Доставая руками до дна

Риана облокачивается на спинку стула, чуть наклоняет голову влево, и я вижу, как она расслабляется. Плечи опускаются. И на её губах появляется лёгкая, почти незаметная улыбка.

Она будто не здесь. Она где-то там, где струны издают свой настоящий голос, где музыка становится воздухом, которым она дышит.

Скрипач берёт высокую ноту — чистую, пронзительную, летящую вверх, и она расплывается в широкой, открытой улыбке. Не мне — музыке. Но я всё равно чувствую этот удар под рёбрами. Неожиданный, будто кто-то невидимый коснулся моего сердца и сжал его на мгновение.

К нам подходит официант — молодой парень. Он смотрит на неё чуть ли не с открытым ртом, забыв о приличиях и субординации.

— Извините, Вы Риана Олсон? — спрашивает он, раскладывая перед нами меню, и этим вопросом нарушает наше уединение, а заодно — и правило заведения, запрещающее беспокоить гостей личными вопросами.

— Да, — отвечает она спокойно, без тени раздражения или недовольства.

Я напрягаюсь, готовый вмешаться, если потребуется. С одного моего слова этого парня могут перевести в уборщики. Я делаю глоток кофе, наблюдая за ситуацией, готовый напомнить ему, зачем он здесь стоит.

Но этого не требуется.

— Вы пели на дне открытых дверей в художественной школе, — говорит он, и в его голосе слышится искреннее восхищение. — Можете подписать нотную тетрадь моей сестре на день рождения? Как раз сегодня купил.

— Конечно, — отвечает она, и её голос звучит бодрее.

Мы делаем заказ. Когда официант приносит первую часть блюд, он передаёт тетрадь Риане. Она берёт её бережно, и начинает писать. Я замечаю, как развёрнуто она выводит пожелание для незнакомой девочки — не просто «с днём рождения», а целое послание.

За официантом подходит администратор — женщина средних лет. Она извиняется за нарушение и готовится вынести сотруднику выговор. Но Риана останавливает её мягким жестом.

— Всё в порядке, — говорит она. — Мы старые знакомые. Это моя прихоть.

Администратор колеблется, но кивает и уходит вместе с официантом, оставляя нас снова вдвоём.

Риана спокойно принимается за салат, то и дело поглядывая в сторону скрипача, который, по моим наблюдениям, скоро закончит очередную композицию. Я делаю очередной глоток кофе, наблюдая за ней.

— Да ты популярна, — говорю я, и в моём голосе звучит лёгкая усмешка. — С тобой скоро выйти нельзя будет на улицу.

Она поднимает на меня взгляд, и в её голубых глазах мелькает что-то — то ли смущение, то ли гордость, которую она пытается скрыть.

— Это редкость, — отвечает она, и в её голосе проскальзывает лёгкая грусть. — Как ты понял, на масштабных мероприятиях я не присутствую.

В отличие от меня, она не смотрит мне в глаза. Взгляд скользит по столу, по бокалу с водой, по сцене — куда угодно, только не на меня. И я пока не знаю, что это значит.

Смущение? Нежелание быть откровенной? Или привычка прятаться за полуправдой?

— Почему? — спрашиваю я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал без давления.

— Нужно закончить учёбу, чтобы идти дальше, — пожимает она плечом, но в этом жесте чувствуется напряжение.

— Как мне известно, на конкурсах участвуют без образования, если подходят по возрасту и вокальным данным. — Я делаю паузу, наблюдая за её реакцией. — Что мешает твоему опекуну продвинуть тебя выше?

Она колеблется. Я вижу, как в её голове проносится вихрь мыслей — она взвешивает, стоит ли быть откровенной, стоит ли доверять. Но спустя несколько секунд она всё же продолжает:

— Мы решили, что я сделаю упор на экзамены. Конкурсы мешают, это та ещё нагрузка. А потом уже, с более профессиональными навыками, я двинусь дальше.

— Странно, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать. Её слова вызывают во мне вопросы, нестыковки. Я не вижу в её объяснении логики.

Но она ловко уходит от продолжения — переводит тему на меня, как заправский шахматист меняет фигуру, чтобы увести партию в другое русло. Отставляет тарелку с салатом, облокачивается локтями на стол и смотрит с прищуром, от которого её голубые глаза становятся ещё выразительнее. Ещё хитрее.

— А что ты?

— А что я? — усмехаюсь я, принимая её правила. Поднимаю стакан с водой, делаю глоток, давая себе секунду на раздумье. — Я обычный инженер в авиастроении.

— Мне интересно, — она прищуривается ещё сильнее — теперь это не просто взгляд, а прицел. Она целится в меня из невидимого ружья и не промахнётся. — Почему ты так настойчиво захотел со мной познакомиться?

Я мог бы сказать что-то дежурное. Отшутиться. Перевести стрелки. Но я смотрю в её глаза и решаю: правда — лучший козырь.

— Наверное, по той же причине, по которой ты попросила, чтобы я тебя поцеловал.

Она вздрагивает.

Олсон начинает нервничать: пальцы сжимают стакан с водой чуть сильнее, чем нужно, взгляд ускользает в сторону, на сцену.

— Это было спонтанное помутнение рассудка, — произносит она, но голос звучит менее уверенно, чем ей хотелось бы.

— Ну, — я позволяю себе улыбнуться, — у меня после удара дверью тоже помутнение, видимо.

Пауза.

А потом — пара секунд тишины, в которой я вижу, как её губы дрогнули. И мы оба смеёмся. Негромко, но искренне.

— Засмеялась при мне в первый раз, — отмечаю я.

Я говорю это тихо, потому что хочу задержать этот момент. Продлить его. Чтобы сломать ещё один барьер — тот, что она выстроила вокруг себя.

— Это место расслабляет, — говорит она, и я чувствую: это не просто слова. Она действительно позволяет себе быть здесь чуточку более открытой. Чуточку настоящей. Хотя я уже понял — вести разговор, не выдавая своих истинных мыслей, Олсон умеет виртуозно.

Но я умею читать между строк.

— Рад, что угодил, — отвечаю я, и в моём голосе звучит искренность, которую я даже не пытаюсь спрятать.

Она смотрит на меня поверх стакана. Изучающе. Будто решает, верить мне или нет.

И в этом взгляде я вижу, как тает ещё один миллиметр льда.

Мы неплохо проводим время. Удивительно, но у нас находятся точки соприкосновения. Эта девушка размышляет не по годам — в ней чувствуется глубина, которая редко встречается в людях её возраста. Мы оба оказываемся людьми, желающими изменить свою жизнь до высот. Стать свободными. Независимыми. Хозяевами собственной судьбы.

Выступление подходит к концу. Скрипач кланяется под аплодисменты, и через минуту в зале начинает играть медленная минусовка фортепьянной записи.

Риана полностью сливается с музыкой. Я замечаю, как её пальцы начинают отбивать ритм по столу — в такт каждой клавише, каждому переходу. Она делает это профессионально, даже не задумываясь. Я присматриваюсь: кисть пружинит, запястье мягкое, подвижное. Она не бьёт пальцами по столу, а передаёт вес руки, словно касается настоящих клавиш. Она сама того не понимая, выдаёт ещё один факт о себе.

— Играешь на клавишах? — спрашиваю я, не скрывая любопытства.

Она поднимает на меня взгляд, и на её губах появляется лёгкая улыбка. В ней читается одобрение моей внимательности.

— Да.

— А почему тогда татуировка скрипки? — вырывается у меня. Эта девушка — ходячая загадка, и каждый новый факт только подогревает мой интерес.

Её лицо на мгновение меняется. Улыбка тускнеет.

— Моя мама играла на скрипке.

При упоминании матери она проваливается в себя. Я вижу, как её глаза темнеют, как плечи напрягаются, словно она физически ощущает тяжесть воспоминаний. Трудно не понять, как кровоточит её рана от потери родителей.

Я принимаю решение разбавить эту эмоцию. Мы собрались здесь не для того, чтобы скорбеть по прошлому.

— Не хочешь потанцевать? — предлагаю я немедля, не давая ей уйти в себя.

Она поднимает на меня взгляд — и в нём мелькает сомнение. Будто я сказал что-то на иностранном языке, которого она не ожидала услышать.

— А как же стандартный вопрос, как у всех: «Что случилось с твоей мамой?»

В её голосе — горечь, присыпанная сарказмом. Она ждала этого. Готовилась к этому. Выстроила оборону именно против этого вопроса — а я ударил с другой стороны.

Её правая рука лежит на столе. Я тянусь к ней — медленно, давая ей время отдёрнуть ладонь, если она захочет. Она не отдёргивает. Я кладу свою ладонь поверх её. Ненавязчиво. Осторожно. Кончиками пальцев чувствую её пульс — частый, неровный, выдающий всё то, что прячет лицо.

— Хотела бы сама — сказала бы. Верно? — я говорю тихо, глядя ей в глаза, не отпуская. — Я не буду давить. Ты расскажешь, когда будешь готова.

Риана смотрит на наши руки.

Её взгляд мечется между моей ладонью и моими глазами — туда-сюда, туда-сюда, будто она не может поверить. Будто ищет подвох, скрытый смысл, ловушку.

А я всматриваюсь в её черты, пытаясь изучить её ещё больше.

Совершенно другая. Не похожая на Оливию. Ни капли. В Оливии была показная лёгкость, игра. В Риане — глубина, которая затягивает. Боль, которую она носит под рёбрами, как второе сердце. Сила, которая не выставляется напоказ, но чувствуется в каждой чёртовой мелочи: в том, как она ведет себя, как мыслит, как говорит.

И это притягивает сильнее, чем я готов признать.

— Хочу, — отвечает она, и её голос выводит меня из мыслей.

Я моргаю.

Откровенно говоря — я завис на ней. Потерял нить разговора, утонул в её глазах, провалился в аквамариновую глубину, из которой не хочется выплывать.

— Что? — переспрашиваю я.

— Потанцевать с тобой, — говорит она и смеётся. Беззаботно.

И в этот момент я замечаю всё.

Ямочки на её щеках. Красивую, открытую улыбку — без защиты, без брони, просто улыбку. То, как горят её глаза, как танцуют в них отблески свечей. Даже то, как дёргаются короткие пряди, спадающие на лицо.

Я запоминаю этот момент целиком.

Таким, какой он есть.

— Тогда пойдём, — говорю я, вставая и всё ещё не отпуская её руки.

Мы выходим в центр зала. Приглушённый свет ресторана, мягкие тени на стенах, музыка, которая всё ещё звучит где-то на фоне — и она. Риана придерживается небольшого расстояния между нами, словно отмеряя безопасную дистанцию.

Я делаю шаг к ней. Без резких движений протягиваю руку — открытую ладонью вверх, без принуждения. Право выбора. Она может взять её. Может уйти.

И момент настаёт.

Она подаёт сигнал — в глазах мелькает решимость, та самая, что я видел в баре, когда она попросила поцелуй. И вот — осторожный шаг мне навстречу. Её ладонь ложится в мою.

Я переплетаю наши пальцы — настойчиво, но мягко. Чувствую, как её рука вздрагивает от моей смелости.

Мы движемся в ритме, который задаёт она. Я лишь веду — мягко, без рывков, давая ей привыкнуть к моему дыханию, к теплу, которое исходит от меня, к тому, что между нами сейчас всего несколько сантиметров.

Я жду.

Жду, когда Риана перестанет считать миллиметры между нами. Когда её ладонь, которая пока лежит на моём плече словно птица, готовая вспорхнуть в любой момент, наконец расслабится. Когда её дыхание перестанет подстраиваться под музыку и начнёт подстраиваться под меня.

И наконец — это происходит.

Её тело расслабляется. Напряжение, которое я чувствовал в каждой линии, в каждой мышце, уходит — тает, словно музыка растворила его, смыла, унесла с собой. Её пальцы скользят вверх по моей руке — медленно, изучающе, будто она читает меня кончиками пальцев. Касаются моей шеи. Ложатся на затылок.

И по моей спине пробегают мурашки.

Олсон прижимается ко мне. Я чувствую близость её дыхания. Лёгкое прикосновение её губ возле моего уха — не поцелуй, нет, просто присутствие, которое говорит громче любых слов.

Теперь мы разделяем одно пространство. Одну мелодию. Одно дыхание на двоих.

Риана прислоняется головой к моему плечу — и я чувствую, как она укрывается. От всего мира.

Я чувствую нежность её волос на своей щеке. Вдыхаю аромат — цветочные духи, смешанные с едва уловимым запахом белого шоколада.

Мы движемся в такт музыке, позволяя ей нести нас туда, где нет сомнений.

Только мы.

Только этот момент.

Я закрываю глаза и чувствую, как её пальцы чуть сжимаются на моём затылке.

Я чувствую, как Олсон искренне кайфует. Как она наслаждается каждым мгновением — каждой секундой. Этот танец становится нашей личной историей. Историей, которую мы пишем здесь и сейчас. Без черновиков. Без права на перезапись.

Музыка затихает.

Последняя нота тает в воздухе, и я на несколько секунд задерживаю её в своих объятиях. Не отпускаю. Продлеваю момент так долго, как только могу. Чувствую, как бьётся её сердце — быстро, неровно, в унисон с моим. Мы — два метронома, которые наконец настроились на одну частоту.

Но Риана медленно отстраняется. В её движениях чувствуется нерешительность — она хочет сделать шаг назад, вернуться в безопасное расстояние, восстановить границы, которые я стёр своим дыханием на её коже.

Она осекается.

Её рука взлетает к шее. Пальцы нащупывают что-то — и я чувствую натяжение. Лёгкое, но отчётливое. Металл цепляется за металл.

Наши цепочки запутались.

Мы стоим в полушаге друг от друга — смешные, нелепые, связанные тонким золотом. Случайный узел сдерживает нас, не позволяя разорвать дистанцию. Я опускаю взгляд и вижу, как прядь её светлых волос переплелась с ее кулоном, застряв в тонком звене моей цепи.

Риана морщится от боли, когда пытается дёрнуться, чтобы освободиться, — и это движение только туже затягивает узел. И я вижу, как её глаза на мгновение зажмуриваются.

— Тише, — останавливаю её шёпотом, наклоняясь ближе. — Только хуже сделаешь.

Мои пальцы медленно касаются её шеи — осторожно, почти невесомо. Олсон замирает. Каждый мускул в её теле напрягается, но она не отстраняется.

Я аккуратно распутываю прядь волос от кулона. Движение точное, бережное — будто я разминирую бомбу, а не распутываю цепочку. Затем берусь за сплетение наших цепей — тонкий металл холодит подушечки пальцев, контрастируя с теплом её кожи. Чувствую, как мои пальцы касаются её шеи снова.

Распутываю.

Освобождаю.

Но не отстраняюсь.

Я поднимаю глаза на Риану.

Её взгляд резко меняется.

Глаза начинают мельтешить из стороны в сторону. Она ищет ответ на вопрос, который пока не решается задать вслух. Она перебирает варианты, сценарии, вероятности — и не находит ни одного, который объяснил бы, почему я до сих пор стою так близко.

Почему я не отпускаю.

Почему я смотрю на неё так, будто она — единственная женщина в этом зале.

В этот момент я понимаю: она не знает, что делать с нежностью. Она привыкла к боли. К грубости. К тому, что каждое прикосновение имеет цену. Но к этому — к тому, как я смотрю на неё сейчас — она не готова.

И я вижу, как она тонет в этом непонимании.

Как ей страшно.

Как ей хочется поверить.

Я выпрямляюсь и смотрю на неё. Медленно, не торопясь, позволяя взгляду скользить от её глаз к губам, от губ к линии ключиц, и снова вверх, встречая её растерянный взгляд.

— Почему так смотришь? — не сдерживается она.

— Если бы ты меня сейчас попросила тебя поцеловать, — отвечаю я, не скрывая улыбки, — я бы с удовольствием повторил.

Она фыркает, но в этом звуке нет злости — только вызов.

— Больше я такой ошибки не совершу.

Её категоричный ответ разжигает во мне азарт. Эта девушка не собирается облегчать мне задачу.

— Ты думаешь, в наше время при первой встрече не чудят ещё хлеще? — спрашиваю я, чуть склонив голову.

— Какая мне разница до других?

Она парирует быстро, без запинки.

— А если бы я сам попросил поцелуй?