её фигурой, с её статью, с тем, как она держится — она будет выглядеть презентабельно даже в мешковине. Потому что её сила не в одежде. Она — в осанке, во взгляде.

— Видимо, это смущает тебя, — я встречаю её взгляд и держу, не отпуская. — Но точно не меня.

Она замирает на секунду. Проверяет мои слова на искренность — я вижу это по лёгкому прищуру, по тому, как она всматривается в мои глаза, будто ищет там трещину. Не находит.

— Отлично.

Кивает. Одно слово — и она уже идёт вперёд. Уверенно переступает порог ресторана, будто заходит не в чужое место, а к себе домой.

Я следую за ней.

И чувствую, как аромат её духов — лёгкий, едва уловимый — остаётся в воздухе после неё. Тонкий шлейф, который манит за собой.

Мы проходим за свободный столик у окна. Как только мы опускаемся на мягкие стулья, нас сразу окутывает приглушённый свет, запах дорогой еды и дерева.

Музыка на фоне придаёт этому месту особенное умиротворение. Всё внимание Олсон приковано к скрипачу.

Я молчу, не мешая ей наслаждаться моментом. На сцене парень исполняет композицию, и я сразу узнаю её — Фриц Крейслер, «Муки любви». Знаю, я технарь до мозга костей, но в музыке разбираюсь лучше, чем многие думают. Это одна из тех вещей, которые я не афиширую, но которые составляют часть меня.