МОСТ

Анатолий Шигапов

МОСТ

Предисловие

От Автора. Там, где кончаются карты

Когда мой друг, прочитав первую книгу, сказал мне: «Слушай, это очень сложно. Время скачет, ты переключаешься с одного персонажа на другого, а потом возвращаешься, и я уже забыл, что там было в прошлой главе», я не стал спорить. Я не стал объяснять, что так задумано, что в этом есть глубинный смысл и сложная драматургическая структура. Я сказал ему то, что думал на самом деле, - так, как умеют говорить только уставшие люди, которые больше не хотят никому ничего доказывать:

«Я автор. Я так вижу».

И это не поза. Это не попытка скрыть слабость текста за высокомерным заявлением. Это чистая правда. Это единственное объяснение, которое у меня есть.

Потому что, если честно, я и сам не знаю, как иначе рассказать эту историю. Я мог бы выстроить её в хронологическом порядке: вот февраль 2014-го, вот март, вот апрель, вот герои встречаются, вот разбегаются, вот воюют, вот мирятся. Это была бы удобная, линейная, понятная книга. Её можно было бы читать на пляже, не напрягаясь. Её можно было бы экранизировать, как классическую сагу о семье, но она была бы неправдой. Потому что война - она не линейна.

Война - это когда ты просыпаешься в феврале 2014-го, а думаешь о том, что случилось в декабре 2015-го. Это когда ты разговариваешь с братом в Донецке, а перед глазами стоит лицо отца в Севастополе, хотя между ними тысячи километров и линия фронта. Это когда ты идёшь по улице и слышишь не звуки мирного города, а отголоски того, что было год назад, или того, что может случиться завтра. Война - это не последовательность событий. Это какофония. Это хаос. Это одновременность миллионов жизней, которые сталкиваются друг с другом. Это когда мать в Севастополе ставит свечку за сына в Донецке, а дочь в Киеве пишет статью о том, что все они - люди, и никто из них не знает, что произойдёт через час, через день, через год. Они живут в одном времени, но в разных реальностях, и эти реальности пересекаются только в письмах, в звонках, в молитвах и - в этой книге.

И моя книга - это не хроника. Это не репортаж. Это попытка - быть может, неуклюжая, быть может, слишком личная - передать этот хаос словами. Я хотел, чтобы вы почувствовали то же, что чувствуют герои: что время не течёт, а наваливается. Что прошлое - не воспоминание, а соседняя комната, из которой доносятся голоса. Что будущее - не надежда, а страх, который живёт внутри. Что война - это не событие, а состояние и оно длится не дни и месяцы, а целые жизни.

Я не ставил перед собой цели написать документальный роман. Я не хотел делать журналистское расследование или исторический трактат. Я хотел написать книгу о людях. О том, как обычная семья, в которой были свои радости, свои ссоры, свои невысказанные обиды, вдруг оказалась в эпицентре истории. О том, как они выживали, ошибались, ненавидели, любили и пытались сохранить себя. О том, как они, сами того не желая, стали символами. Символами своей страны, своей эпохи, своей войны, но они не хотели быть символами. Они хотели просто жить и это - самое страшное и самое прекрасное в этой книге: что герои не выбирали свою судьбу. Она выбрала их.

И если эта книга кажется вам сложной, запутанной, скачущей во времени - значит, я сделал всё правильно. Потому что война - она именно такая. Она не даёт вам удобного сюжета. Она заставляет вас работать головой и сердцем одновременно. Она заставляет вас вспоминать, возвращаться, перечитывать. Она не прощает невнимательности. Она не прощает лёгкости и моя книга - тоже.

Признаюсь честно: я не писал эту книгу, следуя строгому плану. У меня не было подробного синопсиса, в котором было бы расписано, что произойдёт в каждой главе, кто, когда и кому скажет какую фразу. Я не был тем архитектором, который сначала чертит чертёж, а потом по нему строит дом. Я был скорее садовником. Я сажал семена - образы, диалоги, сцены, - а потом смотрел, как они прорастают. Некоторые семена давали сильные, красивые побеги. Некоторые уходили в сторону, вглубь, и из них вырастали неожиданные, почти неуправляемые сюжетные линии. Некоторые гибли, и я их выкапывал, чтобы не забирали свет у других и только со временем, когда я оглянулся на этот сад, я понял, что он вырос не хаотично, а по своим, внутренним законам. Законам, которые я не задавал, а только наблюдал.

Этот метод родился не из литературных теорий, а из жизни. Я заметил, что в реальности мы не воспринимаем события хронологически. Мы живём не так, как пишут учебники истории. Мы живём ассоциативно: один запах может вернуть нас в детство, одно слово - в день, когда случилось что-то важное, один взгляд - в момент, когда всё изменилось. Я хотел, чтобы книга дышала так же, как дышит наша память. Чтобы она была не линейной, а объёмной. Чтобы вы чувствовали, что находитесь не на прямой линии событий, а внутри живого, пульсирующего пространства, где прошлое, настоящее и будущее переплетены в один тугой узел.

Я писал книгу, как строят мост: не с одного берега, а сразу с двух, и иногда те, кто строил с правого берега, не видели тех, кто строил с левого. Они работали на ощупь. Они верили, что встретятся посередине и в конце концов - встретились. Так и здесь: Андрей в Севастополе строил свой мост из бетона и стали, Алексей в Донецке - из автоматных очередей и писем домой, Катя в Киеве - из слов и репортажей, Анна в университете - из лекций и надежды. Они не знали друг о друге, когда я их писал. Они существовали в параллельных реальностях, как и в жизни, но потом, когда я соединил их на страницах, оказалось, что они - части одного целого. Что их мосты сходятся в одной точке и эта точка - любовь.

Возможно, кому-то этот метод покажется странным. Возможно, кто-то скажет, что книга слишком фрагментарна, что ей не хватает цельности, но я не пытался сделать её идеальной. Я пытался сделать её живой и живое всегда немного хаотично. Оно не подчиняется строгим правилам. Оно дышит, ошибается, ищет, находит. Именно таким я хотел видеть этот текст - дышащим. Таким, в котором чувствуется пульс времени.

Этот метод неудобен. Он неряшлив. Он заставляет читателя постоянно переключаться, возвращаться назад, уточнять, кто есть кто и где мы сейчас и я понимаю, что для многих это может быть испытанием. Я слышал это от моего друга, и я слышал это от других. Они говорили: «Слишком много героев. Слишком много времени. Я теряю нить» и каждый раз я хотел ответить: «А вы попробуйте сами прожить этот год. Попробуйте одновременно быть и сыном, и отцом, и братом, и солдатом, и журналистом, и человеком, который не знает, увидит ли он завтра свою семью. Тогда вы поймёте, почему книга такая».

Но я молчал. Потому что это не их вина. Они читают книгу, а не воюют. Они хотят истории, а не реальности и они имеют на это право. А я - автор и я так вижу и я не хочу оправдываться за то, что книга требует усилий. Потому что всё, что требует усилий, - остаётся с вами надолго. А всё, что даётся легко, - забывается на следующий день. Я хочу, чтобы эта книга осталась с вами. Чтобы вы помнили её не, как приятное развлечение, а, как опыт., как прожитую вместе с героями жизнь.

Эта книга написана на русском языке, но внутри неё звучит украинский - в письмах, в диалогах, в мыслях героев. Я не переводил их на русский специально. Я оставлял их такими, какими они были, когда я их слышал в своей голове. Потому что язык - это не просто средство общения. Это часть человека. Это его память. Его боль. Его дом. Язык - это то, что остаётся, когда всё остальное отнимают. Язык - это последнее убежище и я не имел права отнимать его у своих героев.

Я часто думал о том, что язык - это не только слова. Это ещё и интонация, ритм, те слова, которые мы выбираем в самые важные моменты. Когда человек говорит на своём родном языке, он говорит не просто словами - он говорит своей сутью. Он становится более уязвимым, более настоящим и я хотел, чтобы мои герои были настоящими. Я хотел, чтобы их язык отражал их внутренний мир так же, как их поступки.

Герои этой книги говорят на разных языках. Андрей Бондаренко говорит по-русски - с севастопольским выговором, с флотскими словечками, с той особенной, чуть хрипловатой интонацией, которая бывает у людей, которые долго слушали море. Его язык - это язык человека, который привык к дисциплине, к порядку, к тому, что слова должны быть точными и весомыми. Он не тратит слов зря. Он говорит так, как будто каждое его слово - это команда на мостике подводной лодки.

Анна - по-русски и по-украински, иногда смешивает, иногда переключается, не замечая этого, потому что для неё язык - это не политика, а дыхание. Она выросла в Харькове, где языки переплетались так же естественно, как улицы старого города. Для неё переключение с одного языка на другой - это, как поворот головы: естественно, незаметно, без усилий и этот её билингвизм стал для меня одним из самых важных способов показать, что война - это не про языки, а про людей.

Алексей говорит по-русски, но в его словах иногда проскальзывают украинские слова - он вырос на Донбассе, там так говорят, там язык - это не выбор, а воздух. Он даже не замечает, когда переключается. Для него это так же естественно, как дышать и это делает его язык живым, настоящим.

Катя перешла на украинский в Киеве, под влиянием среды, а потом, когда вернулась, снова стала говорить по-русски, но с лёгким, едва заметным акцентом, который выдавал её путь. Её язык - это отражение её внутренней борьбы. Это язык человека, который ищет себя, который пробует разные идентичности, как разные платья, и не может выбрать одно.

И это тоже не совпадение. Я не делал специальных акцентов. Я просто записывал то, что слышал. Потому что, если честно, я не знаю, как ещё можно передать ту странную, почти болезненную красоту, когда два языка звучат в одном доме, когда слова переплетаются, как ветки одного дерева, когда ты вдруг понимаешь: а ведь это не два языка. Это один. Просто у него два голоса и этот голос - голос ее страны. Голос, который разрывается между «що» и «что», между «як» и «как», между «Слава Україні» и «С наступающим» и я не хочу выбирать один из них. Я хочу, чтобы они звучали вместе. Потому что это - правда. Правда о том, что границы проходят не только по карте, но и через язык и что иногда единственный способ их преодолеть - это просто говорить. Говорить, не боясь, что тебя не поймут.

Язык - это ещё и память. Когда я писал письма героев, я часто думал о том, как язык сохраняет в себе пережитое. Украинские фразы, которые появляются в речи Алексея, - это не просто слова. Это его детство, его дом, его мать. Русские фразы, которые звучат в мыслях Кати, - это её связь с отцом, с морем, с тем, что она пыталась забыть, но не смогла. Язык - это мост между прошлым и настоящим и я хотел, чтобы этот мост был виден на каждой странице.

Время в этой книге - отдельный персонаж. Оно не течёт, как река. Оно пульсирует, как сердце. Оно сжимается до нескольких дней и растягивается на годы. Оно перескакивает из четырнадцатого года в восемнадцатый и обратно. Оно заставляет героев стареть на глазах и снова становиться детьми. Оно - главный враг и главный союзник семьи Бондаренко. Оно - то, что разделяет их, и то, что в конце концов соединяет.

Иногда мне казалось, что я пишу книгу о времени. О том, как оно ломает, и о том, как оно лечит. О том, как оно стирает границы и оставляет шрамы. О том, что, в конечном счёте, время - это единственное, что у нас есть и единственное, чего мы не можем контролировать. Мы можем выбирать, как жить, но не можем выбирать, сколько. Мы можем решать, что делать, но не можем решать, когда это закончится и эта книга - о том, как герои учатся жить с этим знанием., как они перестают бояться времени и начинают его принимать.

Я часто думал о том, что время в условиях войны - это не просто часы и дни. Это нечто более плотное, более осязаемое. Война сжимает время, делает его вязким, тягучим, как мёд. Один день на фронте может длиться вечность, а год пролетает, как один миг. Герои моей книги живут в этом искажённом времени, и я хотел, чтобы читатель почувствовал это искажение. Чтобы он тоже потерял ощущение времени, как теряют его герои. Чтобы он перестал знать, где прошлое, а где настоящее.

И, может быть, именно поэтому книга скачет. Потому что я хотел, чтобы читатель почувствовал то же, что чувствуют герои: что прошлое никогда не уходит, оно живёт рядом, дышит в затылок, шепчет на ухо, напоминает о себе в самые неподходящие моменты. Что настоящее - это не точка на прямой, а толща, в которой перемешаны все слои памяти. Что будущее - не за горизонтом, а уже здесь, только мы его ещё не узнали. Что время - это не линия, а круг и мы все ходим по нему, встречая тех, кого уже потеряли, и теряя тех, кого ещё не встретили.

Один из моих героев, Андрей Петрович Бондаренко, старый подводник, часто говорит о времени, как о море. Он говорит: «Время, как океан. Иногда оно спокойное, и ты плывёшь по нему, не чувствуя сопротивления. А иногда оно поднимается, и ты борешься с волнами, не зная, выплывешь ли». Я взял эту метафору у него. Она стала для меня ключом к пониманию того, как строить книгу. Я хотел, чтобы читатель тоже плыл по этому океану - иногда спокойно, иногда с трудом преодолевая волны, но чтобы он всегда чувствовал: он не тонет. Он движется. Он живёт.

Да, я знаю, что в книге есть повторяющиеся мотивы. Одна и та же бочка, один и тот же мост, одни и те же письма, одни и те же слова «Бондаренко», «семья», «мост». Иногда я повторяю целые абзацы - чуть изменённые, но узнаваемые и я делаю это не потому, что у меня не хватало фантазии. А потому что в жизни всё повторяется. Мы возвращаемся к одним и тем же мыслям, как к старой пластинке, потому что они - самые важные. Мы произносим одни и те же слова, потому что других слов просто нет. Мы надеемся на одно и то же, потому что больше надеяться не на что.

Мы говорим одни и те же слова своим близким. Мы надеемся на одно и то же. Мы боимся одного и того же. Мы возвращаемся к одним и тем же мыслям, как к старой пластинке и война - она тоже повторяется. Снова и снова. В каждой семье, в каждом городе, в каждом сердце. Она повторяется в письмах, в звонках, в молитвах. Она повторяется в глазах, которые смотрят на нас с фотографий. Она повторяется в тишине, которая наступает после обстрела.

Повторения - это не слабость текста. Это его сила. Это способ напомнить читателю о том, что действительно важно. Когда мы читаем в сотый раз о том, что бочка - это, как семья, мы не устаём от этого. Мы начинаем чувствовать это глубже. Повторение становится ритуалом. А ритуал - это способ сохранить смысл в мире, где всё рушится. Это способ сказать: «Это важно. Это останется. Это не исчезнет».

Мне хотелось, чтобы читатель почувствовал эту цикличность. Чтобы он, как и герои, иногда уставал от повторений, но продолжал слушать. Потому что в этих повторениях - и есть правда. Правда жизни, которая не бывает оригинальной. Она бывает только настоящей. Она бывает той, в которую мы верим, даже если она звучит одинаково в сотый раз.

Я знаю, что некоторым читателям повторения могут показаться утомительными. Они могут сказать: «Я уже это читал. Зачем опять?», но я отвечу: затем, чтобы вы запомнили. Затем, чтобы вы не забыли. Затем, чтобы вы поняли: это не просто слова. Это - суть. Это - то, ради чего я писал эту книгу.

В этой книге много боли. Много страха. Много слёз, но я хочу, чтобы вы знали: главное в ней - любовь. Любовь, которая не умирает даже тогда, когда вокруг всё рушится. Любовь, которая заставляет людей писать письма через фронт. Любовь, которая помогает отцу строить мост, а сыну - воевать. Любовь, которая превращает врагов в братьев, а братьев - в друзей. Любовь, которая не спрашивает, кто прав, а кто виноват. Она просто есть. Она просто живёт. Она просто держит.

Я часто думал о том, что любовь - это единственное, что остаётся, когда всё остальное исчезает. Когда рушатся дома, когда исчезают страны, когда уходят люди, - любовь остаётся. Она может быть раненой, она может быть искалеченной, но она не исчезает. Она ждёт. Она терпит. Она надеется и герои моей книги - они тоже ждут, терпят и надеются. Они не сдаются, даже когда кажется, что надежды нет.

Я не знаю, есть ли в мире любовь, способная вылечить все раны, но я знаю, что любовь, о которой я пишу, - она настоящая. Она не идеальна. Она ранимая, она иногда слепая, она ошибается, но она - есть и этого достаточно. Этого достаточно, чтобы держаться. Этого достаточно, чтобы ждать. Этого достаточно, чтобы не сдаваться и если вы после этой книги почувствуете, что любовь - это единственное, что имеет значение, - значит, я достиг цели.

Я хочу, чтобы вы запомнили один эпизод из книги. Это момент, когда Алексей, сидя в окопе, пишет письмо своей сестре Кате. Он пишет: «Я не знаю, увидимся ли мы когда-нибудь снова, но я хочу, чтобы ты знала: я тебя люблю. Несмотря ни на что. Несмотря на войну, несмотря на расстояние, несмотря на всё». Это письмо - не просто строчки на бумаге. Это суть книги. Это тот самый мост, который они строят через всё и я хочу, чтобы вы запомнили этот мост.

Я не знаю, кто вы, мой читатель. Может быть, вы из Донецка, и вы помните обстрелы. Может быть, вы из Севастополя, и вы помните референдум. Может быть, вы из Киева, и вы помните Майдан. Может быть, вы из другого города, из другой страны, и вы просто хотите понять, что же там произошло. Кем бы вы ни были - вы уже часть этой истории. Потому что книга - это диалог и я хочу, чтобы вы в нём участвовали.

Кем бы вы ни были - спасибо, что вы взяли в руки эту книгу. Спасибо, что вы читаете её, даже если она кажется вам сложной. Спасибо, что вы даёте шанс этим людям - Бондаренко - быть услышанными. Они не идеальны. Они ошибаются. Они запутаны, но они - моя семья и я хочу, чтобы вы узнали их. Я хочу, чтобы вы не забыли их голоса, их лица, их боль. Потому что пока мы помним - они живы.

Я часто думал о том, кто будет читать эту книгу. Я представлял себе людей, которые живут по ту сторону линии фронта, и людей, которые не знают о войне ничего, кроме того, что показывают по телевизору. Я представлял себе тех, кто потерял близких, и тех, кто никогда не терял никого и я хотел, чтобы книга говорила со всеми ними. Чтобы она не делила людей на «своих» и «чужих». Чтобы она напоминала: мы все - люди.

Я хочу, чтобы после этой книги у вас осталось чувство, что вы были там. Что вы стояли на площади Нахимова вместе с Андреем. Что вы переживали вместе с Анной. Что вы воевали вместе с Алексеем. Что вы искали себя вместе с Катей. Что вы строили мост вместе со всеми ними. Что вы чувствовали ту же боль, ту же надежду, ту же любовь.

Я знаю, что эта книга не для всех. Она слишком сложная, слишком личная, слишком болезненная, но я писал её не для всех. Я писал её для тех, кто готов слушать. Для тех, кто готов чувствовать. Для тех, кто готов вспоминать и если вы - один из них, - спасибо вам. Вы - тот самый читатель, ради которого я писал.

И если когда-нибудь вы скажете: «Я не понял эту книгу», - я отвечу вам то же, что сказал своему другу:

«Я автор. Я так вижу».

Но, может быть, я добавлю ещё одну фразу:

«Я так чувствую».

Потому что эта книга - не о том, как правильно. Она о том, как по-настоящему. Она о том, как мы живём, когда мир рушится. О том, как мы держимся друг за друга, когда нет никакой надежды. О том, как мы строим мосты, когда все вокруг строят стены и если вы это почувствовали - значит, я сделал свою работу.

Анатолий Шигапов

КНИГА ПЕРВАЯ: РУССКИЙ МОСТ

Глава 1. Оттепель

Часть 1. Мастерская

Запах сухого дуба и старого лака это был первый запах его детства. Ещё до моря, до казармы, до дизельной вони подводной лодки - была мастерская. Отцовская, а теперь его.

Андрей Петрович Бондаренко провёл ладонью по шершавой доске. Дуб был старый, выдержанный, ещё крымский, из-под Бахчисарая. Такой дуб не трескается в жару и не гниёт в сырость. Если с ним по-человечески - он тебя переживёт.

За окном мастерской, притулившейся к склону Корабельной стороны, висел севастопольский февраль - мокрый, ветреный, с рваными облаками над бухтой. С утра сыпанул снег, а к обеду уже растаял, оставив на брусчатке грязные лужи. Город жил своей обычной зимней жизнью: кричали чайки, гудели катера на рейде, ветер посвистывал в снастях. Обычный день. Почти обычный.

Бочка, которую Андрей чинил уже вторую неделю, была особенной. Её привезли из Массандры инвентарь ещё дореволюционный. В таких бочках выдерживали мускат для царского стола. Потом - для советского. Потом - для иностранных делегаций. А теперь бочка рассохлась, и виноделы попросили старого Бондаренко: «Петрович, спасай. Она ещё послужит».

Андрей заменил две клёпки, теперь подгонял обручи. Работа тонкая, почти ювелирная. Поспешишь - дуб треснет, и тогда всю бочку насмарку. Будешь слишком осторожничать - обруч не сядет плотно, даст течь. Нужно чувство металла и дерева, чувство меры.

Дед его, Захар Бондаренко, говорил когда-то: «Бочка, Андрюша, это, как держава. Клёпки - земли, обручи - закон и порядок. Одна клёпка выпадет и всё развалится. А обруч перетянешь - дерево лопнет. Надо с умом». Дед был бондарем потомственным, из-под Полтавы. В Крым перебрался ещё в двадцатых, когда в селе от тифа вымерло пол-улицы. Здесь и осел, здесь и сына вырастил - Петра, отца Андрея.

Радио в углу мастерской тихо бормотало. «Маяк» передавал что-то про рост промышленного производства, про какую-то Олимпиаду в Сочи. Андрей слушал вполуха. Потом начался выпуск новостей, и он насторожился.

«...Ситуация в Киеве продолжает обостряться. Столкновения на Майдане Незалежности перешли в острую фазу. Сообщается о применении огнестрельного оружия...»

Андрей отложил молоток, вытер руки ветошью и подошёл к приёмнику. Покрутил ручку громкости.

«...По предварительным данным, в результате столкновений погибли несколько десятков человек. Лидеры оппозиции обвиняют власти в силовом разгоне протестующих...»

- Доигрались, сказал он вполголоса.

За окном продолжали кричать чайки. Ветер трепал выцветший флаг Андреевского креста на соседском балконе - сосед, отставной мичман, держал флаг круглый год, невзирая на насмешки курортников. Солнце ненадолго выглянуло из-за туч, блеснуло по мокрой черепице, и снова скрылось.

Андрей прошёл в угол мастерской, где под брезентом хранились старые вещи. Откинул край. Под брезентом - деревянный сундук с облезшей краской. Он открыл его. Сверху лежал китель, аккуратно сложенный, пересыпанный нафталиновыми шариками. Погоны капитана второго ранга. Кортик в ножнах. Флотские ремни.

Он не открывал сундук уже года два, но сегодня зачем-то полез.

Пальцы сами нащупали альбом с фотографиями. Он достал его, раскрыл на середине. Снимок 1990 года: Северный флот, экипаж атомной подводной лодки К-119 «Воронеж». Молодые лица, форма, море за спиной. Вот он сам - тридцатипятилетний, подтянутый, с лейтенантскими звёздами на погонах. Рядом - друзья, товарищи. Половины из них он уже не видел. Кто-то уволился, кто-то уехал, кто-то спился в девяностые.

А подводная лодка К-119... Её разрезали на металлолом. Американцы дали денег, украинские власти подписали бумаги, и атомоход, прослуживший всего пятнадцать лет, пошёл под газовый резак.

Андрей помнил тот день, когда узнал. Он тогда уже был в Севастополе, служил в штабе Черноморского флота. Пришёл домой, сел у окна и молчал до ночи. Анна пыталась расспрашивать - он не отвечал. А потом сказал только одно: «Родину распродают».

Сейчас он сидел над старыми фотографиями и думал о том же. Киев горит. Майдан беснуется и кто бы ни победил в этой драке - флоту от этого лучше не станет. Флот всегда был разменной монетой.

Радио продолжало бубнить. Андрей выключил его.

В мастерской стало тихо. Только ветер посвистывал в щелях, да чайки кричали над бухтой.

Он вернулся к бочке, взял молоток, но работать уже не мог - мысли разбегались. Тогда он надел старую флотскую бушлатную куртку, вышел на улицу, закурил.

С Корабельной стороны открывался вид на Севастопольскую бухту. Серые воды, серые корабли у причалов, серое небо. На рейде стоял флагман - гвардейский ракетный крейсер «Москва». Андрей знал этот корабль ещё по прежней службе. Знал многих офицеров. Знал, о чём они сейчас говорят в кают-компании.

Телефон в кармане завибрировал. Анна.

- Ты где? - голос жены был встревоженным.

- В мастерской. А что?

- Ты новости смотрел?

- Слушал.

- Андрей... там страшное творится. Люди гибнут.

- Знаю.

- Ты домой скоро?

- Скоро. Закончу кое-что и приду.

Он убрал телефон, докурил сигарету, бросил окурок в жестяную банку у двери. Посмотрел ещё раз на бухту, на крейсер «Москва», на низкие облака.