МОСТ

«и что ты ответила?» - тихо спросила Катя.

- Я сказала, что моя сестра - не политик. Она учитель и я не буду её осуждать за то, что она живёт там, где живёт.

- А он?

- А он сказал: «Подумайте» и я думаю. Всю ночь думала.

Оксана повернулась. Глаза у неё были красные - то ли от недосыпа, то ли от слёз.

- Катя, я боюсь. Боюсь потерять работу. Боюсь, что на меня напишут донос. Боюсь, что начнут травить, как травят всех, кто не кричит «Слава Украине» громче всех, но ещё больше я боюсь потерять сестру. Понимаешь? Если я публично её осужу это конец. Она мне этого не простит и я сама себе не прощу.

- Не осуждай, просто сказала Катя. - Я тоже не осуждаю. Хотя мне тоже говорят: «Ты должна ненавидеть». А я не могу.

Оксана подошла, обняла племянницу.

- Ты мудрая не по годам, Катюша. В кого ты такая?

- В маму, наверное, Катя улыбнулась краешком губ, она тоже не умеет ненавидеть. Она мне в последнем письме написала: «Язык это душа народа, но душа не может ненавидеть другую душу. Иначе она перестаёт быть душой».

- Красиво, Оксана покачала головой, и страшно. Потому что сейчас время ненависти и тех, кто не ненавидит, сминают.

- Пусть сминают, сказала Катя. - Мы всё равно не будем. Правда, тётя Оксана?

Оксана посмотрела на неё долгим взглядом. Потом кивнула.

- Правда.

Они ещё постояли немного, обнявшись. А по телевизору продолжали показывать Крым - счастливые лица, российские флаги, море цветов и диктор говорил что-то о «нарушении международного права», но Оксана уже не слушала. Она думала о сестре.

Часть 5. 16 марта

Севастополь, 16 марта 2014 года. День референдума.

Андрей Петрович Бондаренко проснулся в пятом часу утра, ещё затемно. В комнате было холодно - за ночь выстыли стены старого дома. Он лежал под одеялом и смотрел в потолок, где проступали едва заметные в предрассветных сумерках разводы от прошлогодней протечки. Анна спала рядом - дышала ровно, тихо, подложив ладонь под щёку, как в детстве. Он осторожно, стараясь не скрипеть рассохшимися половицами, встал, оделся и вышел на кухню.

За окном занимался рассвет - серый, пасмурный, без дождя. Море в бухте лежало спокойное, как зеркало. На рейде чернели силуэты кораблей - российских, теперь уже без всяких сомнений российских. Андрей постоял у окна, глядя, как медленно светлеет небо над городом. «Хороший день, подумал он. - Правильный день».

Он достал из шкафа чистую рубашку - белую, ту, что Анна берегла для особых случаев: свадеб, юбилеев, похорон. Сегодня был особый случай. Сегодня они голосовали. Не за зарплату, не за тарифы, не за очередного депутата с лживыми обещаниями. Сегодня они голосовали за Родину. За ту страну, которую он когда-то потерял и которую теперь возвращал себе - своими руками, своим сердцем, своим голосом.

Он поставил чайник, заварил чай. Сел у окна, глядя на просыпающийся город. Внизу, по Корабельному спуску, уже шли первые прохожие. Старуха в тёмном платке, придерживаясь за перила. Мужчина с российским флагом, свёрнутым в трубку. Молодая пара с ребёнком - малыш сидел у отца на плечах и вертел головой, разглядывая непривычно многолюдную улицу. Все они двигались в одном направлении - туда, где над школой номер три уже поднимали флаги.

Андрей вспомнил своего деда. Захара Трофимовича, бондаря из-под Полтавы. Тот умер в 1978-м, когда Андрей ещё курсантом был. Дед не застал ни перестройки, ни развала, ни дележа флота, но он говорил: «Россия, она, как дубовый обруч. Её согнуть трудно, сломать - почти невозможно, но если уж сломают - собрать заново сможет только мастер». Андрей тогда не очень понимал, о чём дед. Теперь - понимал. Мастер нашёлся и сейчас этот мастер - сам народ.

- Ты уже не спишь? - голос Анны вывел его из задумчивости.

Она стояла в дверях кухни, закутанная в старый махровый халат, с припухшими со сна глазами.

- Не сплю. Садись, чай горячий.

- Который час?

- Начало седьмого. Нам к восьми.

- Успеем, она села напротив, обхватила чашку ладонями. Помолчала. Потом сказала: - Андрей, мне страшно.

- Чего?

- Не знаю. Всего сразу. Что явки не будет. Что люди побоятся. Что Украина введёт войска. Что кто-нибудь устроит провокацию. Что Запад введёт санкции. Что всё это окажется сном...

- Тише, он взял её лицо в ладони, заглянул в глаза. - Всё будет хорошо. Мы этого ждали двадцать три года. Дождались. А теперь - просто пойдём и поставим галочку. Это не страшно. Это радостно.

- Ты правда так думаешь?

- Я знаю.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом улыбнулась - впервые за много дней.

Через час они вышли из дома. Утро было прохладным, но уже по-весеннему свежим. В воздухе пахло морем, мокрой листвой и чем-то ещё - едва уловимым, но отчётливым. Пахло надеждой. Или, может быть, историей. Андрей не мог подобрать слова, но знал: сегодняшний день запомнится навсегда. О нём будут рассказывать детям и внукам, о нём будут писать в учебниках, его будут показывать в документальных фильмах и он, Андрей Петрович Бондаренко, капитан второго ранга в отставке, бондарь с Корабельной стороны, он здесь. Он часть этого.

Избирательный участок располагался в школе номер три - той самой, где когда-то учился Алёша. К тому моменту, когда Андрей и Анна подошли, очередь перед входом уже растянулась метров на двести. Сотни людей - старики с палочками, женщины с цветами, мужчины с флагами, молодые семьи с детьми и ни одного хмурого лица. Люди улыбались, переговаривались, поздравляли друг друга, словно с общим днём рождения.

- Петрович! - раздался знакомый голос.

К ним протискивался Гаврилов. Он был при полном параде: отутюженный китель со всеми медалями, георгиевская ленточка на груди, в одной руке - российский флажок, в другой - термос.

- Дождались! Чтоб я помер - дождались!

- Типун тебе на язык, улыбнулась Анна. - Живи ещё сто лет.

- Сто не обещаю, а двадцать - запросто! Лишь бы на Россию посмотреть!

- А ты что, её никогда не видел? - усмехнулся Андрей.

- Видел, но то была не совсем она. То была Россия - пьяная, слабая, в девяностые. А теперь - другая. Которая за своих стоит. Которая не бросает. Такая Россия мне нужна. За такую - голосовать готов.

Очередь двигалась медленно, но никто не жаловался. Какая-то женщина раздавала домашние пирожки - «берите, не стесняйтесь, сегодня праздник!». Старик с аккордеоном наигрывал «Севастопольский вальс», и кто-то уже подпевал. Мальчишки, не понимавшие торжественности момента, играли в догонялки прямо в очереди, и никто их не одёргивал. Над толпой плыли флаги - российские, андреевские, красные знамёна Победы и в воздухе стоял тот особый гул, который бывает только в моменты большого исторического подъёма - гул тысяч голосов, сливающихся в один.

- Смотри, Анна дёрнула Андрея за рукав. это же Пётр Иванович!

Действительно, к участку медленно шёл тот самый старик-историк из пятой квартиры, которого Андрей агитировал две недели назад. Он опирался на палку, но шагал твёрдо. За ним шла его жена, тоже старенькая, в выцветшем, но аккуратном пальто.

- Пётр Иванович! - Андрей подошёл к нему. - Вы всё-таки пришли!

- Пришёл, старик остановился, перевёл дух. - Я, знаете, всю ночь не спал. Думал. А утром встал и понял: не могу не прийти. Я историк, Андрей Петрович. Я должен войти в историю. Хотя бы, как песчинка.

- Не, как песчинка, твёрдо сказал Андрей, как полноправный гражданин.

Пётр Иванович кивнул, и в его выцветших старческих глазах блеснули слёзы.

Вот и вход. Вот стол с бюллетенями. Молодая женщина в белой блузке протянула Андрею листок. Он взял его, посмотрел. Два вопроса. Первый: «Вы за воссоединение Крыма с Россией на правах субъекта Российской Федерации?» Второй: «Вы за восстановление действия Конституции Республики Крым 1992 года и за статус Крыма, как части Украины?»

Он даже не стал читать второй вопрос до конца. Взял ручку - обычную шариковую ручку, привязанную верёвочкой к столу, и аккуратно, твёрдой рукой поставил галочку в первом квадрате. Ручка немного скрипнула. Галочка получилась ровная, уверенная. Он сложил бюллетень пополам и опустил в прозрачную пластиковую урну.

Рядом Анна держала свой бюллетень. Она помедлила - Андрей видел, как дрогнула её рука. Она, преподаватель украинской литературы, гражданка Украины, мать дочери, которая сейчас в Киеве, она делала выбор. Не просто политический - экзистенциальный. Она выбирала не Россию против Украины. Она выбирала себя. Свою семью. Свой дом. Своё право жить на своей земле так, как она считает нужным.

Она поставила галочку. Первый вопрос.

- Всё? - тихо спросил Андрей.

- Всё.

Он взял её за руку, и они вышли из здания школы и тут Андрей услышал звук, который заставил его остановиться. Где-то в толпе кто-то запел. Тихо, неуверенно, но с каждым тактом всё громче:

«Россия - священная наша держава,

Россия - любимая наша страна...»

И вот уже подхватили десятки голосов. Сотни и весь двор перед школой пел гимн - ещё не своей, но уже почти своей страны. Старухи плакали. Мужчины стояли навытяжку. Гаврилов, прижав руку к сердцу, пел так громко, что срывал голос.

Анна плакала. Андрей держал её за руку и чувствовал, как по его собственным щекам текут слёзы. Он не стеснялся их. Сегодня плакали все.

- Дождались, прошептал он. - Господи, дождались.

Вечером они сидели дома, втроём с Гавриловым. Тот притащил бутылку шампанского - пыльную, с выцветшей этикеткой.

это я ещё в девяносто первом купил, пояснил он, разливая по бокалам. - Тогда, когда Союз развалили. Купил и сказал: «Открою, когда Россия вернётся в Севастополь». Двадцать три года в погребе простояла. Ждала., как и мы.

- Двадцать три года, повторила Анна. - Целая жизнь.

- Целая жизнь, согласился Гаврилов, но мы дождались.

Они выпили. Шампанское было тёплым и немного горьким - всё-таки двадцать три года в погребе не шутка, но Андрею оно показалось самым вкусным в его жизни.

По телевизору передавали первые результаты. Девяносто шесть процентов. Девяносто семь. В Севастополе - девяносто пять с половиной. Победа. Полная, безоговорочная, оглушительная.

- Завтра на могилу к матери поеду, сказал вдруг Гаврилов. - Расскажу. Что дождались. Что флаг подняли. Что Севастополь снова русский.

- Поезжай, кивнул Андрей. - Обязательно поезжай.

Анна сидела молча, глядя в окно. Там, в темноте, перемигивались огни на рейде - красные, зелёные, белые. Андрей знал, о чём она думает. О том же, о чём и он.

- Я Кате звонила, сказала она наконец, она трубку не взяла.

- Позвонит ещё, Андрей обнял её за плечи. - Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через месяц, но позвонит. Она же наша дочь.

- Наша, повторила Анна. - Только теперь она - гражданка Украины. А мы - граждане России., как мы будем жить?

-, как жили, так и будем. Границы это для политиков. А для семей - мосты.

Он не знал тогда, что говорит пророческие слова. Что через несколько лет через Керченский пролив действительно вырастет мост. Что он, Андрей Бондаренко, будет работать на этой стройке своими руками. Что этот мост станет для него не просто работой - спасением. Символом. Доказательством того, что всё было не зря.

Но это будет потом.

А сейчас было 16 марта 2014 года. День, когда Крым вернулся домой.

За окном гремели салюты. Город праздновал. Люди вышли на улицы с флагами, с цветами, с песнями и где-то в этой толпе стоял пожилой учитель истории Пётр Иванович Петров и, возможно, впервые в жизни чувствовал себя не песчинкой, а творцом истории.

И где-то в Симферополе Лариса Петровна, заведующая кафедрой, смотрела в телевизор и плакала - то ли от радости, то ли от горя.

И где-то в Киеве Оксана Игоревна сидела в тёмной кухне, обхватив голову руками.

И где-то в Донецке Алексей Бондаренко, узнав результаты, молча кивнул и сказал: «Значит, и у нас так будет».

И где-то в Киеве, на Оболони, Катя Бондаренко смотрела в телефон и не могла решиться позвонить матери.

Шестнадцатое марта. День, который изменил всё.

Часть 6. Вечер после

Севастополь, 16 марта 2014 года, вечер.

Когда салюты отгремели и толпы на площади Нахимова начали редеть, Андрей и Анна вернулись домой. Гаврилов, изрядно захмелевший от шампанского и счастья, ушёл к себе, пообещав завтра с утра ехать на кладбище к матери. Они остались вдвоём.

Анна сидела на кухне и смотрела на телефон. Весь день она ждала звонка от Кати. Или хотя бы сообщения, но телефон молчал.

- Не жди, сказал Андрей, садясь напротив. - Она, наверное, сейчас сама не своя. Ты же понимаешь, что для неё этот день - не праздник.

- Понимаю, Анна кивнула, но я всё равно жду. Я мать. Я не могу не ждать.

Андрей взял её за руку. Он знал: слова здесь не помогут. Никакие.

- Знаешь, о чём я думаю? - сказала Анна. - О нашей свадьбе. Помнишь? Мы же расписывались здесь, в Севастополе. В восемьдесят третьем. Тогда ещё был Советский Союз. Мы были молодыми, глупыми и счастливыми и нам казалось, что так будет всегда.

- Мне и сейчас так кажется, Андрей улыбнулся.

- Не обманывай. Мы оба знаем, что всё изменилось. Мы теперь - граждане другой страны. Наши дети - граждане разных стран., как мы будем жить дальше?

- День за днём, ответил Андрей, как жили, так и будем. Утром вставать, работать, любить друг друга. Что ещё остаётся?

- Ты прав, Анна вздохнула. - Просто сегодня такой день... Я думала, будет только радость. А оказалось - радость пополам с грустью.

- Так всегда бывает, сказал Андрей. - Большая радость, она, как море. Глубокая. А на глубине всегда есть место и для света, и для тени.

Они помолчали. За окном тихо шумел город - уже не празднично, а буднично. Где-то лаяла собака. Где-то плакал ребёнок. Обычные звуки мирной жизни. Только жизнь эта теперь была другой.

Анна вдруг встала и подошла к книжному шкафу. Достала старый альбом - тот самый, с фотографиями. Раскрыла на середине.

- Смотри, она показала Андрею снимок. это мы в Ялте. Девяносто второй год. Кате три года, Алёше - шесть. Мы только что узнали, что Союз распался, и поехали к морю - забыться. Помнишь?

- Помню, Андрей взял фотографию. - Катя тогда всё время плакала. Боялась медуз.

- А Алёша, наоборот, лез в воду, хотя волны были большие. Ты его еле удержал.

- Он всегда был смелым.

и сейчас смелый. Сидит где-то в окопе под Донецком. А мы тут празднуем.

- Мы не просто празднуем, твёрдо сказал Андрей. - Мы голосуем за то, чтобы он был прав. Чтобы его смелость была не напрасной. Чтобы Донбасс тоже мог вернуться домой.

Анна закрыла альбом. Посмотрела на мужа долгим взглядом.

- Ты веришь, что так будет?

- Верю.

- Откуда в тебе столько веры?

- От деда, Андрей усмехнулся. - Он говорил: «Бочка рассыхается медленно, а собирается быстро. Главное, чтобы мастер был хороший». Вот мы и мастера. Собираем свою страну. Свой дом. Свою семью.

Анна ничего не ответила. Она просто прижалась к мужу и закрыла глаза. Завтра будет новый день. Завтра будут новые заботы: работа, звонки, документы. А сегодня - просто вечер. Просто тишина. Просто двое немолодых людей, которые прошли через многое и которые верят, что всё ещё будет хорошо.

Где-то вдалеке, на рейде, прогудел корабль и этот гул был, как обещание., как клятва., как слово, которое нельзя нарушить.

Часть 7. Донецк. Эхо Крыма

Донецк, 17 марта 2014 года. Весть о результатах крымского референдума долетела до Донбасса быстро - радио, телевидение, соцсети, сарафанное радио. Девяносто шесть и семь десятых процента за воссоединение с Россией. Почти единогласно. Почти, как в советские времена, только теперь это была не фикция, а реальное волеизъявление.

Алексей узнал об этом рано утром, когда выбирался из подвала на поверхность - размяться, глотнуть свежего воздуха. У входа в Дом культуры уже собралась небольшая толпа. Люди обнимались, кричали «Ура!», кто-то размахивал российским флагом, кто-то палил в воздух из автомата - холостыми, но всё равно страшно.

- Бондарь! - к нему подбежал сияющий Витька. Правая рука у него всё ещё была на перевязи, но левой он энергично размахивал. - Ты слышал? Девяносто шесть процентов! Это же победа!

- Слышал, Алексей кивнул. - Хорошие цифры.

- Хорошие?! Да это же почти сто! Крым наш! Теперь и мы!

- Не спеши, Алексей присел на бетонный блок, заменявший лавку. - Крым это одно. А у нас всё по-другому.

- Почему по-другому? - Витька нахмурился. - Мы тоже русские. Мы тоже хотим в Россию. Почему нам нельзя?

- Потому что Крым это стратегический полуостров с флотом. А Донбасс это промышленный регион с шахтами. Разный вес. Разная логика и потом - в Крыму большинство всегда было за Россию. А у нас... - он вспомнил того мужика с украинским флагом на площади. - У нас по-разному.

- Ну и что? - Витька не унимался. - Большинство-то всё равно за! Мы же можем тоже референдум провести!

- Можем и проведём, наверное. Только чем это закончится? Крым ушёл тихо. А здесь... здесь будет война. Настоящая. С танками, с авиацией, с кровью.

Витька замолчал. Он был молодой, горячий, но не глупый. Он понимал, что Алексей прав.

- Бондарь! - раздался голос Деда. Старый афганец стоял у входа в подвал, щурясь от утреннего солнца. иди-ка сюда. Разговор есть.

Алексей поднялся, подошёл. Дед выглядел уставшим - видимо, тоже не спал всю ночь, следил за новостями.

- Что, Дед?

- Вот что, Дед закурил, выпустил дым в серое небо. - Крым проголосовал. Это хорошо. Это победа, но для нас это значит, что Киев теперь озвереет. Им нужно будет показать, что они ещё что-то могут. Что они не всё потеряли и покажут они это здесь. На нас.

- Думаешь, полезут?

- Уверен. Уже лезут. В Славянске вчера перестрелка была. Под Краматорском - блокпосты украинские ставят. Это только начало. Так что готовься, Бондарь. Скоро здесь будет жарко.

Алексей кивнул. Он и сам это чувствовал. Крымский референдум был не концом, а только началом. Для Крыма - счастливым концом. Для Донбасса - кровавым началом.

Вечером он сидел в подвале и снова писал письмо. На этот раз - отцу.

«Батя, привет.

У нас тут все обсуждают Крым. Радуются. Я тоже рад. За вас. За Севастополь. За то, что вы дождались. Маме привет передавай. Скажи, что я её люблю и что всё будет хорошо.

У нас тут, похоже, скоро начнётся. Серьёзно начнётся. Украина стягивает войска. Мы укрепляем позиции. Дед говорит - будет война. Я ему верю. Он в Афгане был, он знает.

Ты, наверное, скажешь: «Уезжай, пока не поздно». Не могу, батя. Не имею права. Если я уеду - кто здесь останется? Такие же, как я? А если все уедут - кто Донбасс защитит?

Так что я остаюсь. Не волнуйтесь за меня. Я осторожно и я не один - нас тут много. Прорвёмся.

Твой сын Алексей.

P.S. Кате, если сможешь, передай, что я её люблю. Несмотря ни на что».

Он сложил письмо, убрал в карман. Потом встал и пошёл проверять посты. Завтра будет новый день и кто знает, что он принесёт.

Часть 8. Киев. Зерно сомнения

Киев, 18 марта 2014 года. Катя сидела на подоконнике в своей комнате на Оболони и смотрела в телефон. Новости о крымском референдуме уже перестали быть сенсацией их сменили другие, ещё более тревожные: в Донецке митинги, в Луганске захваты административных зданий, в Харькове столкновения. Украина бурлила, и казалось, что ещё немного и вся страна вспыхнет, как сухой порох.

Но Катя думала не о политике. Она думала о матери.

Она представляла, как мама шла на избирательный участок., как брала бюллетень., как ставила галочку. Наверное, рука у неё дрожала - Катя знала эту мамину привычку: когда она волнуется, у неё чуть заметно дрожат пальцы и всё же она поставила эту галочку. За Россию. Против Украины. Против всего, во что верит Катя.

Или нет? Может быть, мама голосовала не против Украины, а за что-то другое? За стабильность? За будущее? За право говорить на родном языке без оглядки на Киев?

- О чём задумалась? - в комнату заглянула Оксана.

- О маме, честно ответила Катя, как ты думаешь, почему она это сделала?

Оксана подошла, села на край кровати.

- Я много об этом думала, сказала она и знаешь, что поняла? Твоя мама, она не политик. Она не думает категориями «Россия - враг, Украина - друг». Она думает категориями «мои дети, мой дом, моя работа». Она не предавала Украину, Катя. Она просто выбрала то, что для неё важнее.

Но ведь это неправильно! - Катя вскинулась. - Есть же долг перед страной! Есть патриотизм!

- Есть, согласилась Оксана, но есть и долг перед семьёй и когда эти два долга вступают в противоречие - получается трагедия. Не ты её устроила, не я, не твоя мама. Просто так сложилось.

Катя замолчала. Она вспомнила слова Олеси: «Третье - самое важное. Оставаться человеком, когда все вокруг сходят с ума». Может быть, мама и пытается оставаться человеком? Может быть, она не враг, а просто... другой человек?

- Тётя Оксана, тихо сказала она. - А если я попробую с ней поговорить? Не спорить, а просто поговорить?

- Попробуй, Оксана кивнула. - Только будь готова к тому, что она тебя не поймёт. Или ты её не поймёшь. Такое сейчас время - все друг друга не понимают.

Но ведь надо с чего-то начинать?

- Надо, Оксана вздохнула. - Обязательно надо.

Катя взяла телефон и долго смотрела на мамин номер. Потом набрала сообщение - не длинное, не обвинительное, просто: «Мама, привет., как у тебя дела?»

Ответ пришёл через минуту: «Катюша! У меня всё хорошо. А у тебя?»

«Тоже. Я скучаю».

«Я тоже скучаю. Очень».

И всё. Никакой политики. Никаких споров. Просто два человека, которые любят друг друга и не знают, как об этом сказать.

Катя отложила телефон и заплакала, но это были не злые слёзы. Это были слёзы надежды.

Часть 9. Историческая справка: Екатерина II и Крым

(Из лекции профессора Виктора Степановича Горового, 19 марта 2014 года. Восстановлено по аудиозаписи и студенческим конспектам. Лекция была прочитана в Большой аудитории Таврического национального университета, собравшей рекордное количество слушателей - более двухсот человек, многие стояли в проходах.)

...Итак, коллеги, позвольте мне сегодня, спустя три дня после референдума, вернуться к истокам. Ко дню, который можно считать днём рождения русского Крыма - 19 апреля 1783 года по новому стилю, 8 апреля по-старому. В этот день императрица Екатерина Алексеевна, которую современники называли Великой, а историки назовут позже, подписала высочайший манифест «О принятии полуострова Крымского, острова Тамани и всей Кубанской стороны под Российскую державу».

Почему я говорю об этом именно сегодня, когда ещё не остыли чернила на бюллетенях и не смолкли споры о легитимности нашего выбора? Потому что спустя двести тридцать один год Крым снова сделал свой выбор и выбор этот исторически закономерен. Более того - предопределён.

Давайте перенесёмся мысленно в конец XVIII века. Что представлял собой Крым в ту эпоху? Крымское ханство - осколок некогда могущественной Золотой Орды, вассал Османской империи, государство, живущее набегами и работорговлей. Источник постоянной, непрекращающейся угрозы для южных рубежей России. Набеги, угон людей в рабство, разорение деревень это была не просто политика, это была экономика ханства. Только за первую половину XVIII столетия, по оценкам историков, крымские татары угнали в неволю до двух миллионов русских, украинских, польских людей. Два миллиона! Вдумайтесь в эту цифру. Это население целого государства.

Главный невольничий рынок находился в Кафе - нынешней Феодосии. Там, где сейчас отдыхают курортники и играют дети, три столетия назад продавали людей. Русских женщин - в гаремы. Русских мужчин - на галеры. Русских детей - в янычары. Это была кровоточащая рана на теле России, и Екатерина, проявив государственную мудрость, твёрдость и политическую волю, решила эту рану закрыть. Навсегда.

Россия не могла терпеть эту угрозу и после двух победоносных русско-турецких войн, после Кючук-Кайнарджийского мира 1774 года, Крым был объявлен независимым от Османской империи, но независимость эта была зыбкой. В ханстве шла междоусобная борьба, турецкое влияние сохранялось, набеги продолжались. Последний крымский хан Шагин-Гирей, человек просвещённый и лояльный России, не мог удержать власть и тогда светлейший князь Григорий Потёмкин-Таврический обратился к Екатерине с историческим письмом, в котором были такие слова:

«Крым положением своим разрывает наши границы... Приобретение Крыма ни усилить, ни обогатить Вас не может, но только покой доставит... Поверьте, что Вы сим приобретением безсмертную славу получите, и такую, какой ни один государь в России ещё не имел. Сия слава проложит дорогу ещё к другой и большей славе: с Крымом достаётся и господство на Чёрном море».